Слепые живут на ощупь

*** — Камиллу Макколей можно разместить ближе к Рэйчел Вериндер, — Кидман постукивает костяшками возле фото, словно не решается прикоснуться к мертвой даже на картинке. — Они снимались для одного журнала с разницей в несколько месяцев. От входа раздается деликатный стук, и все трое оборачиваются синхронно, больше от удивления. В управлении никому и в голову не придет предупреждать, прежде чем вламываться в кабинет. — Нечасто можно увидеть тебя здесь, — хмыкает Себастьян, подходя ближе. Беккет пожимает протянутую ладонь; несмотря на годы совместной работы, мягкость и безвольность его рукопожатия непривычны до сих пор. — У вас же завал, — он говорит не слишком приязненно. — Двое серийных за раз. Можете официально гонять танатологов зазря. Себастьян усмехается; нелюбовь судмедэкспертов к появлению в участке уже давно стала байкой. — Пойдем покурим? — Беккет для наглядности постукивает костяшками по нагрудному карману. Себастьян бросает взгляд на доску позади; вопросительно застывшую на периферии Кидман. За грудиной приятное ощущение взбудораженности — так, наверное, чувствует себя собака, взявшая след. Выпадать из рабочего процесса не хочется. Да и курить, честно говоря, тоже — странное ощущение. Непривычное. — Нет, не могу сейчас, — он качает головой. Оборачивается на шум позади. Джозеф, перекладывающий бумаги на коленях, смотрит на него удивленно; руки замирают над страницей. А потом уголки губ приподнимаются с едва заметным ободрением — не знай Себастьян его десять лет, и не заметил бы. Беккет неловко прокашливается. — Тогда здесь скажу, — дожидается, пока он переведет взгляд обратно. Продолжает неловко. — Тебя завтра отправляют в Игл-Крик. Себастьян хмурится, стараясь осознать. Беккет явно чувствует себя неуютно: взгляд его постоянно сползает куда-то за плечо. — Забрать какие-то материалы по делу или что-то вроде того, — он скованно пожимает плечами. — Не знаю толком. Тебя Джим потом должен вызвать и дать разнарядку. — На сколько? Себастьян бездумно скрещивает руки на груди. Новость выбивает из колеи. Не было никаких предпосылок; даже мысли не возникало, что придется спешно уезжать из города. У него есть планы, черт возьми. Он обещал заскочить на студию к Стефано, там как раз будет модель, близко контактировавшая с последней убитой — Кидман так и не удалось ее разговорить. Хотел этим вечером заглянуть на кофе — поворчать о не движущемся деле, потравить байки, послушать ответные истории. — Без понятия, — Беккет сочувственно щурит глаза. Себастьян устало прижимает пальцы к переносице. Ощущение правильности последних дней — даже недель, все труднее себе врать — успокаивающее, предательское, осыпается гнилой штукатуркой. — Почему в такой спешке? — спрашивает самое важное, чего не узнать от других. Беккет дергает щекой; скашивает глаза — сам же знаешь, стоит ли при коллегах. Себастьян сухо кивает. Как будто они не знают о его репутации; не чувствуют последствия на себе. — Завтра приезжает инспекция из департамента. — Блядь, — Себастьян жмурится бессильно. Ну конечно. Проверка. Командировка — хороший способ спрятать человека, который позорит образ детектива. — Сам знаешь, что из-за методов, — взгляд делается укоряющим, — к твоим делам возникает больше всего вопросов. Себастьян хмыкает. Как будто проблема только в этом. — Кто бы сомневался, — он поправляет начинающий сползать рукав рубашки. — Спасибо, — кивает со скупой благодарностью. — Будешь должен, — хмыкает Беккет. Не просто слова; за предупреждение придется расплачиваться, если он не хочет потерять такую информированность в будущем. Скажем, закрыть глаза на некоторую небрежность в анализах. Или не задавать вопросов о том, почему на трупе молодой здоровой женщины гораздо больше швов, чем положено. К шефу его вызывают через два часа — рабочий настрой вдребезги, количество сигарет в пачке все-таки уменьшается. — По твоему делу нашлась информация в Игл-Крике, — выкладывает тот сразу, стоит только Себастьяну прикрыть дверь. — Когда ее перешлют? Спрашивает спокойно и отстраненно; не садится на стул напротив, только укладывает ладони на спинку. — Никогда, — взгляд хмурый, твердый. Наверняка ищет следы, подтверждающие, что он снова пил. — Ты едешь за ними лично. Пальцы беспокойно перебирают по столу — прикасаются к футляру очков, стопке папок, переполненной пепельнице. Видимо, об инспекции стало известно только сегодня; наверняка кто-то из соседних департаментов на них настучал. — Посмотришь дело, пообщаешься с местными детективами. Поработаешь, в кои-то веки. Себастьян сжимает зубы, уловив упрек; как будто отсутствие продвижения обесценивает всю их работу. — Выезжаешь завтра в пять. К семи уже должен быть там. В местном участке о тебе предупреждены. Никакой лазейки. — Можно отправить Джозефа, — Себастьян наклоняется вперед. — Или Кидман — это будет хорошей практикой для нее. Не вижу причин, по которым требуется именно мое присутствие. Джим угрюмо постукивает костяшками по столешнице. — Может, мне их тогда сделать старшими детективами? — он хмуро поднимает подбородок. — Новые трупы есть, — Джим морщится, словно слова ложатся на язык долькой лимона без коньяка. — Личности этого психопата все еще нет. Знает, на что надо надавить. Подразумеваемое «они на твоей совести» способно изодрать психику новичка в клочья, загнать в соседний бар на ближайшую неделю. Себастьян только морщится от гранитного ощущения внутри. За пятнадцать лет службы уже свыкся. — Давай начистоту, Джим, — он не позволяет этому чувству взять верх. — Я знаю, что у нас завтра проверка. Костяшки замирают над столешницей. — И что предлагаешь с собой делать? — тот тяжело опирается на локти. Кивает. — Садись. Себастьян упрямо облокачивается на спинку стула. — Ну и черт с тобой, — пальцы упираются в верхнюю папку. Наверняка не его отчеты, так, для нагнетания. — Ты свои дела видел вообще? — Процент раскрываемости в норме. — И практически в каждом жалоба, — Джим тянется к сигаретной пачке. Себастьян мельком отмечает, что табак дорогой, хороший; ему закурить не предлагает. — Грубость. Несоблюдение протоколов. Применение силы. Себастьян саркастично хмыкает. Тот даже не дает ему начать: — Это те еще подонки, да, я знаю, — он вытягивает сигарету и, даже не подкурив ее, сминает. — Но это знающие свои права подонки, черт бы тебя побрал. Джим вдыхает глубоко, стараясь успокоиться. Жилка на виске бьется опасно, щеки в неровных пятнах — видимо, давление поднялось. Себастьян обеспокоенно хмурится. — Я уже только за это должен был тебя раз пять в нынешнем квартале уволить. И это еще не считая твоих запоев. — И кого бы ты нашел на мое место? — Уинтерса, — ворчит Джим. Вытаскивает еще одну сигарету; движения медленные, неестественно размеренные; наверняка чтобы не сорваться. — Или Ройса. Почему я тебя все еще не уволил, а? — Сам прекрасно знаешь, что они уже через месяц подали бы рапорт о переводе, — Себастьян, помедлив, все-таки опускается на стул. — На такие переработки, ненормальный график и оклад ни один вменяемый человек не согласится. Джим хмыкает устало, прикуривая от пламени бензиновой зажигалки. На корпусе вытеснена символика их департамента — подарок на юбилей, Себастьян даже помнит, как собирали деньги. — Приходится мириться с тем, что есть, — насмешка, позволенная только человеку, с которым больше десятилетия проработали вместе. — Ты у нашего психолога был? — Нет. Но… — Сам знаешь, куда можешь засунуть свои оправдания. Я не хочу, чтобы ты сорвался во время инспекции. — Я могу держать себя в руках, — Себастьян тяжело барабанит пальцами по бедру. Дым пахнет тяжело и терпко, как и положено хорошему табаку. Джим смотрит на него неожиданно устало. — Именно поэтому ты ушел в запой и неделю притаскивался в участок пьяным, когда мы расследовали дело Теорина. Себастьян отводит глаза. — Или избил подозреваемого в растлении малолетних так, что к нему пришлось вызывать медика. Знаешь вообще, чего мне стоило тебя отмазать? Он молчит. Сказать нечего. — Пусть лучше Ода будет отвечать на вопросы, которые к вам возникнут, — Джим задумчиво щелкает зажигалкой. — А ты отдохнешь во внеплановой командировке. Себастьян поднимает взгляд от шрамов на костяшках. Возможно, это действительно выход. Даже хороший. Только его планы ломает все равно напрочь. — На сколько мне там задержаться? — Не меньше двух дней, пока мы тут не управимся, — Джим откладывает зажигалку, сцепляет пальцы на столешнице. — Будешь на связи. Себастьян, поморщившись, кивает. Неопределенность не слишком радует. — Я могу уйти сейчас, чтобы собраться? И заехать вечером к Стефано; хотя бы предупредить по-человечески. — Разбежался, — взгляд у Джима вновь становится тяжелым и закрытым. — Работаешь смену до конца. Вечером все успеешь. Себастьян хмыкает устало, поднимаясь на ноги. Предсказуемо, но попытка себя стоила. Слова настигают его уже у самой двери. — Я надеюсь, что в следующий раз не придется тебя отсылать, — он говорит с той долей откровенности, в которую хочется верить. А потом подмигивает несолидно совсем, проводит пальцами в воздухе около подбородка. — Я поставил хорошую сумму на то, что она будет терпеть тебя до конца. Только посмей что-то испортить, понял? Себастьян усмехается в ответ. И уже привычно не пытается объяснять. *** Собственная квартира ощущается чужой как никогда раньше отчетливо. Даже не нужно проверять подушечками — слой пыли виден невооруженным глазом. Не удивительно: он здесь только ночевал, предпочитая коротать свободное время в баре. Потом, когда в жизнь с присущей ему плавностью просочился Стефано — у него. Но одно дело просто знать об этом; стараться особо не прикасаться, словно к незаживающей язве, которая в любой момент может начать кровоточить. И совсем другое — видеть наглядно. Себастьян закуривает, наплевав на категорический запрет женщины, которая сдала ему жилье. Вещей мало; дорожная сумка едва заполняется наполовину. Зубная щетка — поменять надо было еще месяца три назад. Бритва — почти тупая; забавно, как быстро к нему вернулась привычка. Смена одежды. Понимание, что значительная часть вещей лежит на другой квартире кусает зло и навязчиво. Словно в этой вообще нет смысла, гораздо проще ночевать в участке — или перестать врать себе и окончательно съехаться со Стефано. Себастьян хмыкает саркастично и пепельно — словно тот его пустит. Или — как будто у него самого хватит смелости что-то изменить. Надо позвонить, сказать, что не заедет ни сегодня, ни завтра; вообще исчезнет черт знает на сколько дней. Себастьян вертит в руках телефон, отчего-то не решаясь набрать номер, курит еще одну — пепельницу не мешало бы вытряхнуть. Реакцию Стефано вообразить трудно — как-то незаметно она стала небезразлична. Важна; но это слишком серьезное слово, он предпочитает с такими не связываться. Знакомый тягучий голос в динамике заставляет прикрыть глаза. Себастьян откидывается на спинку дивана; пружина тут же впивается под лопатку, неудобно, совсем не так, как в… Он коротко дергает плечами, стряхивая ощущение. Просто неудобно. — Меня не будет сегодня вечером, — лаконично и по существу, словно их общение давным-давно не вышло за рамки. — Работа? Звук гулкий, словно отдаленный. Себастьяну представляется, что тот выходит из павильона в коридор. Прислоняется лопатками к стене; может быть, машинально касается кончиков закрывающих щеку волос. Картинка яркая и четкая, насыщенная деталями — последствия выматывающих лет работы детективом. — Что-то вроде того, — он устало потирает переносицу. — И завтра тоже. Не знаю, когда вообще смогу заглянуть. Пауза неправильная, острая. — Что-то серьезное? — с обманчивой мягкостью спрашивает Стефано, но Себастьян все равно улавливает прячущееся за ней напряжение, болезненное и опасное. Не формальное беспокойство; его это на самом деле тревожит. — Не совсем, — сам того не замечая начинает говорить деликатнее, осторожно подбирает слова. — Командировка в Игл-Крик. — Когда едешь? — тон выравнивается, возвращается к прежней плавности, будто Стефано расслабляется. Себастьян хмурится; именно что будто — щекотного, привычного в доверительной расслабленности акцента так и не появляется. — Завтра с утра. Сегодня собираю сумку. Пауза становится острее. — И вернешься через?.. — Не знаю, — Себастьян машинально покачивает головой. — Нужно будет забрать документы из архива и попытаться что-нибудь вытянуть из местного детектива, — хмурится. — Могу поспорить, он тот еще мудак. Стефано отвечает ему мягким смешком. — Мне казалось, — тон становится вопросительно-ироничным, — что старшего детектива с такими поручениями не отправляют. Себастьян хмыкает. — Ты имеешь в виду, хорошего старшего детектива, — под закрытыми веками картинка: уголок губ вздрагивает, вокруг глаза прорезаются смешливые линии. — А не алкоголика с длинным списком выговоров. Смешок негромкий, низкий — отзывающийся мурашками по спине. — Я буду ждать твоего возвращения, — мягко отвечает Стефано, — ты даже не представляешь, насколько. И внутри Себастьяна это отдается щекотным теплом. *** — Негусто, — замечает Себастьян, кивая на коробку. — Можно было переслать факсом. Детектив — Саймон, Сайсил или как-то так, представился неразборчиво, а он не переспросил — поджимает губы. Во взгляде читается «и какого черта ты жалуешься на это мне?». — Почему думаете, что это дело рук одного и того же типа? Саймон — пусть будет Саймон, черт с ним — хмурит седые брови. Удивительно, что в таком возрасте его еще не выкинули на пенсию; разве что только размером города объяснить можно — он меньше Кримсон-Сити. — Манера одна и та же, — голос хоть и лишен старческого дребезжания, разбирается с трудом. Себастьян старается незаметно наклониться ближе. — Ты много психов видел, которые своих жертв так разукрашивают? — Логично, — хмыкает он. Переводит взгляд на подписанную коробку с материалами, слегка кивает на нее. — Расскажете? Саймон скашивает глаза на документы. А потом спрашивает с неожиданно острой язвительностью: — А ты что, сам читать не умеешь? Можно спорить, что это неприязнь к коллеге из более крупного города; мерещащееся высокомерие в чужих словах и жестах. Еще одна неприятная черта их профессии, прорастающая из паранойи и постоянного напряжения. Себастьяну довелось ощущать ее на своей шкуре: сам же отворачивался, когда видел тех лощеных выскочек из столицы штата. Поэтому он делает глубокий вдох и заталкивает раздражение поглубже в глотку. — Взгляд очевидца совсем не то, что изложенные факты, — язвительность царапает язык, и Себастьян, не сдержавшись, добавляет. — Могу спорить, что тут даже не все изложено. Только то, что одобрено начальством. Переносицу прорезает грубыми линиями; он на верном пути. Саймон опускает взгляд на пустое запястье. Постукивает пальцами, и Себастьян понятливо смотрит на свое, которое обхватывает привычный ремешок часов. — Без десяти. — Как раз до перерыва, — тот, помешкав, отодвигает одинокий стул. — Свое личное время я тратить на тебя не собираюсь. Себастьян осторожно пристраивается на краю стола. Намеренно не достает блокнот — жестом говорит, что все, здесь сказанное, останется между ними. Знает, что тот заметит и оценит. — Ну, — тот неловко прокашливается. Голос, кажется, становится отчетливее. — Я, когда второй труп увидел, сразу понял, что это висяк. Себастьян внимательно наклоняет голову, показывая, что слушает. — Слишком продуманно, — лицо Саймона застывает отрешенной маской; ушел в воспоминания с головой. — Нормальные так с трупом не заморачиваются. Она была… — он перебирает пальцами, словно пытается ухватить нужное слово, — как бабочка, понимаешь? Он срезал кожу у нее со спины, очень аккуратно, не до конца, чтобы можно было… И подвесил. Беспомощный, потерянный взгляд. Даже спустя столько времени это все еще его мучает, понимает Себастьян. — Ее саму и эти лоскуты, растянул на леске. Срезанная кожа тонкая была, просвечивающая. И свет через нее падал такими яркими пятнами, мы даже подумали сначала, что это кровь натекла. Будто витраж. Саймон проводит по губам тыльной стороной ладони — как будто пытается стереть неприятный привкус. — Криминалисты ничего не нашли. Ни крови, ни волос. Даже частичек ткани. Пустота. — Наши тоже, — у Себастьяна дергается уголок губ. — Сколько их было всего, этих женщин? — Четверо, — он даже не задумывается. — И один мужчина. Себастьян делает мысленную пометку. Предсказуемо, если сексуального интереса тот не испытывал. — Промежуток между первыми убийствами месяц составлял. Потом, — Саймон болезненно выдыхает, — когда этот сукин сын понял, что у нас нет даже зацепок, начал сокращаться. — А первая жертва? — Она-то и дала нам больше всех остальных вместе взятых, — у того дергается щека. — Беата Ленн, дочка нашего констебля. Красивая была, словно с картинки, — тон обжигает несдержанной теплотой. Он ее знал; Себастьян сам того не замечая сжимает ладони. — Все по модельным кастингам ходила, выбраться из «этой дыры» хотела, значит. А с одного так и не вернулась. Себастьян вопросительно протягивает ему пачку сигарет. Такое трудно переносить на трезвую голову. — В архиве? С ума сошел? — Саймон поджимает губы с ощутимой неприязнью. — Узнаю, вылетишь отсюда без материалов и содействия. Он понятливо убирает пачку в нагрудный карман. — Так вот. Мы сначала даже и не связали ее убийство с остальными, — тот складывает руки перед собой, словно память давит вконец невыносимо. — Оно импульсивное было, непродуманное. А следующие постановочные от и до. Выдыхает тяжело: — Беата наша под горячую руку явно попалась. Двенадцать колото-резанных, представляешь? — Саймон поднимает глаза на Себастьяна. — Никакой системы, бил куда пришлось. — Армейское оружие? — нельзя об этом не спросить; слишком важно. — Не только, — тот откидывается на спинку стула. Взгляд снова становится жестким и цепким. — Сама манера нанесения ударов. Положение кисти. У него есть военная подготовка. Себастьян шипит сквозь зубы. — А еще ведущая рука левая. Но проявилось это только на первой жертве, — хмыкает Саймон. Кивает на запястье. — Твое время кончилось. Себастьян машинально опускает взгляд. Черт поймешь, то ли действительно перерыв начался, то ли просто хочет закончить разговор. — Спасибо за информацию. Тот фыркает громко. — Лучше кофе нормальный в участок купи. Толку больше будет, чем от пустой болтовни. Себастьян невольно усмехается. Не сдержавшись, спрашивает: — Он не пытался войти с вами в контакт? — Саймон хмурится непонимающе, и ему приходится осторожно продолжить. — Записки. Кровавые послания. Вырезанные на телах фразы. Тот качает головой с явным недоумением. — Ни разу, — пауза. А потом с колючим интересом. — А с тобой, значит, пытался? — У вас перерыв начался, — напоминает Себастьян, выуживая верхнюю папку из коробки. — А еще вы не хотите тратить на меня свое личное время. Саймон издает короткий, дребезжащий смешок. Смотрит уже с большим интересом. — Занятно. Переход резкий. Тон неожиданно становится цепким, опасным: — Кто-то знакомый? Себастьян заторможено поднимает взгляд. Помешкав, качает головой. — Показалось. — Ну ладно, — по голосу толком и не поймешь, верит или нет. Плевать на самом деле. Шаги постепенно затихают. Себастьян жмурится, иррационально надеясь, что зрение его подводит. Из списка опрашиваемых на него смотрит имя Стефано Валентини. В этом нет ничего такого — он даже не в части подозреваемых; вычеркнут к тому же, значит, ничем толком не помог. Простое совпадение. Проблема лишь в том, что таких совпадений не бывает. *** Ему не звонят уже третий день. Себастьян успевает изучить центр вдоль и поперек, занести в участок пачку хорошего кофе — не то, чтобы он разбирался, но такой стоит у Стефано, а это как определенный знак качества. Познакомиться с хозяйкой семейной гостиницы, в которой снимает комнату, и узнать у нее местонахождение ближайшего бара. Правда, не заглядывал еще — работы не слишком много, но она муторная, бумажная в основном, на редкость монотонная; заставляющая мотаться из одного конца города в другой. Он отрубается, стоит только голове коснуться подушки. Скажи кто-нибудь еще месяц назад, что окажется в чужом городе и ни разу не выпьет — смеялся бы долго и горько. Не то, чтобы ему не хочется; без отвлекающего присутствия Стефано желание маячит где-то на периферии. Назойливо, но можно игнорировать; работа теперь отвлекает даже слишком хорошо. Себастьян обещает позвонить в участок сам. А потом едет допрашивать врача, психолога, криминалиста — и снова откладывает на следующий день. Он, сам того не замечая, постепенно концентрируется на проработке присутствия здесь Стефано. Его чутье не ворчит протестующе — и, значит, он на верном пути. Только это совсем не радует. Становится понятна его последняя фраза — про «я буду ждать» и «не представляешь, насколько». Стефано знал, что он найдет здесь его присутствие и вовлеченность. И при этом не пытался повлиять, объяснить заранее — можно ли вообще настолько доверять? Хрупкая мысль; хоть и пугающая до невозможного. — Он находился у нас на реабилитации, — кивает сутулый врач в мятом халате. — И приехал в Игл-Крик за этим, насколько я помню. — Из-за?.. — Себастьян делает выразительный жест возле глаза. Тот мешкает. — Он в чем-то подозревается? — взгляд беспокойный, нервный. — Я не могу выдавать такую информацию без официального запроса. Сами понимаете, врачебная тайна. — Не совсем, — уклоняется он. Продолжает непринужденно, убирая блокнот в карман. — Но то, что вы могли бы рассказать, сильно бы ему помогло. Тот неуверенно поправляет очки. — Давайте поговорим не как детектив и лечащий врач, а, скажем, — Себастьян опускает руки в карманы, — люди, случайно встретившиеся на перекуре. Сомнение из взгляда напротив не исчезает, и он продолжает: — Обещаю: все, что вы скажете, останется между нами. Знает, чего на самом деле стоит эта воспетая врачебная тайна. Слишком хорошо помнит, как легко она испаряется в барах или курилках, просто в хорошей компании — и не обольщается. Себастьян вытягивает пачку из кармана, протягивает тому — и внутренне улыбается, когда он, помешкав, вытягивает одну. — Не только из-за глаза, — зажигалку достает из кармана свою. — Хотя и по большей части. У него осколочные по всему телу, руки искалечены страшно. Я почему запомнил: сестрички от него просто млели. Хмыкает с какой-то жесткой, завистливой интонацией: — Правда, пока вблизи не видели. Тогда жалеть начинали. Затягивается глубоко, морщится — видимо, слишком крепко. — А его от этого выворачивало. Себастьян выдыхает шумно; слишком легко представить. Вспоминается болезненное «тебе меня не жаль?» и «отвратительно, да?», от которых в желудок будто бы вгрызались кровососущие бабочки. — Лечение дало какой-нибудь результат? — Реабилитация, — поправляет тот. Кривится, — едва ли, — натыкается на саркастичный взгляд и неохотно поясняет. — Такие травмы будут давать знать о себе всю жизнь, даже если курс полностью пройти. Смысл в том, чтобы уменьшить неудобства. Ну и научить с этим жить. Себастьян саркастично хмыкает, не удержавшись; врач, видимо, принимает это на свой счет. — Зря вы так, — он бросает почти дотлевшую сигарету, давит ее носком ботинка. — Потерявшим глаз особенно сложно. Этот первое время даже в пространстве ориентировался с трудом, не мог адекватно оценивать расстояние до предметов. Хочется задуматься, вспомнить, было ли что-то такое в движениях того Стефано, которого он знает — пусть не явное, но все равно неправильное. Себастьян с усилием отгоняет эти мысли. — Трудно с ним было, — кашляет тот в сторону. — ПТСР же. *** — Один из самых ярких случаев в моей практике, — говорит психолог, ухоженная дама за сорок. — Так и не смогла помочь мистеру Валентини это преодолеть, к большому сожалению. — В чем проявлялось расстройство? — Себастьян удобнее перехватывает ручку; не отделаться от ощущения, что та мимоходом анализирует и его. — Классический триада, — она ведет плечами, словно не находит это достойным пояснения. Но продолжает, не меняя тона, уловив его желчный взгляд. — Кошмары. Трудности в межличностном общении. Физические проявления, наподобие мигреней. Она делает выразительную паузу между каждым из пунктов. Звучный, хорошо поставленный голос; этот человек умеет говорить. Себастьян отзывчиво наклоняет голову, давая ей эту возможность. — Идеальный пример. Мистер Валентини иногда заходил в заведение под названием «У Кэди». Не злоупотреблял, скорее испытывал потребность находиться в обществе других людей. Себастьян чувствует себя неприятно. Эта женщина говорит о Стефано — не о человеке, наборе симптомов, мерзкий привкус на языке — и при этом отчетливо следит за его реакциями. Вспоминается, почему он сам так шарахался от штатного психолога. — Однако он прекратил свои визиты после того, как подрабатывающая там девушка пожаловалась ему на свою проблему, — ее губы, подведенные карандашом на тон светлее помады, изгибаются в формальном обозначении тона. — Мистер Валентини попросту ушел, даже не допив своего вина и больше там не появлялся. Как думаете, почему? Себастьян в замешательстве постукивает карандашом по бумаге. Его будто просят описать картинку с пятном Роршаха. — Эта девушка предложила ему что-то, — он прикусывает язык, подбирая нейтральное слово, — неприличное? Что могло повлечь за собой проблемы. — У вас необычайно сильно развита профессиональная деформация, — она позволяет себе мягкую, ободряющую улыбку. Которая, впрочем, не трогает глаз. Себастьян непроизвольно дергает плечом, сбрасывая ощущение наброшенной паутины. — Нет, — продолжает та. — Она сказала мистеру Валентини, что ее огромная проблема заключается в том, — ассоциация со змеей перед броском невыносимая, — что отец не хочет отпускать ее в Кримсон-Сити. Она замолкает, словно это все объясняет. Себастьян заставляет себя не закатить глаза. — Простите? — Не понимаете? — она перекидывает ногу на ногу. — Для девочки это было настоящей проблемой, притом очень серьезной, — пауза, выразительная и острая. — Как думаете, в какой плоскости находилось понятие проблем для мистера Валентини, только что вернувшегося с войны? В этот раз спрятаться не получается; Себастьян растерянно моргает, накрытый вспышкой. Кокон из непонимания и жалости. Насколько же чужим Стефано должен был чувствовать себя среди всех этих людей, главными трудностями в жизни которых является запрет отца или сломавшийся холодильник. Острая, ядовитая мысль — как он сам после смерти Лили, осознающий, что жизнь продолжается, для других ничего не изменилось. Только его одного искорежило и вывернуло наизнанку. — Я пыталась подтолкнуть его к мысли, что у многих людей нет того же опыта, к этому следует относиться с пониманием. Но, видимо, не очень успешно, — уголки губ обозначают сожаление. Не понять, за допущенную промашку или ушедшие из рук деньги. Себастьян знает, сколько может такое стоить; когда-то они с Майрой еще пытались сохранить семью. — Тот сеанс стал последним. Он спешно набрасывает в блокноте последние факты — слишком отвлекся на образы. — Как думаете, почему? — от него фраза звучит насмешкой. Вырвалась случайно, но не то, чтобы Себастьян об этом жалеет. Она едва приподнимает брови, уловив отзвук иронии. Себастьян возвращает ей равнодушный взгляд. — Думаю, он ждал более скорых результатов, — она отстраненно сплетает пальцы на коленях. — Хотя на первом приеме я предупредила, что для стойкого улучшения нужно как минимум полгода. Себастьян хмыкает, захлопывая блокнот. Он солидарен со Стефано: бесполезная трата времени и денег. — Ваше содействие помогло расследованию, — отзывает он формальностью. — Вы хорошо знакомы с мистером Валентини, верно? — она не подается вперед, слишком контролирует себя для такого порывистого жеста. Но осанка почти незаметно выправляется, и Себастьян это улавливает. — В вас слишком много личной заинтересованности. — Всего доброго. Он прячет блокнот в карман уже направляясь к двери. От нарочито успокаивающих цветов в обстановке начинает подташнивать. Хватит с него на сегодня. — Игнорирование проблемы ее не решает, — хлестко бросает она в спину; знает, как ударить больнее. Себастьян захлопывает дверь. *** Самое странное во всем этом — осознавать, что он скучает. Глупое слово, слишком сентиментальное. Собачье. Себастьян чувствует себя как раз таким псом, который хочет снова оказаться дома и спокойно положить голову на лапы. Ему не хватает вечерних разговоров. Домашнего кофе. Привычного дивана — от гостиничной кровати спина ноет невыносимо. Самого Стефано. Несмотря на всю ту болезненную херь, что с ним связана. Себастьян собирает информацию, проверяет алиби несколько раз — подтверждается, все верно, он не мог быть причиной смерти ни Беаты Ленн, ни последующих жертв, полиция отслеживала его каждый раз; видимо, отец был одержим желанием наказать за смерть дочери хоть кого-то. А Стефано неплохо подходил на эту роль. И снова — проблема в том, что таких совпадений не бывает. Даже если подозрения не подтвердились, то, что он настолько примелькался в протоколах, вызывает как минимум настороженность - хотя должно больше, просто Себастьян не хочет верить. Чутье рычит и скалится, будто ощущает близкую кровь, скорую разгадку. Он вдыхает глубоко, загоняя его обратно. Впервые, наверное, не бросается вперед; сдерживает себя цепью-мыслью — нельзя поддаваться, нужно подумать. Это паранойя. Простой выход. Нужно выслушать самого Стефано. Хочется залить все это алкоголем, до зеркала. Себастьян почему-то держится — и вместо бара раз за разом идет в участок. Телефон наконец звонит. *** Себастьян дремлет, прислонившись лбом к стеклу. Дорога, пусть и не слишком дальняя, вымотала его подчистую. Сзади, на сиденье, сумка с материалами и заметками из Игл-Крика; поездка вышла плодотворной. Коннелли его не трогает. Только в самом начале, когда он еще только опустился на сиденье, спросил: — Куда? — Пересечение Лодж-лэйн и Фаейр Холл, двенадцатый дом, — отзывается он устало, прикрывая глаза. Хочется смыть с себя дорожную грязь и пыль. И лечь спать — на знакомом диване, чтобы без пробуждений, тяжелых снов и ноющей спины. Выспаться наконец-то. То, что о своем возвращении он забыл предупредить, Себастьян понимает, только ворочая ключами в замке. Что вообще приехал не к себе на квартиру. Не успевает их вытащить — дверь уже открывается изнутри. У Стефано неприкрыто растерянный взгляд — не ожидал. От его привычного вида внутри расходится теплое. Надо извиниться: за неожиданный приезд, потрепанный вид — и Себастьян уже настраивается это сделать. Но Стефано улыбается, гораздо несдержаннее, чем обычно; искренние морщинки вокруг глаз и губ. Словно боялся, что после этой поездки — своего прошлого, раскрывшегося в Игл-Крике — он вовсе сюда не вернется. И плавным, заманчивым жестом отводит за ухо закрывающие щеку волосы. Обнажает глазницу и шрамы. У Себастьяна сбивается дыхание. В голове — ни извинений, ни обгладывающих заживо подозрений. Только одна мысль. Как же хорошо вернуться. И следующая — что есть место, куда хочется возвращаться. Он делает шаг за порог.