Слепые живут на ощупь

*** Себастьян просыпается от прикосновения к ключицам. Инстинктивно ловит руку — каким-то чудом умудряется не промахнуться, несмотря на количество выпитого. Плотно смыкает пальцы — и чувствует, как чужие ногти в ответ впиваются в кожу. — Какое удачное время ты выбрал, чтобы прийти в себя, — раздается насмешливое, знакомое до короткого спазма внутри. Ладонь расслабляется будто сама собой, предательница. Ногти, помешкав, перестают прижиматься так плотно. Мысли даются тяжело, и Себастьяну требуется время, чтобы сформулировать то самое, волнующее: — Почему я здесь? Стефано шумно выдыхает; пальцы задумчиво постукивают по ключицам — щекотное ощущение, почти позабытое. Приятное. — Потому что бар закрывался, а в сознание ты приходить не хотел, — лаконично отвечает он, касаясь пуговиц рубашки. Видимо, снова. — Нет, — Себастьян упрямо мотает головой. — Ты объяснил, почему я не в баре, а не почему у тебя. Пуговица выскальзывает из петли, и хочется вновь до боли сжать запястье; сейчас, в осознанном состоянии, это ощущается слишком остро. Стефано медлит, будто раздумывает, стоит ли вообще отвечать, и Себастьян все-таки смыкает пальцы. Только не сильно, слегка, привлекая внимание. Случайно проезжается по одному из шрамов — будто в неловкой ласке — и тот выдыхает, словно он не погладил невзначай, а всадил штырь, неровный и ржавый. — Бармен позвонил мне и попросил тебя забрать. Неожиданно серьезно, безо всякой издевки. Себастьян молчит. Слишком сложно. Это значит, что у бармена был номер — а это, в свою очередь, ведет к тому, что Стефано осознанно давал его для подобных ситуаций. Что ехал до бара среди ночи, вместо того, чтобы отсыпаться в положенные часы. В картину мира Себастьяна это вписывается со скрипом, даже после всего уже произошедшего. Так что — завтра. Он подумает обо всем завтра. Или, что еще лучше, попросту забудет. Стефано, видимо, устает ждать ответа. Пальцы его касаются следующей пуговицы — пусть еще у горла, но граница все равно пересечена; личное пространство смято и разорвано. — Не надо, — неразборчиво требует Себастьян. Но пальцы почему-то никуда не исчезают, и он слегка дергает чужое запястье, почти инстинктивно. Только Стефано, видимо, не ожидает. Не падает, слишком трезв для подобного, но ладони в поиске равновесия упираются в грудь. Волосы, закрывающие щеку, сбиваются набок. На Себастьяна слепо смотрит пустая глазница. Дыхание обрывается; он предполагал, что взрывом задело лицо, что волосы закрывают шрамы, как перчатки — искалеченные ладони. Но даже мысли не допускал о таком. Будь он трезв, отвел бы взгляд дипломатично, сделал вид, что не заметил. Но сейчас у него есть оправдание, и Себастьян впитывает детали, словно на вызове. Глаз явно удален хирургически: мышцы уложены чисто, почти аккуратно. От вида их, нежного, неприличного розоватого, в солнечном сплетении тянет тревожно и остро. Себастьяну не впервой смотреть на подобное, чего только недавняя девушка-ваза стоит. Но наблюдать отстраненно, на чужом или мертвом теле, которое давным-давно защитными механизмами психики не воспринимается человеком — и видеть на болезненно знакомом оказывается катастрофически разным. Рука Стефано с непривычной агрессией дергается к лицу — поправить волосы, спрятать. Себастьян с удивительным для самого себя проворством ее перехватывает. Инстинктивно: какой-то частью себя просто ощущает, что сейчас нельзя ему этого позволить. — Не надо, — повторяет он, словно минуты назад. Только теперь не требовательно; осторожно и негромко. Ощущение тонкого льда запредельное. У Стефано грудь вздымается часто и рвано; ладонь, пойманная Себастьяном, смыкается в кулак. А потом расслабляется, неожиданно, опасно. Опускается обратно — раскрытая, обнаженная — на грудь, даже сквозь ткань и неловкость момента можно почувствовать ее тепло. Кончики пальцев наверняка подрагивали — но теперь уже не разглядеть. Стефано улыбается ему открыто и ненормально, изломанный весь, вывернутый войной и увечьями наизнанку — воспаленным нутром наружу. Горло Себастьяна на мгновение сжимает спазм. Так, наверное, мог бы улыбаться тот псих, который режет женщин и дарит ему в них цветы. Отчаянно. Болезненно. Одержимо. Стефано будто с издевкой поворачивается к нему обезображенной половиной лица. Позволяет рассмотреть — и на секунду, короткую, оглушительную, Себастьяну кажется, что ему дорого придется за это заплатить. Ладонь сильнее прижимается к груди; тот наверняка сейчас слушает его пульс. Он, в неосознанном ответе, плотнее смыкает пальцы вокруг запястья, чувствуя напряжение мышц. Изувеченной оказывается не только глазница. Щека в стяжках и рубцах, наверняка выступающих отчетливо. Бровь изломана резкими выцветшими линиями. Ресниц нет, как и века — нельзя закрыться, спрятаться от взглядов, и отчего-то сам Стефано из-за этого кажется необоснованно беззащитным. — Отвратительно, да? — спрашивает он неправильным, резким шепотом. Словно упивается отвращением, которое должен вызывать. Себастьян скользит глазами от брови к неправильной формы скуле, касается взглядом рубцов на неровной щеке. — Нет, — честно признается, глядя в глаза: ненормально светлый, с игольчатым зрачком, и отсутствующий. Стефано усмехается криво — совсем не верит в его искренность. Принимает за жалость — или нежелание ударить правдой. Он встряхивает головой, и волосы вновь закрывают изувеченную половину. Снова делают моделью с обложки, нормальной и не имеющей никакого отношения к действительности. Себастьян хмурится. Неправильно. Он тянется свободной рукой, медленно — не спугнуть, не дать повода, — но неожиданно даже для самого себя твердо. Ненормально узкий зрачок подрагивает в ответ на каждое движение. Отзывчиво, чутко. Себастьян невпопад замечает, что дышат они в одном ритме. Пальцы касаются кончиков волос. Жестко и колко от постоянной укладки, наверное. Совсем не так, как у Майры — мысль на периферии; не оцарапывает, а ускользает без следа. Стефано выдыхает громко, рвано — словно Себастьян всадил в него полную обойму. Он осторожно заправляет волосы за ухо, неловко проехавшись по виску. Открывает глазницу и шрамы, и стяжки — снова. Так правильнее. — Ты красивый, — говорит он охрипло; негромко, словно признавать красоту другого мужчины для него почти постыдно. Стефано смеется с отчетливой горчинкой, выразительной истеричностью. Но захлебывается, когда Себастьян плотнее прижимает пальцы к виску, вынуждая себя слушать. — И с этим, — он плавно, не отрывая подушечек, ведет к уголку глаза, — особенно. Стефано прикрывает зрячий глаз; ресницы подрагивают тревожно и остро. В голову запоздало приходит, что вряд ли к искалеченной щеке прикасался кто-то помимо врачей; маловероятно, что сам позволял это кому-либо. Оказанное доверие — зачем, ну зачем же? — вяжет кончики пальцев, но Себастьян упрямо ведет дальше. По самому краю глазницы, почти касаясь обнаженных мышц, отвратительно-притягательной влажности. Невыносимый соблазн продвинуть чуть дальше, узнать, каковы они на ощупь — воображается что-то гладкое, немного склизкое, теплое. И это отчего-то возбуждает. Он ведет ниже, к щеке, и рубцы действительно выступают неравномерно, как и представлялось. Себастьян пробует их подушечками, а потом, поддавшись порыву, оглаживает — бережно, как будто все еще может причинить боль. Стефано наверняка неприятно: у Себастьяна грубые ладони, кожа стертая и царапающая. Да и пахнет тяжело, горько — крепким табаком. Но он почему-то терпит — и даже расслабляется под смазанной лаской. Себастьяну нравится видеть его таким: неидеальным, раскрытым. Настоящим. — Не закрывайся больше, — просит он, прижимая костяшки к щеке, но не заслоняя отсутствующего глаза. Стефано не отвечает. Но, кажется, Себастьян делает что-то правильное — наконец-то, за годы после ухода Майры. Чувствует прикосновение к предплечью. Щекотное, душное ощущение, поднимающееся к запястью, укладывающееся поверх чужой ладони. — Ты удивительный, — с непонятной интонацией выдыхает Стефано, наклоняясь ближе. Трется щекой, словно вручает себя в чужие руки, и от этого тянет внутри, тяжело, сладко. — Я не ошибся. И Себастьян хочет спросить, что он имеет в виду, но Стефано плавно отстраняет его руку. Задевает губами основание ладони, то ли случайно, то ли намеренно, в благодарность, не разобрать. Из головы выбивает все мысли — пустота, вязкая и притягательная. Только мимолетное ощущение губ на запястье отдает горячей волной по позвоночнику. Беспомощно. Стефано мягко отпускает его руку. — Справишься сам? Он кивает на ворот рубашки. Себастьян представляет, как выглядит сейчас со стороны: напряженный, с заходящимся дыханием, по-пьяному блестящими глазами. — Конечно. Стефано бросает напоследок цепкий, фотографический взгляд — наверняка жалеет, что рядом нет камеры. И разрешения. Себастьян надеется, что ему удастся как можно скорее заснуть. *** — Тебя, наверное, отстранят от дела, — говорит Джозеф спокойно, но к концу фразы его отрешенность дает трещину. Тело перед ними представляет собой набор частей, скрепленных отполированным до зеркального блеска каркасом. И ленты — яркие, карминовые, продетые под кожу и выныривающие из-под нее в самых неожиданных местах. Чисто: ни единого кровавого потека на коже и металле, даже атласе. Надпись в этот раз расположена под ключицами — другой размер и наклон букв, но при желании невозможно спутать. «Красный тебе идет гораздо больше, чем ей, Себастьян». Он со злостью сжимает зубы. Это дело он отдаст только через собственный труп. *** — У тебя есть фото Виолетты Ретанкур? — на ходу спрашивает Себастьян. Сигарету достает больше из привычки и упрямства, чем из желания курить. — О, так вы определили личность той женщины? На заднем плане слышится шелест и плеск. Себастьян недоверчиво замирает: неужели ответил в проявочной, своей святыне? — Пока еще нет, — он прикуривает, заслоняя огонек зажигалки от ветра ладонью. — Но предполагаем по некоторым приметам и заявлению о пропаже. Уже не так странно ощущать, что цепная паранойя больше не поднимает голову; Себастьян чувствует себя спокойно. Привыкает. — Кажется, снимал ее для тематического номера «Острых предметов», — акцент щекочет где-то в солнечном сплетении; видимо, внимание рассеянно. Точно в проявочной. — Нам нужно несколько фото, — Себастьян приваливается спиной к стене. Рассеянная мысль на периферии: наверное, не стоило все-таки выходить без плаща. — Для сопоставления. Да и еще раз сравнить с предыдущими жертвами не помешает. — Официально? — с вибрирующей проницательностью осведомляется Стефано. Себастьян хмыкает; неплохо они успели изучить друг друга. — Пока еще нет, — уклончиво отзывается он. Смешок Стефано отдается внутри чем-то теплым. — Когда ты будешь дома? — Часов в восемь, — плеск отчетливее и громче, неправильнее. Стефано шипит сквозь зубы. — Merda. Себастьян прикрывает глаза. Ощущение тихой гавани в лице одного человека затапливает его до краев. — Тогда подъеду к этому времени. — Тебе ведь чем раньше, тем лучше, верно? — Стефано, кажется, устало выдыхает. — В общем-то да. — Тогда заезжай, когда сможешь, — голос становится увереннее и четче, словно тот останавливается, концентрирует все внимание на разговоре. — У тебя ведь есть ключи. Себастьян замирает. Ключи. До сих пор лежат в кармане плаща с той самой ночи, так никуда не переложенные, словно бы старательно забываемые. Иррационально кажется, что будь у него там кусок человеческой печени заместо, воспринималось бы спокойнее. Стефано наверняка чувствует эту тяжесть в молчании. Когда продолжает, тон у него мягче и уютнее до подлого. — И ты помнишь, где лежат альбомы и в каком порядке. Возьмешь любые фото из нужных, мне всегда после съемок присылают, — пауза ощущается особенно хрупкой. И, Себастьяну кажется отчего-то, неуверенной. — А вечером заглянешь просто так. Если захочешь. Себастьян тушит почти догоревшую — но толком не куренную — сигарету о стену. Посещать квартиру без Стефано видится странным. Словно пересекать грань, за которой домашний кофе, вечера без алкоголя и ночевки из-за нежелания заморачиваться с такси перестают быть чем-то отдаленно-приятельским и ни к чему не обязывающим. Он неловко прокашливается, маскируя свое растерянное молчание. Говорит уклончиво: — Как получится. — Сам смотри, — отзывается Стефано непривычно нейтрально, сбрасывая вызов. Себастьян машинально выстукивает из пачки следующую сигарету — нужно занять руки, успокоить поднимающую голову тревогу привычным. Вкус обволакивает язык; вспоминается, что Стефано между делом рассказывал о том, что сладость улавливается кончиком, в то время как горечь — корнем. Он с досадой прикусывает фильтр, слишком остро ощутив, насколько сильно тот врос в его ассоциации. Разошелся метастазами по всему сознанию. Нужно взвесить логично. Снимки необходимы чем раньше, тем лучше, это правда. Вряд ли он найдет фотографии качественнее и актуальней. И — Себастьян прикрывает глаза, будто наяву слыша те интонации — Стефано явно от него этого хочет. Отчего-то. Будь тот женщиной, было бы проще; яснее, как минимум — он помнит, как Майра наконец отдала ему ключи от своей квартиры и что это значило; они сыграли свадьбу уже через месяц. К чему это ведет сейчас, представить труднее. И страшнее — тоже. Себастьян снова нервозно прикусывает фильтр и выбрасывает сигарету, так и не подкурив. Поздно уже останавливаться и сдавать назад. Нужно было, когда Стефано только подсел в баре. Или показал руки, небрежно сломав беспричинным доверием что-то важное внутри. Но не теперь, когда он позволяет прикасаться к щеке — подставляется сам, ластится — и больше не закрывает глазницы. У Себастьяна не хватит черствости всадить ему в спину нож. *** Находиться в квартире без Стефано еще страннее, чем представлялось. Не отмахнуться от ощущения: чужой дом, который он почему-то знает слишком хорошо. Обувь оставить на стойке; вешалка для плаща отдельная; прямо — гостевая комната с привычным диваном, слева спальня. Можно войти, прикоснуться к совсем-уже-не-чужой жизни. Себастьян уверен, что Стефано не запирает дверь, привыкнув жить в одиночестве. В том, как расставлены альбомы, есть что-то нездоровое. На корешках прописаны месяцы и годы — лаконично и максимально систематизировано; работа отдельно от творчества. Отдает болезненно-компульсивным. Себастьян мельком сверяется с заметками — ему нужен март или июнь из последнего. Альбом оказывается тяжелым — как подшивка газет из архива по ощущениям — и старомодным. Он отмечает тонкую пленку пыли на срезе; нечасто же Стефано пересматривает эти фотографии. Хмурится, проводя пальцами по развороту. На странице — бумажной, с уголками — только одно фото с короткой подписью; рядом вклеен конверт. Распечатанный — он заглядывает внутрь, выуживает первую попавшуюся карточку. Не слишком аккуратно — она прилипает к остальным, словно их не разнимали с самой печати, когда краска была еще толком не просохшей. Та же сессия; снимки просто не рассортированы. Себастьян задумчиво трет подбородок. Наверное, до него впервые по-настоящему доходит, насколько Стефано равнодушен к своей работе. Остальные страницы ничем не отличаются — фото, редко, когда два, подпись, конверт. Максимальная незаинтересованность. Себастьян пролистывает до нужной ему даты. Виолетта Ретанкур, март, сессия для номера «L’homme aux cercles bleus». Красивая — глянцево и отчужденно, не трогает. Снимков немного, каждый из них выстроен, выверен до мельчайшего даже на непрофессиональный взгляд. Себастьян ведет плечами: жутко не сколько от мысли, что женщина с этих фотографий мертва, сколько от ее омертвелости на них. Вспыхивает ассоциация с телом в гробу, чистым, загримированном, но только похожим на живого человека. Хватает нескольких снимков, чтобы утвердиться в мысли, что это их жертва. Зрительная память его редко подводит: совпадают аккуратные родинки на плече, форма ногтей, плохо замаскированный шрам у самого запястья. Не похожа на других убитых — в них вообще нет ничего общего кроме профессии, наверняка они что-то упускают. Себастьян берет три фотографии — полный рост и крупные планы. Хотя возьми даже конверт, Стефано бы наверняка и слова не сказал, попросту не заметил бы. Он ставит альбом на прежнее место, пробегается взглядом по соседним. Можно спорить, что внутри каждого конверты и подписи; что после получения — нет, после сдачи проекта — они ни разу не пересматривались. Неуютная мысль. Себастьян задумчиво рассматривает верхние альбомы. Йемен; что-то из южной Азии; наверняка еще до эмиграции. Слегка проводит подушечками по полке — пыли нет. Если Стефано и пересматривает альбомы, то только эти. Он задумчиво оглаживает рельефный обрез — между страниц явно не очередные конверты, а фото. Любопытно взглянуть на то, чем Стефано так увлечен. Увидеть то, с чем ему доверено соприкоснуться. Себастьян медлит, вспоминая: Стефано сам хотел, чтобы он когда-нибудь увидел его фото, «те, которые по-настоящему важны». На счет сегодняшнего визита указаний не давал — будь действительно против, обязательно бы очертил границы дозволенного. Такие, как он, об этом не забывают. В конце концов, ему просто любопытно. Себастьян тянет альбом к себе. Криво усмехается пришедшей в голову ассоциации со сказкой про Жиля де Рэ и раскрывает на первой странице. Действительно война, хоть вступительное фото говорит об этом опосредованно: армейская форма и оружие, явно отряд. Лица еще расслабленные, не исполосованные постоянным страхом и кошмарами наяву; самому старшему едва будет тридцать. Себастьян находит Стефано — и замирает, разглядывая его, почти незнакомого. Интересно, лицо кажется более открытым из-за целого глаза или мягкого изгиба рта? Он касается края снимка с непонятным даже для самого себя трепетом. Как будто боится, что эта пластинка времени рассыплется под его пальцами. Это чем-то похоже на схождение Персефоны — ассоциативное, из книг Майры. От армейского быта к развороченным грудным клеткам. Проверяющих амуницию сослуживцев к отощавшим собакам, у которых не хватает сил поднять головы. Тяжело смотреть, но Себастьян продолжает. Стефано говорил, что пытается поймать в кадр жизнь в самом ярком ее проявлении, но на фото у него почти одна только смерть. От пуль. От голода. От внутренних разрывов. Хотя — Себастьяну впервые за долгое время хочется курить настолько сильно — может, после увиденного он и стал этим бредить. Замечает, что переворачивает за самый край страницы, стараясь даже случайно не соприкоснуться с фото. Будто снимки могут оставить на коже маркие следы. И упрямо ведет по надписи — они здесь под каждым кадром. Он никогда не был трусом, не отворачивался от подобных вещей, от этой стороны жизни, и начинать не собирается. Хоть горло и режет ржавый комок. Последнее фото он узнает с первого взгляда. Хочет прикоснуться — и одергивает себя в последний момент. Слишком много. Этот снимок отличается от других; неаккуратный, совсем не выверенный. Словно промелькнувшая догадка была верна, и Стефано вскинул камеру машинально, в защитном жесте. А потом стало больно и горячо. Почти физически тяжело смотреть. Себастьян намеренно чуть сдвигает альбом, когда ставит обратно на полку. Словно оставляет метку — я его брал. Знает, что Стефано захочет об этом поговорить. *** — И что ты думаешь? — спрашивает Стефано максимально ненавязчиво. Себастьян с нарочитым промедлением смачивает губы тем самым «Rosso Riserva» в высоком бокале. Дразнит. Стефано выдает отсутствующий глаз; видимо, привык, что волосы закрывают, не контролирует совсем. И теперь мышцы в пустой глазнице напряжены внимательно, отчетливо заинтересованно. Себастьян невольно задерживает взгляд. Необычно осознавать, что у непривычного человека без его опыта в полиции это может вызывать неприятие. — Сильные фото, — отзывается он искренне. Подбирает слова осторожно, с трудом — об увиденном тяжело говорить; да он особо и не умеет. Стефано внимательно наклоняет голову, тут же досадливо поправляет сползшую на щеку прядь. Ему важно, что скажет Себастьян — и от этого по позвоночнику проходится электрическая волна. — Гораздо правдивее всего того, что обычно говорят о войне, — он замирает, нащупывая нужное слово. От пристального взгляда, кажется, скоро начнет покалывать. — Честнее. Стефано ведет подушечками по ножке бокала; кажется, использует каждый момент без перчаток, чтобы дотронуться, ощутить полноценно. Словно тактильный голод. — Такое отказываются публиковать, — голос обжигает болезненным. — Кровавые подробности не вызывают приступов патриотизма. Уголок губ дергается в неровной усмешке; пальцы на ножке смыкаются до выцветшего. — Никому не нужна эта правда, — он ведет плечами, словно стряхивает ощущение. — Только в Кримсон-Пост взяли одну фотографию. Себастьян не силен в таких жестах, но Стефано сейчас не просто хочет — нуждается, и игнорировать — словно всадить нож в доверчивую спину. Кожа под пальцами прохладная, когда он неловко касается запястья — было бы удивительно, если бы после таких ран кровообращение не нарушилось. Ощущение привычности оседает мятным, успокаивающим где-то за грудиной. Пальцы скользят от костяшек к запястью, замирают поверх. Оглаживают выступающую косточку — шрам на ней рваный и выпуклый — и он, не удержавшись, ведет снова. Стефано чуть наклоняет голову совершенно кошачьим жестом и прикрывает глаз. Пустота второго выглядит особенно выразительно. — Мне твои фото гораздо ближе, чем те, постановочные и вылизанные, — он говорит негромко и доверительно. — Я их понимаю. Наверное, со стороны оно выглядит дико — как их отношения в целом, хмыкает про себя Себастьян, не убирая ладоней. По-настоящему удивляет, что сам он видит это нормальным, привычным и совершенно естественным. Потому что Стефано с его цианистым доверием, эксцентричной искренностью, обнаженными шрамами. Себастьян не обманывается удобными призраками — будь на месте того кто-нибудь другой, он бы никогда не позволил подойти настолько близко. Даже Джозефу. Стефано открывает глаз — из-за теней от ресниц кожа под веками кажется необычайно тонкой; мимические линии в уголках особенно резки. Себастьян сглатывает: гулко от мысли, что даже так, с открытой глазницей и изодранной щекой тот умудряется выглядеть красиво. До завораживающего. — Правда? — спрашивает Стефано без привычной мягкости и лукавости. Усталый, серьезный голос, в котором слишком отчетливо слышится вымотанность. Волной по спине от мысли, закономерной в общем-то, сколько отказов с неприкрытой антипатией он получил. Как долго искал человека, который поймет, примет его сторону. Скажет: «ты был прав все это время, они просто не видели». — Да, — отзывается Себастьян просто. Пальцы крепко сжимаются вокруг запястья, может даже до неприятного, но Стефано не отнимает руки. Уголок пустой глазницы подрагивает словно в спазме. Стефано неловко отставляет бокал на пол, тянется свободной рукой — та, которую держит Себастьян, недвижима, словно он боится, что малейшее движение заставит ее убрать. Пальцы прижимаются к стянутой коже под глазницей, массируют осторожно. — Все в порядке? — спрашивает обеспокоенно, не глядя опуская свой бокал куда-то на пол. Стефано плотно сжимает зубы; опасный, звериный почти жест, выдающий с головой — насколько же ему на самом деле должно быть больно, если даже привычная маска идет трещинами. Он кивает, неправильно и равно — отчетливо неправдоподобно. Себастьян осторожно подвигается ближе. — Я могу помочь? — выдыхает негромко, наклоняясь, почти задевая дыханием кожу. Словно сильный звук может навредить. Стефано до побеления костяшек вцепляется в ткань его брюк на бедре — будто делится болью; неудобно, но плевать совершенно. — Само пройдет, — он будто выталкивает слова из себя. Кажется, клонится вперед, еще не прижимаясь коленями к груди, но явно этого желая. Присутствие Себастьяна его держит. — Просто замри. Себастьян, напротив, чуть оглаживает запястье. Едва, самыми подушечками, чутко ожидая реакции; в таком состоянии Стефано кажется способным на импульсивное. Явно не хочет, чтобы он это видел. Одно дело показывать сколы, один за одним; совсем другое — вывернуться изъеденным, проржавевшим каркасом, не вовремя и не к месту. Себастьян умиротворяюще очерчивает старые шрамы. Плотнее и четче, так и не отрывая взгляда от лица. Подрагивающих ресниц; плотно сомкнутых, наверняка закушенных изнутри губ. Спазмически подергивающихся мышц в провале глазнице — зрелище одновременно отталкивающее и завораживающее. Он не знает, сколько сидит вот так, чувствуя боком чужое тепло, осторожно гладя шрамы на руке. Пока Стефано не становится легче — видимо, по крайней мере. Он дышит глубже и более размеренно. Выпрямляется — и Себастьян не может отвести взгляда от пустой глазницы. Спокойной, мышцы больше не подрагивают, но во внутреннем уголке собирается влажное. — Gatto di putana, — ладонь Стефано дергается к лицу, но опускается обратно на бедро, так и не коснувшись. Впервые Себастьян видит отвращение, граничащее с бессильной злостью. Это скорее порыв — или, может, даже привычка. Еще из того времени, когда он вытирал слезы Лили, заклеивал ей разбитые коленки и дул на ссадины. Он касается уголка глазницы самыми подушечками, промакивая. Стефано дергается, словно он не дотронулся, ударил; а потом замирает — не верит, что Себастьян может такое делать. На подушечках оседает слизистым, почти маслянистым — напоминает плазму. Он ведет по нижнему краю, стараясь не задеть кажущихся неестественно чувствительными сейчас мышц. — Ненормальный, — выдыхает Стефано с больным каким-то восторгом, будто бы благоговением. Не понимает, как может не отвращать то, от чего выворачивает его самого. — Такое часто бывает? Себастьян напоследок задерживает пальцы на внешнем краю глазницы, только потом убирает. — Настолько сильно, — Стефано откидывается назад, прижимается затылком к спинке, — не очень. Раз или два в месяц. Говорит короткими рублеными фразами, словно сил хватает только на это. — А мелкие спазмы, — губы кривятся язвительно и колюче, — почти каждый день. Ладони вымотано расслаблены; ни единой попытки поправить волосы, стереть остатки влаги с щеки — привести себя в порядок. Слишком легко ощутить эту невыносимую злую усталость: день за днем, планы в труху и крошки, когда же закончится, невозможно, хватит. — И ничего нельзя сделать? Стефано медленно поворачивает голову. Смотрит с неожиданно живым интересом, не сочетающимся с обостренными линиями и резкими тенями под глазами. — Как думаешь, почему я не ношу протез? Себастьян осторожно ведет плечами. — Потому что ты, — вытолкнуть, заставить себя произнести вслух. В этом нет ничего такого; он действительно так думает, — красивый и без него? Уголок губ Стефано дергается. Все еще иронично, неверяще, но уже меньше — словно бы каждая следующая попытка Себастьяна убедить понемногу ломает его сопротивление. — Потому что тот осколок снаряда все еще во мне, — он смотрит со спокойствием и любопытством; совершенно не жалеет себя, у Себастьяна на это чутье, словно у полицейской собаки. — Насквозь прошел через глазницу, но так и не добрался до мозга. Застрял где-то посередине. Он сцепляет пальцы в замок в классическом защитном жесте. — Чудо. Себастьян хмыкает этому ржавому, острому сарказму. — И вытащить его нельзя, — даже не спрашивает, утверждает. Стефано все еще не пытается отодвинуться; его тепло — у бедра и плеча — воспринимается почти уютным. — Говорят, нельзя спрогнозировать движения осколка при вмешательстве или что-то вроде того, — он смазано ведет плечами. Себастьян больше чувствует, чем видит. — Слишком велика вероятность, что я не переживу. Слова естественные и легкие, но при этом ясно осознаваемые. Легко представить, что он смирился с этим «не переживу», сжился с ним еще на войне, когда терял одного за одним из своего отряда — Себастьян видел в том альбоме снимки тел почти каждого из тех, кто был на вступительном фото. — Поэтому ни протеза, ни операций, — выдыхает с шипением сквозь зубы. Прижимается щекой к обивке дивана, смотрит — из-за влажного блеска мышц, слизистого, теперь Себастьян знает это наверняка — кажется, что обоими глазами. — Ты хорошо справляешься, — он слегка поворачивает голову, чтобы полнее видеть чужое лицо. И чтобы Стефано было проще следить за его мимикой, улавливать эмоции. Ни жалости, ни отвращения. Поддержка, неловкая отчасти; он не привычен к таким жестам. — В этом есть и плюсы, — Стефано кривит губы, обозначая тон. — Глаз всегда сводит перед дождем, — он усмехается, по хищному открывая зубы, жестко высмеивая самого себя. — Теперь всегда знаю, когда брать с собой зонт. Себастьян фыркает; насмешливые, мальчишеские почти искорки в целом глазу завораживают. Смеяться над болью — что-то отчаянное, безысходное и глубоко личное. Такого у него даже с Майрой не было. Хотя, может, дело попросту в том, что Стефано хочет отвести внимание от своей слабости. — Ты все еще хочешь меня снимать? Взгляд плавно сменяется на цепко-заинтересованный. Стефано, кажется, наклоняется еще ближе. — Даже больше, чем раньше, — интимное почти признание, ногтями по спине. — Я… — Себастьян откашливается, прогоняя не к месту взявшуюся охриплость. Продолжает уверенно, чтобы ни единого сомнения в тоне не уловить. — Я согласен. Удивительно осознавать, что только что обрезал себе последний путь к отступлению, подписал приговор на что-то новое, что может затереть старое, заменить его. Вытеснить боль. У Стефано зрачок подрагивает взбудоражено; губы приоткрыты, словно хочет сказать, выразить что-то, но так и не решается. Неуловимо отдает ненормальным — забавно, что Себастьян умудрился привыкнуть и к этому. Он соскальзывает с дивана. Неловко, без обычной плавности; последствия приступа, видимо. Чуть было не опрокидывает позабытый на полу бокал с вином, но не обращает внимания. Движения резкие, пронзительные: взять одну из камер; протянуть ладонь к объективу, но отдернуть в последний момент — не то, не так. Стефано бросает на него острый взгляд; будто опасается, что стоит отвести больше, чем на минуту, он передумает, возьмет свои слова обратно. Себастьян следит за его движениями внимательно наклонив голову. Знание, что все это — рваность, несдержанность, почти судорожность — из-за него, для него — сушит горло. Объектив присоединяется к корпусу с едва слышимым щелчком. Стефано вскидывает камеру — и тут же, поморщившись, опускает ее обратно; два шага в сторону, не глядя под ноги, еще одна попытка. — Merda, — выдает он, отстраняясь от видоискателя. И до Себастьяна доходит, что у него ведет руки. Мелкие, непроизвольные подрагивания, способные испортить снимок. Хочет сказать, что не обязательно делать фото сейчас, он не передумает ни через час, ни через неделю. Но Стефано опускает подбородок, жмурится — линии на переносице и вокруг глаз глубоко прорезают кожу. Шрамы двигаются, словно живые. Прищурившись, можно разглядеть, что губы едва шевелятся — что-то проговаривает про себя. Видимо, на итальянском, знакомых сочетаний не разобрать даже с его довольно неплохим навыком чтения. Интересно — Себастьян с любопытством наклоняет голову — считает? Начитывает какой-нибудь стишок для концентрации? Когда Стефано поднимает глаза, взгляд у него собранный и внимательный. Только в глубине, в суженом зрачке, будто спазм еще не отпустил до конца, чудится что-то шизофреническое. Как кончик змеиного хвоста. Себастьян моргает после вспышки. — Почему сейчас? — он подхватывает с пола бокал; может быть даже свой, с этой внезапностью уже не разобрать. Стефано почти опускается на колено ради следующего кадра, и под веками ассоциацией вспыхивают розы в чужом горле. Себастьян, поморщившись, делает глоток. — Это как поймать мгновение, — Стефано отводит камеру от лица. — Спрятать его от времени, только не в янтаре и не в памяти, то еще хранилище, — в смешке чувствуется что-то горьковатое и нежное, — а на пленке. Он в трепетной ласке проводит самыми подушечками по корпусу, вскидывает взгляд, тот самый, который из-под ресниц, иглами вбивается в позвоночник. — Я хочу помнить твое согласие, — гласные становятся по-итальянски округлыми; фраза кажется почти двусмысленной. Подушечки касаются губ, невесомо и хищно; потом корпуса. И от сочетания слов и интонации, трепетных пальцев, у Себастьяна внутри словно расходится воронка. Словно с каждой встречей его все больше и больше затягивает в этот омут. И не то, чтобы он был против.