Цветущая роза: растоптанные бутоны

Когда Намджун осматривает стоящих перед ним рабов, он точно уверен, что один из них имеет все шансы стать его фаворитом. У этого мальчика коренастое тело и мягкая на вид кожа, нежное лицо и блестящие черные волосы. Он похож на маленький цветок в своем розово-белом наряде; цветок, который только выпустил свой нежный бутон. О, когда он вырастет и вытянется, оставив тонкий каркас, это будет самое красивое растение в оранжерее Намджуна. Без раздумий он указывает на этого раба, с жадностью наблюдая, каким неуверенным сбивчивым шагом тот подходит совсем близко и становится прямо напротив, не зная, что ему делать. Смотрит чуть вправо, наблюдая, что делает парень Хосока, и вглядывается в лицо своего господина, спрашивая, нужно ли ему поступить так же. - Садись ко мне, - мягко говорит Ким, притягивая к себе цветочек, обняв рукой за аппетитные бедра, и тот чуть не падает, неловко упираясь в его плечо маленькой пухлой ладошкой. Какие маленькие. Да и сам он весь очень маленький и напоминает аккуратную свежую розу, которая только распустилась, и на ее лепестках блестят капельки росы. В голове у Намджуна они стали слезами на совершенно потрясающих пухлых щеках, и он подумал, что хотел бы увидеть, как мальчик плачет, но точно не от горя или чего-то, что может ему навредить. - Назови свое имя, - просит он, положив на чужое лицо ладонь и осторожно касаясь накрашенных губ. Они использовали ягодную краску, Ким знал это, и ему не терпелось попробовать ее, проведя языком по невероятно пухлым губам. Мальчик чуть дергается, опуская вниз веки подведенных тонкой стрелкой глаз и, черт, его накрасили как женщину, но этим мягким и женственным чертам лица подходила краска. Короткие пушистые ресницы дрожат, когда его ротик приоткрывается, чтобы взять дыхание. - Чимин, - говорит мальчик высоким голосом, вцепляясь пальчиками в свои шаровары и перебирая приятную ткань, пока Намджун ведет пальцем линию по его щеке. «Сколько тебе, Чимин?» - хочет задать он вопрос, но не делает этого, предпочитая оставить между ними тайну и воображать, что этот цветок еще совсем юный и ни разу не тронутый. - Ты впервые попадаешь в подобное место, Чимин? – звучит вместо этого, и тот качает вперед-назад головой в детском резковатом жесте, как совсем юные мальчики соглашаются с чем-либо. В это время сзади слышится шорох босых ступней: Хосок уводит своего Тэхена в другие покои, наконец оставляя их наедине. – Тогда сегодня я буду нежным, дорогой, - выдыхает прямо в губы, прежде чем коснуться их невесомо, как легкое маленькое перо. Он абсолютно уверен, что не собрал даже капли краски. – Но тебе нужно слушать своего господина и запомнить все, что он тебе покажет и скажет, иначе он сильно расстроится и не будет больше таким добрым. Ты ведь справишься с этим? – Ким дожидается слишком быстрого, но неуверенного кивка, прежде чем целует по-настоящему. Краска оказывается сладковатой на вкус, но Намджун думает, что самое сладкое здесь – сам Чимин, который упирается ладошками в подушку под собой меж своими коленями, на которых почти что сидит, и чуть привстает, чтобы было удобнее, ведь его господин выше, намного выше. Ким не устанет думать, насколько же его цветочек хрупкий. С ним нужно быть почти невесомым, с трепетом решает он, мягко вылизывая чужие десны, прося зайти дальше, и зарывается в действительно мягкие волосы пальцами, чуть массируя чужой затылок. Намджун может обхватить ладонью половину его головы. Он чуть склоняет голову, сильнее вжимаясь в чужой рот, чувствуя, как становится более мокро, и пухлые губы приоткрываются шире и позволяют зайти дальше, а сам Чимин подается вперед и неумело пытается отвечать, но он так сильно дрожит от страха и неловкости, что Ким решает его сейчас отпустить. Нужно быть чуть терпеливее, и тогда ему обязательно воздастся лаской и покорностью, он это знает, а потому продолжает перебирать черные пряди, проводя по чужому носу кончиком своего. На губах оседает чужое дыхание, рваное, боязливое, и думается, что мальчик пытался ответить только из страха, что его не полюбят. Прелесть, самая прекрасная и милая прелесть, думает Джун, прежде чем кладет свою горячую ладонь на мальчишескую спину и проводит наверх, заставляя прогнуться и сильнее задрожать от неожиданной близости. Чим наверняка будет очень трепетно стонать, когда господин положит его чувствительное тело на мягкие подушки и примется долго ласкать каждый нежный участок. Долго Намджун не медлит и проверяет свои догадки тут же, выводя мокрую дорожку из непрерывных поцелуев на чиминовой челюсти, на что тот несдержанно хнычет, вызывая в теле хозяина дрожь и волну возбуждения, которая тут же дает о себе знать оттянутым шелком штанов. Ким нетерпеливо выдыхает, подавая горячий поток воздуха в шею Чимина, и тот сильно вздрагивает и, Намджун слышит, мнет меж собой свои прекрасные губы. - Господин не сделает тебе больно, милый, - говорит он в сгиб между плечом и шеей, чуть царапая кожу клыком, лижет изгибы самым кончиком языка, и в красно-оранжевом свете ламп его слюна чуть блестит, как расплавленный до текучести воск. – И ты не должен меня бояться, - пальцы подцепляют кружево золота и поднимают вверх, снимая украшение с зацелованной шейки. – Но если я буду видеть, что тебе не нравится то, что я делаю, разве мне понравится это? – теперь Ким говорит жестче и увереннее, преподавая урок. О да, он любил преподавать уроки, и этому рабу повезло, что он такой красивый и юный, иначе обучение бы ему не понравилось. - Нет, господин, - зачем-то отвечает тот на очевидный вопрос, видимо, проявляя участие, и Намджун думает, что будет отныне каждую ночь слушать истории, рассказываемые этим высоким сладким голосом. У него в библиотеке так много книг. - Поэтому ты должен перестать стесняться и показать, что тебе тоже очень приятно, и стараться сделать так, чтобы приятно было и твоему господину, - терпеливо поясняет он, пока кладет ладони на подтянутые бока и медленно растирает на них круги большими пальцами. Урок, кажется, остается усвоенным, и Чимин прикусывает губу, когда кладет ладошки господину на плечи, все еще опустив взгляд, являя взору ровные стрелки. Конечно же, это страшно – впервые отдаваться незнакомому человеку, так смело и бесстыдно обхватывающему его тело, но мальчик должен понять, что отныне эти новые ощущения будут преследовать его каждую ночь. Усмехнувшись одним уголком губ, Намджун ведет ладонями выше, вызывая в чужом теле уже дрожь не страха, но и не страсти - неизведанного доселе восприятия чужих касаний. Чимин подается вперед, гладится о большие руки, сжимая свои пальчики на чужих плечах, и Ким чуть подталкивает его к себе, заставляя почти вплотную прижаться к собственной груди, царапая нежную кожу о золото украшений, и чувствует чужой маленький носик, коснувшийся шеи. Мальчик теперь уже сам пытался повторить то, что только что дал ему господин, кротко и неумело, боясь, что делает что-то не так, на что Джун только проходится по его позвоночнику кончиками пальцев. Хосок часто высказывал, что он слишком нежен с рабами и позволяет им порой слишком много в постели и вне ее, но Ким по-другому не мог – он любил и ценил человеческую красоту, и любил ласку и нежность везде, где мог ее получить или дать. Хосок не знал, что порой рабам чужого гарема было легче удовлетворить самые извращенные желания господина, чем провести всю ночь под его поцелуями. Порой Намджун был мучительно нежным. Он подхватывает аппетитные упругие бедра, сажая раба на себя, и чуть откидывается на высокие подушки спиной, в результате чего Чимин может ощущать чужую твердую плоть; от этого его щеки чуть краснеют, и сам он дрожаще выдыхает, все еще не готовый к тому, чтобы ощутить господина в себе. Приходится чуть сильнее сжать его ягодицы, потирая о свой пах и слушая робкие стоны, идущие скорее от неожиданности. В покоях безумно жарко, и лицо мальчика блестит и краснеет, на влажных висках – капельки пота. Его узкие плечи поднимаются и опадают, когда он пытается вдохнуть глубже, обжигаясь горячим воздухом. Намджун снимает с себя золото, откидывая в опустевшую вазу из-под фруктов кольца, и давит ладонью на чужую поясницу, заставляя ближе прильнуть к себе и ткнуться губами в свой подбородок, наверняка оставляя на коже красноватый след от не до конца съеденной краски. Чим полностью кладет на грудь господина свои предплечья, все так же обхватывая чужие плечи пальчиками, и смотрит затуманенным взглядом, желая указаний или приказов к действию. Ким улыбается, прежде чем поцеловать хорошенький носик и надавить ладонью на чуть выпирающую часть чужих шаровар; чужой высокий стон на вдохе служит ему наградой и ласкает слух. Он начинает чуть потираться рукой и ощущать, как плоть немного твердеет, наслаждаясь слетающими с пухлых губ полустонами и чужим потерянным видом. Возможно, никогда раньше этому цветочку не было так хорошо, и от того сам Намджун чувствует себя так, будто нашел никем раньше неизведанную золотую жилу и имеет к ней неограниченный доступ. В глазах напротив чернота плавится, кажется, Чим уже давно за пределами комнаты и плевал на то, что его ласкает далеко не самый близкий человек, мужчина. Юное горячее тело требует своего, требует ласки и похоти – Ким думает, что мальчик как раз в том возрасте, когда организм расцветает, прося очень неприличных вещей, а потому Чимин наверняка будет очень страстным, когда станет немного опытнее. - Мы можем их снять, - шепчет Ким на покрасневшее ушко, и оно дергается перед его глазами, когда младший делает беспорядочные движения головой, не зная, соглашается он, или нет. Но им в любом случае нужно продолжить, и Намджун просто стягивает легкую ткань, оглаживая голые бедра и щекоча под коленками. Когда воздух касается чувствительной кожи, мальчик заходится дрожью в его руках, и это выглядит настолько изумительно, что тот борется с желанием не продолжать все это и, не до конца раздевшись, вбиваться в податливое тело без всяких предупреждений. Однако он хотел растянуть ласки надолго, вымотав себя и раба до предела, чтобы встретить рассвет, не имея сил ни на что другое, как на сон. Спина Чимина касается подушек, пока с его ног соскальзывают последние дюймы розово-персикового шелка, а сам он неуверенно сводит коленки в инстинктивной попытке укрыться, и это делает его еще более маленьким и невинным, хотя Намджун знал, что всех рабов подготовили, и часть его стеснительности должна была уйти после ощущения на себе чужих рук, но он все равно источал приятную ауру невинности и чистоты. Его розоватый маленький член чуть дергается, когда мягкие намджуновы руки вскользь проходятся по его гладким бедрам, ощущая упругость мышц. Видимо, он довольно много занимался физическим трудом, прежде чем его нашли и разглядели эту божественную красоту, или же просто продали за бесценок. Больше он не попадет на рынок, Намджун был уверен. - Ты много трудился, Чимин? – спрашивает он между делом, выцеловывая круглые коленки, пока поглядывает изредка на милое раскрасневшееся лицо. Ким специально развел его сочные ноги пошире, чтобы мальчик перестал зажиматься, и теперь тот просто беспорядочно водил ладонями по лицу, пытаясь скрыть смущение и некоторую неприязнь от чужих действий, видимо, наконец до конца понимая, где находится, и что с ним будут делать. И что будет делать он. - Я… меня… я выступал на улице, - еле выдавливает цветок, подрагивая, когда губы хозяина ползут вверх по бедру. - Ох, ты был акробатом? – Джун спрашивает чисто, чтобы отвлечь чужое внимание, прекрасно складывая в голове картинку из не совсем понятных раньше деталей. – Наверное, ты очень гибкий… мы проверим это, - и с этими словами еще шире раздвигает чиминовы ноги, пока его колени не касаются подушек. Напряженные и выпрямленные ноги говорят сами за себя – мальчику привычно гнуться вот так. Тот издает стон, призванный показать, что поза не совсем ему комфортна, но Ким думает, что годы, наверняка годы практики не должны были пройти бесследно, и просто давит на крепкие голени, пока и они не укладываются на мягкий шелк, полностью раскрывая перед ним Чимина. - Мммне больно, - вопреки тону голоса мальчик даже не делает попытки вырваться – лишь смотрит умоляюще и пытается расслабиться, чтобы уменьшить боль. Это действует отрезвляюще, и Намджун отпускает бедного парня, успокаивающе проводит по смуглой коже кончиками пальцев, пока ведет ими к самому паху, накрывая его ладонью, и хныканье, вырвавшееся из чужой груди, срывает последние преграды; он просто набрасывается на раба, вжимая того в беспорядочное ложе всем своим весом и кусая за ушко. Тело под ним напрягается, но это уже не проблема: он достаточно потрудился, чтобы Чимин, наконец, расслабился, и теперь исход этой ночи зависел только от того, сможет ли он это сделать. Опираясь одной рукой рядом с маленьким плечиком, Джун другой сгибает в колене чужую ногу, двигая ее почти до груди, слушает задушенное дыхание, ощущает цепляющиеся за него маленькие пальчики и просто звереет от такого маленького и беззащитного Чимина прямо под ним. Рычит в пахнущую розовым маслом шею, оглаживает бедром чужую промежность, прежде чем приставить головку ко входу, предупреждая и сдерживая чиминову крупную дрожь, упираясь лбом в подушки прямо рядом с его головой. -- После первого аккуратного движения внутрь мальчик напрягается, но быстро исправляется после рыка «расслабься!» на ухо; когда Намджун входит чуть дальше – дышит, кажется, глубже, чем когда-либо в своей жизни, потому что все-таки немного больно, несмотря на подготовку, и непривычно, неприятно ощущать внутри себя, прямо там, что-то большое и теплое; когда чувствует, что чужая плоть вошла до упора, тихо скулит от невозможно-тянущей боли. Он все еще тяжело прижат к подушкам и задыхается от чужого веса, сдавливающего грудь. Когда там, в общей ванной, их готовили незнакомые люди, и рядом был Тэхен, плач которого отдаленно слышится из чужих покоев, было неприятно и стыдно, но как-то безлико и серо – Чимин просто позволял делать с собой все, зная, что это обязательно нужно. Он наблюдал за товарищем, грубо расталкивающим слуг, чтобы сделать все самому, и тем, как в конце концов тот просто выпячивает свой зад с каменным лицом, убежденный аргументами вроде «если что-то будет не так, нам всем здесь башку оторвут, так что не рыпайся, сука». Тогда парень подумал, что если Тэ, дерзкий и сильный Тэ, не в силах что-нибудь предпринять, то ему, маленькому и робкому, стоит и вовсе стать как можно более незаметным. Но сейчас, прижимаемый чужим большим потным телом к неприятно переезжающим подушкам, Чим глядит в резной потолок и чувствует головокружение и – совсем чуть-чуть – желание одеться, но все это так незначительно, так невесомо – когда в нем чужие плавные движения и мокрые губы на коже. Когда Намджун целовал его нежно, в самом начале – не сказать, чтобы ему не понравилось. Где-то пару лет назад они в шутку целовались с Тэхеном, когда тот был пьян и решил научить младшего «тому, что потребуется больше всего в жизни» - тогда Чим впервые подумал, что, может, ему совсем не нравится постоянно прижимающаяся к нему девчонка из труппы, ведущая себя отвратительно вульгарно, а нравится Тэ – такой красивый, яркий и опытный, изящный, будто из богатых, но простой и шумный, под покровом ночи смотрящий иногда подолгу на огонек обгоревшей свечи. Как оказалось, не нравится – ничем, ни плохим, ни хорошим, эта мысль не закончилась. Здесь, сейчас, все чувствовалось совсем-совсем по-другому, ярче и реальнее намного; внизу немного саднило, когда господин начал вбиваться сильнее, с оттяжкой, и задевать внутри него что-то безумно приятное, отчего дрожали трясущиеся навесу коленки и в паху взрывалось раскаленное железо. Чимину подумалось вдруг, что ему очень, очень повезло, что он остался здесь; он мог попасть куда-нибудь, где его пустили бы по кругу и заставляли делать противные вещи, а не целовали так, будто он – последний на этой земле; его могли просто вжать носом в жесткую постель или даже грязный пол, держа за затылок. И, может, стоит поблагодарить кого-нибудь наверху за то, что ему хотя бы немного легче?.. - …а-ААхх! – он сам пугается своего сдавленного стона, когда Намджун толкается особенно сильно и давит на ту самую точку, от которой Чимину так хорошо, и теряет рассудок, вцепляется в крепкую шею и прижимается к ней носом и губами, в горячке вышептывая просьбы «еще» и «пожалуйста», как последняя потаскуха; но разве он виноват, что так давно хотел чего-то такого, лежа на холодной циновке в объятиях Тэхена, пытающегося его согреть? Потолок, красивый, резной, кажется, кружится и дергается под нескончаемое чиминово «нннха-а…» в бешеном красном калейдоскопе, а лицу так жарко и мокро, и на губах почему-то чужие, на лоб стекает чужой пот и мешается с собственным, когда мужчина вдруг вбивает Чима сильнее, чем раньше, и больно кусает за шею, содрогаясь. На бедрах чувствуется тупая боль – господин совсем не сберег данное ему тело, вцепившись в него мертвой хваткой своих сильных пальцев. Но это неважно – намного важнее, что в паху больно от прилившей крови и требующей разрядки плоти. Чимин извивается под чужим телом, трется беспорядочно и очень-очень хочет достичь той самой высокой точки, отчаянно скулит на чужое ухо, пока не чувствует ленивые касания ладони, сжимающей его плоть горячим кольцом. Вверх-вниз, вверх-вниз, и в мире нет ничего, кроме подкатывающего волнами сладкого чувства, которое никак не может захлестнуть его с головой, из-за чего приходится толкаться сильнее, лить горячие слезы и ожидать разрядки, как чуда; когда он, наконец, подходит, то заходится в немом судорожном стоне, откинув голову так, что хрустит шея. -- Намджун проскальзывает легче, чем думал; надо будет поблагодарить слуг за такую работу, так как им даже не пришлось тратить много времени. Внутри у мальчика будто выстлано нежными лепестками – горячо и влажно до безумия, когда Ким вбивается в его нутро резкими короткими толчками, слушая звучащие над ухом стоны и всхлипы. Сейчас ему все равно, делает ли он что-то не так – если что, потом все равно извинится и завалит любовника подарками, ведь невозможно отказать в прощении, когда тебе улыбаются широко, держа в руках вазу с лучшими сладостями. Но где-то там, внутри, все равно сидит неприятное чувство, будто он впервые занимается «пробой» рабов. Со временем Джун попросту входит в транс, почти не замечая разрядки, пока мягко покусывает чужую кожу и слепо шарит ладонями по телу в попытках отдышаться. Запах розового масла оттеняется теперь потом и просто самим Чимином, головокружительный, слегка приторный, но добавляющий еще капель в состояние покоя. Однако его выдергивает громкий скулеж и бьющийся внизу Чим, которому, видимо, настолько понравилось, что теперь он отчаянно молил о помощи, тыкаясь ноющим членом Намджуну в руку; тот на ощупь обхватил горячую плоть, замечая, что она умещается в кольце пальцев, и непрерывно двигал рукой, пока не ощутил теплое и липкое, маленькой лужицей плеснувшее на ладонь. А после просто упал рядом, откидываясь на спину и расфокусированно смотря в потолок. Больше ничего не хотелось, и даже ерзающий рядом Чимин не вызывал в душе былого удовольствия. Когда же Ким поворачивает голову, чтобы еще раз глянуть на измученного раба, то замечает, что тот успел натянуть шаровары, и теперь лежит через несколько подушек спиной к нему, свернувшись и подтянув колени к груди, и периодически опускает к ним голову, еле заметно шевеля рукой. От осознания происходящего становится необъяснимо плохо – то ли потому, что Намджун был совсем не в настроении успокаивать чужие истерики, то ли потому, что он же был слишком слаб перед слезами. Особенно – вот такого хрупкого мальчика, которого, кажется, немножечко поломал. Он вспоминает, как разбил не одну привезенную из-за морей вазу в своем доме и задумывается о том, чтобы оградить себя от общества – не все можно починить с помощью власти и денег. Вазы не чинятся. Как бы ни хотел он сейчас в купальню или просто поспать, Ким вздыхает, пару раз переворачиваясь на подушках, чтобы в конечном итоге упереться грудью в чиминову сгорбленную спинку. - Эй, - зовет он и широким жестом зачесывает назад чужие мягкие волосы на висках. – Я же не сломал тебе ничего? – мальчик вздрагивает, видимо, приняв вопрос за неудачную шутку, и пытается стать еще меньше, свернувшись клубком. – Я не шучу, такое пару раз было. И правда, было. Несколько лет назад один из любовников решил показать свои таланты, и тогда пришлось срочно звать лекаря. Неприятная сцена, учитывая миролюбие Джуна и нежелание причинять лишнюю боль. - Не сломал, - срывающимся голоском выдает Чим, и вроде даже перестает трястись в рыданиях. Уже хорошо. - Поэтому кончай эту сцену и иди за мной, - мужчина легко поднимается и направляется к выходу из покоев, держа в голове образ уже подготовленной для него ванны. Сначала он не слышит позади ничего, но потом понимает, что просто Чимин шагает так тихо своими босыми ступнями и боится дышать, наверняка думая, что вот сейчас его вышвырнут или отдадут кому-то похуже. Похуже, причем, могло варьироваться от друга Намджуна до слуг, число которых превышает троих. Когда они оказываются в просторной комнате с бежевыми мозаичными стенами, полом и самой ванной, где сине-голубым выложена из маленьких квадратиков длинная птица, похожая на павлина, Ким без стеснения стаскивает одежду и опускается в воду, жестом приглашая младшего последовать его примеру. Тот мнется и смотрит ошалело своими глазами невинными, но все же подходит и спиной поворачивается, как последняя скромница, стыдливо и скоро скидывая на пол дорогой шелк. И только собирается забраться в воду, как его ждет препятствие – слишком высокий бортик, через который даже с невозможной растяжкой Чимин не сможет перекинуть свою ногу. О существовании ступеней, о которые опирается сейчас спиной Джун, тот, кажется, предпочитает не думать, и старшему приходится подняться, по пути разбрызгивая воду, и просто перетащить маленькое тельце на свою сторону, слыша только сдавленное ойканье и смеясь на попытки схватить свои руки. Несмотря на общую суматоху, они довольно быстро устраиваются вдвоем, когда Ким сажает любовника на ту же широкую ступень, на которой сидит сам, меж своих ног, и кладет его голову на свое плечо, принимаясь пальцами расчесывать чужие удивительно мягкие волосы. Тот лишь зажимается весь, ноги сводит и хочет подняться, но, поняв, что все это бесполезно, просто удобнее ложится на широкое плечо, изучая синюю птицу.