Цветущая роза: растоптанные бутоны

Они находились в дорогих и просторных палатах в окружении ярких ковров, золота ваз и вкуснейших фруктов. Хосок лениво отщипывал сладкий виноград, переговариваясь с Намджуном по поводу перевозки товаров через море, и был совершенно расслаблен, предвкушая сегодняшние вечер и ночь. Утром привезли новых рабынь и рабов, и он абсолютно точно был уверен, что сюда попали только лучшие и красивейшие из них. Небольшой участок пестрого ковра освещался светом масляных ламп, и от этого все погружалось в томный и даже интимный красноватый свет – похотливый и многообещающий. Чон мысленно потирал руки: сейчас должны были по очереди выводить рабов. Ему не привыкать к тому, что взорам господ всегда предстают выхоленные, одетые и вычищенные тела, благодаря работе слуг превращающиеся в искусство. Ох, безусловно, сейчас будет великолепнейший парад красоты. Полупрозрачная шторка из легкой черной ткани чуть отодвинулась, пропуская слуг, а за ними шла вереница мужчин и женщин, мальчиков и девочек; некоторые из них были совсем юными, потому что слуги знали вкусы господ; самой юной любовнице Намджуна было не больше пятнадцати. Хосок пропустил свои черные волосы через пятерню, врезаясь в шеренгу оценивающим взглядом. Первых двух, он знал, сразу же можно исключить; но третий, третий юноша сразу привлек внимание своим злым и гордым взглядом, направленным прямо Хосоку в лицо. Он засмотрелся в эти пылающие угли чужих глаз, прежде чем вспомнить, ради чего здесь сидит. Они на пару с Намджуном указывали на тех, кто им точно не нравился, и если под опалу сразу двоих попадал один человек, его выводили, чтобы увести в другое место. По окончании выбора перед двоими лежащими на мягких, обитых лучшими шелками подушках осталось шестеро; четверо из них были мужчины. Эти счастливчики теперь точно принадлежали щедрым господам, и все, что от них требовалось – это быть покладистыми, словно ластящиеся коты, и следить за тем, чтобы их красивые лица и точеные тела не испортились, потому что иначе их ждали новые торги. И пусть шестеро невольников все еще оставались перед взорами их хозяев, все внимание Хосока оставалось на том самом юноше, с которого он все время не сводил глаз. То был высокий и статный парень со смуглой кожей, лоснящейся в свете ламп. Его тело – рельефное, натренированное, но вместе с тем по-хрупкому изящное и хлесткое, просилось на картину лучшего художника, если кто-то вообще был способен запечатлеть подобную красоту. Даже под слоями черно-красных шелков шаровар и под тяжестью украшений юноша отличался ото всех рядом стоящих; от него веяло не готовностью принять чужие правила, но устанавливать свои настолько, насколько возможно. Чон поднимался взглядом по очерченной темнотой талии, широкой груди и темным соскам, споткнулся о будто посыпанные золотой пылью ключицы и красивую, длинную шею. Но добравшись до лица, он задержал дыхание, потому что его перехватило; подобного пламени он еще никогда не видел. Плавный подбородок и капризный изгиб верхней губы были будто прорисованы тенями на основе из лучших масляных красок, из-за которых чужая кожа блестела ровной матовой гладью. Угольные брови очерчивали огромные, правда огромные глаза, смотрящие безотрывно прямо в его, Хосока, и ему казалось, что большей власти не было даже у него самого. Юноша подчинял; глубокой чернотой подведенных кайялом глаз, вокруг которых мягкой тенью распушились ресницы; подрагивающей верхней губой с этим невозможным изгибом, который хотелось обвести кончиком пальца и заставить эти губы блуждать по своему телу до тех пор, пока они не сотрутся в кровь. Чон сделал свой выбор. Он указал на место рядом с собой, давая знак, чтобы юноша сел на подушки, и когда тот шел навстречу, казалось, будто время остановило течение своего песка, чтобы запечатлеть плавность его движений. Невольник с напускной уверенностью опустился на расстоянии ладони, и Хосок мог вдыхать тяжелый, тягучий аромат масел, исходящий от его кожи. Повинуясь своим желаниям, мужчина зарылся носом в лежащие полукольцами темные волосы раба, оглаживая ладонью его крепкий торс. Ему было очень жарко, а еще – до безумия трепетно держать в своих сильных руках подобную красоту. - У тебя есть имя? – спрашивал он между ласками, проходясь, как шажками, кончиками пальцев по мягкой коже. Он готов был повалить этого мальчика прямо сейчас, но знал, что тогда флер очарования спадет, поэтому хотел подольше насладиться невинными играми с чужим телом. Краем глаза он заметил, как Намджун мягко касается большим пальцем пухлых губ выбранного мальчика, совсем еще молодого и цветущего, как яркая роза. - Тэхен, - последовал короткий ответ, и от этого хриплого низкого голоса, скребущего где-то внутри, но тут же поливающего перцовым маслом до жжения, Хосок почувствовал, как смазка из его члена просачивалась на ткань его свободных штанов. Он едко улыбнулся, представляя, как будет называть юношу много ночей подряд этим именем, пока тот будет извиваться в разных позах своим красивым и гибким телом. - Пойдем со мной, - жаркий шепот коснулся чужого уха, опаляя дыханием и вызывая легкую дрожь в теле. Невольник определенно не был полностью готов к тому, что должно было случиться, и это заставляло Чона хотеть сломать его пополам, высвободив желания и заставив умолять о продолжении ласк (или об их прекращении). Он утянул парня в соседние покои, оставляя друга с его новой игрушкой наедине. -- Эти ублюдки, как знали, оставили их вдвоем – его и Чимина, который так громко плакал перед тем, как их продали, и очень-очень много потом, уже в дороге. Мальчик успокоился лишь когда их ввели в общую ванную – и то лишь потому, что просто слишком устал. Тэ поклялся, что их никогда не отдадут в подстилки, но, видимо, только зря бросился обещанием – и вот, теперь совсем еще юный артист из его труппы в грязных лапах того мужика с плотоядным, самоуверенным взглядом и чернотой в грозных глазах, а сам Ким отвечает на ласки высокомерного богача, лениво оценивающего новое приобретение пожирающими глазами. Он просто надеется, что у этого человека нет опасных причуд, и его просто в очередной раз унизят, хотя совсем не уверен, что нервы не сдадут в последний момент. Картинка немного покружилась перед ним, прежде чем юноша смог сфокусировать взгляд. - Сними, - приказал господин, как только они оказались в другой комнате. Он оставил Тэхена стоять, а сам бросился на большую кровать, укрытую розовым шелком, жадно наблюдая за чужими действиями, отчего Тэ не смог унять дрожь. Он отчаянно молился, чтобы его не увидели тогда на представлении работорговцы, но такого просто не могло случиться; его тело, это лицо, эти волосы – все это никогда не оставалось незамеченным, из-за чего он видал немало насилия в прежние годы. Юноша вспомнил, как однажды его совсем ребенком словили обезумевшие пьяницы во главе с отцом и вдалбливались в худое тело на протяжении нескольких часов, заставляя принимать и глотать их семя, а мать и сестры плакали в соседних комнатах, все же радуясь, что эта участь не коснулась их… - Слушай, когда тебе говорят, - затылок обожгло резкой болью, когда чужие пальцы дернули за длинные волосы, оттягивая назад, отчего Тэ прогнулся, поморщившись. Он часто уходил в свои мысли, и за это его часто били раньше, потому что считали, что он отлынивал от работы. Но когда он поднял взгляд, встречаясь с безумной яростью в чужих глазах, все мысли вылетели из его головы; осталось лишь гордо и прямо смотреть в ответ, показывая, что его не сломить. Слуги, готовившие рабов к смотру, говорили быть покладистым и ласковым, и тогда господа могли быть щедры на ласку, но просто отдавать свое тело купившему его богачу Тэ не мог. Он хотел вести, потому что точно знал, что ему не нравилось в постели, и желал как можно незаметнее этого избежать. Хотя бы попытаться не получить сломанных костей. - Да, господин, - прошептал юноша, стягивая с шеи тяжелые, но дешевые украшения, призванные лишь улучшить внешний вид и сделать более интересным наряд. Они повалились на пол; Тэхен знал, что подобные вещи не нравятся таким богатеям, как его новый хозяин. Тот положил ладонь Тэхену на грудь и проходился по ней легкими растирающими движениями, второй рукой массируя крестец. Это доставляло небольшой дискомфорт, но было ничем в сравнении с тем, что приходилось раньше терпеть. – Господин, позвольте… - Нет, - даже не дослушав, прервал его Чон, сильнее надавив на чувствительную кость и ущипнув за сосок, отчего дыхание на миг сбилось, а внизу полыхнуло неприятным огнем. – Сегодня я веду, мальчик, от тебя требуется только молчать, когда нужно, и стонать, будто тебя пытают, если я попрошу; а я прошу. Ты меня понял? – процедил Хосок прямо в его губы, снова схватив за волосы, и Тэ больше ничего не оставалось, кроме как попытаться кивнуть и вышептать полузадушено «да, господин». На изгибе верхней губы почувствовалось теплое и мокрое – мужчина вел языком по его коже, пытаясь повторить контуры, пока не коснулся своими губами, накрывая рот Тэ и обводя самым кончиком языка его десны. Однако это длилось недолго: поцелуи переместились на шею и подбородок, и через пару секунд Ким шипел, дергаясь раненой птицей в чужой хватке, чувствуя расцветающие на коже синяки. Было до безумия больно и слишком жарко, по загривку – он чувствовал – стекали щекотные капельки пота. Чон, будто кот, потерся лбом где-то под подбородком раба, обнимая того и вжимая в себя, прежде чем зарычать и подхватить того под бедра. Мир кувырнулся и прокрутился красным калейдоскопом, когда хозяин уложил невольника на кровать, бросив на мягкие шелка. Они холодили спину, но не царапали, как старые покрывала. На бедрах все еще оставались шаровары, а под ними не было ничего, и это делало Тэхена, любившего ласку и млеющего даже от прикосновений дорогой ткани, немного чувствительнее. Странно, что сейчас он вообще мог чувствовать что-то кроме непринятия и стыда. Его приподняли над кроватью неожиданно легко, подтянув к самому краю, а чуть позже Ким почувствовал, как легкая ткань скользит по его гладким ногам. Было неловко позволять удалять волосы на них сахарной пастой, но после он ощутил себя чем-то большим, чем просто симпатичное тело, и это, несомненно, играло ему на руку. Чужой взгляд жадно блуждал по его поистине шелковой коже, и Тэ был уверен, что одурманил своего хозяина красотой. Только вот сможет ли он это использовать в свою пользу? - Тебе не нравится быть со мной? – спросил Хосок, кладя ладонь на не возбужденный орган своего раба, и тот дернулся, отчаянно выдохнув. Ответом стал тихий смешок, прежде чем его снова дернули, заставив сесть. – Помоги господину раздеться. И он потянул свои ловкие пальцы к чужим украшениям и тканям, выгнув спину и смотря снизу вверх в глаза стоящему Чону, показывая то, настолько широки и бездонны были его собственные, и действие возымело эффект, потому что чужой взгляд загорелся адовым черным блеском. Он знал, что сделать, чтобы к этому блеску добавились страсть, одержимость и безумие – то, что было нужно, чтобы завоевать расположение, но внутри все абсолютно отторгало даже мысль о том, чтобы сделать это. Тэхен, как мог, пытался заглушить это чувство и, дразня чужое тело прикосновениями, подцепил пояс штанов и медленно потянул вниз, открывая себе вид на твердый разгоряченный член, влажный от успевшей выделиться смазки. К горлу подкатила тошнота от едва слышимого запаха чужого тела и блестящей плоти перед носом, но Тэхен знал: покажет хоть одну эмоцию сейчас, и можно попрощаться со своим красивым лицом. Не хочется снова быть избитым. - Хозяин позволит? – спрашивает он дрожащим шепотом, невесомо касаясь бедер кончиками дрожащих пальцев. Рука Хосока вновь зарылась в его волосы на затылке, но на этот раз – нежно, направляя, но не принуждая, потому что самое главное давление совсем не физическое. И парень закрывает глаза, отчаянно пытается представить себе другое лицо, например, его милого Чимина, с которым у них была дружба-не-дружба и адское желание его целовать. Тогда младший почти не ответил на его инициативу, и Тэ решил не давить, но сейчас было на секунду легче хотя бы от фантазии о том, что он водит губами по плоти приятного ему человека. Все это мокро и грязно до безумия; лишь на дюйм посасывая головку, Ким чувствует, как по подбородку текут слюна и смазка, пробираясь к шее и ниже и неприятно его щекоча, а потом его просто дергают на себя, заставляя взять глубже и совсем не заботясь, что так может быть больно из-за растянутых губ. С непривычки Тэхен почти что закашливается, но сжимающая волосы рука быстро напоминает ему о манерах. На душе становится гадко, как в помойной луже, и неприятно скребет железным листом прямо по стенкам от осознания собственной жалкости, потому что сейчас он – человек, рожденный, чтобы что-то сделать для этого мира, - тело, которое купили для того, чтобы в него кончить. Когда тебя насилуют, все превращается в бесконечный круг; когда тебя заставляют проявить участие, это похоже на собственноручное поедание земли. Ты почти можешь остановиться, но тебе только подкладывают в ложку. По лицу уже текут слезы из-за першения в горле и острого желания кашлять. Наверняка все его красивое лицо сейчас мокрое и красно-черное из-за потекшей краски с глаз, но это вообще никого не заботит, пока он может принимать в себя чужую подрагивающую плоть и с огоньком причмокивать, пытаясь сглотнуть слюну. Ему так хочется обратно на свою циновку, в объятия Чима, перебирать его грязные волосы и думать, что там, когда-нибудь, будет лучше для них всех. Разбитые мечты – это всегда больно. Губы стирает сильнее, кажется, они даже трескаются из-за сильного растяжения, и Тэхен очень надеется, что это – все, сейчас его просто заставят проглотить, а потом отпустят проблеваться, но во рту становится неожиданно пусто, а по щеке проезжается скользкое и мокрое. Конечно, ему не дадут уйти просто так. Шелк отлетает в сторону, когда мужчина отстраняется от Тэхена и вальяжно устраивается на ложе, опираясь на локти. - Хочу видеть тебя на мне. Вперед, - широко улыбаясь, говорит тот, а у Тэ кровь, кажется, через пятки уходит и заливает весь пол. Он тупо смотрит в чужое лицо невидящим взглядом, прежде чем подползти ближе и неуверенно сесть на колени рядом, раздумывая, насколько ему будет больно, когда он усядется полностью на это. Взгляд на нем насмешливый, изучающий, спрашивает, сможешь, мол, не проявишь характер? А так хочется, и просто стечь с этих шелков прямо на пол и свернуться клубочком, представляя, что все это просто кошмар, и сейчас – оп! – и он не здесь, а где-то совсем далеко. Но Тэхен не может этого сделать, и потому приподнимается, перекидывает ногу через тело хозяина и едва ли не падает, утопая в мягкости ложа: за бедра неожиданно твердо поддерживают чужие ладони, помогая удержать равновесие. На мгновение юноша кидает взгляд на лицо впереди, но находит там лишь сосредоточенность и ушедшую враз улыбку и опускается ниже, прогибаясь в пояснице в попытке коснуться чужого органа промежностью. Когда это удается, и головка проезжается до копчика, по комнате разносится сдавленное шипение и «давай быстрее, иначе сам натяну». Смешно, Ким готов просить об этом, лишь бы не делать ничего самому. Твердая плоть в руке ощущается как рукоять молотка; Тэ неуверенно направляет ее и приставляет к отверстию, прежде чем, впившись взглядом в горящие восхищением напополам с интересом глаза, начать медленно опускаться, второй рукой упираясь в узкую грудь лежащего под ним человека. Это не так больно, как сразу и без подготовки – но намного гаже чувствовать в себе скользкое, что проникает внутрь и оглаживает, оставляя ощущение слизи и неприятной теплоты. Ему не дают даже опомниться – подхватывают поудобнее, сжимая бедра стальной хваткой, и начинают вбиваться, насаживая все глубже и сильнее, и вот тогда приходит настоящая боль, острая и разрывающая, будто его режут ножом. Из груди вырывается жалобный стон, граничащий со скулежом, рука сгибается и слабеет; он просто падает на Хосока, больно ударяясь лбом о его ключицу и продолжая лить слезы прямо в чужую шею, пока его не просят заткнуться. Тогда Тэхен просто отворачивается и позволяет соленой воде и краске с глаз стекать на шелка, пока внутри отвратительно скользко движется чужой орган, будто огромный червь. Раньше, в детстве, Тэ только плакал, совсем не понимая, зачем все те люди делали с ним такие ужасные вещи. Теперь он чувствует себя самой последней тряпкой, в какую сморкается много людей. Он слышит громкое надрывное дыхание прямо над ухом и все нарастающий темп толчков, и уже понимает, что именно сейчас будет; хватка пальцев на бедрах становится просто невыносимой, когда мужчина изливается в него, крупно дрожа. Сразу после же он мягко сбрасывает Тэхена с себя, но тот совсем не контролирует тело и перекатывается на кровати, в конце падая на пол, больно ударившись затылком. И эта тупая ноющая боль – спасение, в ней можно утонуть, прикрыв застланные слезами и потекшей подводкой глаза, и, наконец, провалиться в уютную темноту, улавливая склонившийся над самым лицом силуэт. -- Красивый человек красив во всем – в этом Хосок убедился, осмотрев с ног до головы раздетого раба, лежащего на шелках ложа. У мальчика хищный, испуганный взгляд загнанной в ловушку пантеры, подтянутое поджарое тело и неприлично длинные стройные ноги, согнутые в жесте защиты. Бездонные и яркие глаза, сияющие сильнее звезд, смотрящие снизу вверх глубоко и отчаянно-смело. Горячий мокрый рот, в котором так удачно помещается его, Хосока, член, когда раб заглатывает до основания, пытаясь не задохнуться. Длинные и совершенно красивые пальцы на его груди, когда парень пытается сесть, дрожа, как вода на штормовом ветру. После этого все эстетические чувства срубает на корню, и Чон просто вбивается в божественное тело, извивающееся и уходящее от прикосновений, и это вызывает просто животное желание укусить, сдернуть мясо до кости, подчинить себе и заставить сидеть преданно, как побитого щенка. О, как же красиво Тэхен будет смотреться на четвереньках. А потом начинаются слюни и слезы, измазанное подводкой лицо и хриплый плач прямо на ухо, от которого коробит до невозможного, но в то же время внутри все рвет и мечет в желании стирать влагу с красивого лица и зацеловывать покрасневшие скулы. Хосок лишь крепче сжимает чужие мягкие бедра, поднимается выше и, черт, если для того, чтобы трогать нечто подобное, ему нужно подбирать парней с улицы, он лично проверит каждого, кем бы тот ни был. В нос бьет тяжелый запах масел и пота, исходящий от их тел, и Чон вжимается носом в чужую макушку, вдыхая запах темных волос, прежде чем глубоко толкнуться в последний раз, испытывая сладкую судорогу, вспышками идущую от паха к ногам. И после этого появляется то самое, о чем Хосок думал и раньше – полное, абсолютное нежелание касаться любовника и как-то с ним говорить. Это проходит через некоторое время, но сразу после мужчине всегда требовалось отсутствие прикосновений и приставаний; все опытные рабы это знали и старались не трогать своего господина, но сейчас ему самому пришлось сдвинуть с себя довольно тяжелого Тэхена . Он совсем не ожидает услышать через секунду мягкий стук свободно упавшего на пол тела. А потом становится не до разглядывания потекшей подводки, синяков и крови на бедрах; в круговороте слуг, хлопочущих над бессознательным рабом, Чон не видит вообще ничего, кроме испорченной ночи. Какого черта этот парень просто взял и грохнулся, до этого будучи живым и целым? Хосок думал сначала даже, что тот притворяется, бил по щекам и тряс, что было сил – но когда юноша не подал признаков жизни, заставил собраться здесь с десяток человек, чтобы те вывели Тэ из пугающего состояния. Когда суматоха прекратилась, лекарь смог только сказать, что парень, похоже, сильно устал из-за довольно продолжительно испытываемого страха, а удар головой только ухудшил и так не сильно хорошую картину. Теперь ему нужны «покой и отдых… и, желательно, хорошее окружение, чтобы не было рецидивов». Чон ненавидел, когда кто-то отбирал его вещи. Даже если этот кто-то оказывался не человеком. -- Первое, что видит Тэхен, открывая глаза – все тот же резной потолок, поражающий своей высотой и богатством, и хочет забиться в истерике. Потому что все то, что он обрывочно помнил до потери сознания, оказалось правдой. Потому что теперь он будет жить либо здесь, либо в другом похожем месте, и, как только его состояние немного улучшится, обслуживать того страшного человека. Или не только его, если хозяину не понравилось. По лицу катятся слезы. Он не сможет здесь выжить.