Там, где не сбываются мечты

Я — Ничто, пустое место Ноль без палочки, Тоска Я — готовая невеста, для обреза у виска Я — Плевок уставшей Лени Я — неверье ни во что Трудный человеко-гений Льдом покрытое стекло Я — ревущий нерв урода Катастрофа и Хандра То ли — папина порода, то ли — чёртова игра Я — опять… всё хуже Уже, Я мечтаю об одном — утонуть в ближайшей луже Чтоб не помнить ни о чём… Sylvos

— Собрал? — Китнисс быстро вошла в кухню и поставила рядом со столом несколько стеклянных бутылок с резиновыми крышками. — Три лампы и фонарик с креплением, — солдат сидел на диване рядом с генералом, рассеянно покручивая в руках гибкие шнуры. В его глазах читалась настороженность, но он молчал, видимо, решив повременить с вопросами. А их было очень много. Китнисс быстро передвигалась по дому, приносила и уносила вещи, постепенно заменяя посуду на столике возле раковины баночками, шприцами, бинтами и ампулами. На стул приземлилось несколько стетоскопов, тонометр и даже коробка с двумя щупальцами, похожая на дефибриллятор. Мужчина только приподнял брови, но всё так же продолжал молчать. Да, вопросы в его голове размножались быстрее кроликов, язык чесался и безрезультатно стучался в сжатые зубы, но он был полковником и звание получил не за красивые глазки. Он умел ждать. Ждать и наблюдать, анализировать и делать выводы, в общем, пользоваться серым веществом, что выгодно отличало его от того же Катона и ещё кучи солдат. И сейчас определённо было не время для светской беседы на тему «Создай свой собственный мир вместо мёртвого, или шизофрения как способ выжить после конца света». От размышлений отвлёк резкий запах, шибанувший по переносице и осевший в горле. Спирт. «Доктор, как же… И соседей лечит, и себя заодно… Чёрт, только время зря потеряли…» Парень поднялся, позволяя шнурам обиженными змеями свернуться у ног, и сделал резкий шаг по направлению к напряжённой женской спине. Убивать он её не будет — пошла к чёрту эта неадекватная, но бутыль заберёт — будет хоть чем помянуть старого друга… — Даже не думай, — пузатая посудина была выдернута из-под цепкого взгляда, — это не для тебя. Солдат вскинулся, раздражённо поведя плечом, но замер под настороженным взглядом. Под недоверием и ожиданием притаился страх, и даже сталь напускного вызова не могла полностью скрыть его. Это было странно. Но ещё страннее было то, что до этого такого страха в ней не было. Или он не заметил? Решив обязательно обдумать это позже, парень заставил себя расслабить плечи и стать в более свободную позу. Китнисс едва заметно выдохнула, подсознательно считав невербальный посыл, протёрла мокрым бинтом руки и перешла к инструментам, иногда смачивая уже растрёпанную тряпочку и разгоняя ароматные волны по комнате. — У тебя очень интересный… дом, — чуть помедлив, солдат опёрся плечом о гладкую поверхность холодильника и деланно увлечённым взглядом прошёлся по кухне. — Столько всего… необычного. Он максимально аккуратно подбирал слова, стараясь не выдать раньше времени настороженность, но всё равно вздрогнул вместе с недовольно фыркнувшим холодильным шкафом. Быстро переведя взгляд с Китнисс на возмутителя спокойствия и обратно, парень сделал шаг назад и медленно приоткрыл белую дверцу. На растерянное лицо упал тёплый свет, делая тени резче, а щетину — темнее. — Хмм… — Хм? И всё? — Китнисс истерично хихикнула, как будто её безмерно забавляло выражение лица солдата. Даже складка между бровей стала не такой глубокой, хоть и не исчезла полностью. Мужчина быстрым взглядом сканировал содержимое холодильника, не задерживая его на коробках и бутылках, плотно забивших стеклянные полки. Через мгновение он мягко, почти благоговейно прикрыл дверцу и опять опёрся на неё плечом, повернув к Китнисс замершее в изумлённой задумчивости лицо. — Почему здесь нет еды? — Еду я храню в… другом месте, — Китнисс мысленно дала себе смачную оплеуху. — Если там что-то и испортится, то я смогу добыть ещё до того, как умру от голода. Но вряд ли мне это удастся, если я потеряю ногу из-за заражения. Провожаемая всё тем же задумчивым взглядом, Кит обошла стоявший в центре кухни старый обеденный стол, растягивая на нём плёнку и прикрепляя концы к внутренней части столешницы скотчем. Генерал-то умрёт, а кровь с дерева потом зубами не отдерёшь. Каждый раз, когда кусочек клейкой ленты отделялся от общей массы, громкий треск разрывал тишину в комнате электрическими разрядами, но не рассеивал напряжения между присутствующими. Китнисс уже готова была начать нести любую чушь, рассказать, где лежат все её запасы, выдать множество схронов, раскиданных по городу и лесу, и даже самолично открыть спрятанную дверь в погреб под сараем, лишь бы не дать ему до конца осознать ситуацию и начать задавать свои вопросы. Но не успела она и рта открыть, как тень накрыла её руки с последним кусочком скотча, ещё не нашедшим своего места в этом мире. Две здоровенные ладони, покрытые с тыльной стороны тёмными короткими волосками, потянули плёнку к краю и прижали к застаревшим жирным пятнам, не давая ей ускользнуть обратно, пока девушка неловко не прикрепила полиэтилен к дереву полоской с отпечатком её большого пальца. — Что-то я не припомню в поступлениях из первого ни одной ампулы или таблетки, которыми могли бы воспользоваться мои солдаты во время болезни, — серые глаза смотрели не так грозно, как звучал голос солдата, как будто их обладатель ещё до конца не определился, как относиться к злостной преступнице перед ним. Осознал-таки. — Зато ваш предыдущий сборщик попользовался ими вдоволь, отгребая гораздо больше положенных «республике» пятидесяти процентов, — чтобы смотреть ему в глаза, находясь настолько близко, Кит пришлось высоко задрать голову. — Особенно его интересовал морфлинг, и он не успокоился, пока не уничтожил все мои запасы, — возле сжатых губ появилась презрительная складка. — Так что можешь сказать спасибо одному из солдат за то, что твоему любимому генералу придётся перенести операцию без наркоза. Мужчина стрельнул мрачным взглядом в сторону дивана. Раненый был всё так же неподвижен и молчалив. — Не думаю, что он будет возражать. Китнисс только фыркнула, растирая спирт по плёнке. Пальцы, сжимавшие уже порядком потрёпанный кусочек бинта, чуть заметно подрагивали, но лицо плотно покрывала непроницаемая маска «я-со-всем-справлюсь-одной-левой». На самом деле, она никогда не занималась настолько серьёзными ранами. На самом деле, она была уверена, что генерал умрёт с минуты на минуту. На самом деле, уже было достаточно тянуть. — Нужно положить его на стол. Парень тут же наклонился над диваном и просунул руки под безвольное тело. Генерал не издал ни звука, а его голова расслабленно запрокинулась, открывая взору девушки бледную шею. Это было плохо, чертовски плохо. Максимально аккуратно положив тело (это ещё человек, Китнисс!), полковник вопросительно уставился на нерешительно застывшую девушку. Кит знала, что он видит: неуверенность, пропитавшую её внутренности, дёргавшую кончики пальцев, шевелившую волосы на голове, заставлявшую раз за разом трогать языком разбитую губу и сухо сглатывать саднящим горлом. — Эй, — мужская ладонь спустилась по её предплечью и сжала запястье. — Если не попробуешь, у тебя точно ничего не получится. Давай, соберись. Чёрт, это уже было слишком. Хотелось физически отбросить это неуместное подбадривание вместе с огромной ладонью. Но разве он не прав? Слабо кивнув — скорее себе, подтверждая принятое решение, соглашаясь с собой или совестью (ведь это не всегда одно и то же, да?), Китнисс указала на кучку из проводов, металла и стекла: — Закрепи лампы, чтобы свет падал сверху и с разных сторон, — девушка неопределённо махнула рукой в сторону сцены, где уже томился главный герой драмы. Или всё-таки трагедии?.. Когда солдат наконец перестал буравить её подозрительно-напряжённо-недоверчивым взглядом и обратил его вглубь сознания — в поисках внутреннего гения инженерной мысли, Китнисс подошла к генералу и ещё раз приложила руку к тому месту, где в редких конвульсиях бились остатки пульса. Даже без дополнительного освещения она видела, что всё плохо. Нет, не так. Всё ужасно. Он умрёт. Он точно-преточно умрёт, и ей даже не придётся прилагать для этого усилия. «Двери нашего центра эстетической косметологии открыты для вас в любое время!» Китнисс хмыкнула и высадила стекло топором. Мародёры и умники всех мастей, желающие продолжать выживать, не интересовались косметологией. А зря. Здесь было всё то же, что и в обычных давно разграбленных больницах, только с пометкой VIP на упаковке. Самые прозрачные шприцы, скальпели из благородного металла и даже спринцовка с ионами серебра — для клизмы повышенной комфортности. Антибиотики, противовоспалительные, морфлинг, нити, иголки, жгуты и бинты с ровным краем, который никогда и ни за что не обтреплется — набор класса люкс для начинающего Франкенштейна. Неожиданные вещи всё чаще находились в неожиданных местах. Здоровая пища — в зоомагазине; оружие — в сельскохозяйственном; дизельное топливо — на гидроэлектростанции… Китнисс боялась опасалась соваться в более логичные для приобретения набора скаута места: вместо ожидаемых запасов её могли там встречать ожидающие мусорщики. В коридорах было темно и прохладно, до сих пор ощущался запах дорогого освежителя или чьего-то парфюма. Хороший знак — вряд ли так мог благоухать труп, даже очень отэстетиченный. Значит можно смотреть в оба глаза, не боясь наткнуться на очередные неприглядные останки. Китнисс не старалась быть аккуратной — на улице стояла ночь, предварительная разведка вокруг показала отсутствие живых и наличие мёртвых, что частично успокаивало. Справедливо рассудив, что сортировать лучше в уюте и безопасности родного дома, она методично выгребала в безразмерный рюкзак ящик за ящиком, продвигаясь от двери вглубь помещения. Это был кабинет хирурга — мёртвые лампы ловили отблески несуществующего света над блестящим столом. А прямо за ним находился мужик с мёртвым взглядом. От неожиданности Китнисс чуть не заорала — совсем не тем кокетливым писком, которого ожидаешь от хрупкой девушки, а во весь охрипший голос. Врач умер сидя: верхняя половина трупа опиралась на стену, голова была свешена на бок, а глаза пристально, но неосмысленно таращились на ночную воровку. — Чёрт, — испуг был выведен из организма посредством смешка, — ты меня напугал! — разговаривать с Фазой или самой собой давно стало привычкой, а вот с незнакомыми трупами — такое было впервые. Китнисс осуждающе покачала головой и вернулась к лекарствам. — Вы уж простите за вмешательство, я у вас тут позаимствую немножко… На нужды трудящихся, так сказать. — Да бери что хоч-шь, мне не жалко. Китнисс позорно завизжала. Выдохнув как в последний раз, Кит налила в одну из мисок спирт с водой и, обмакнув в него чистый кусочек бинта, положила на рану в том месте, где к ней прилипла разорванная штанина. Нажав и подержав, повторила действие несколько раз, после чего потянула вверх. Ткань никак не хотела поддаваться, Кит прилагала всё больше усилий, пока все остатки кожи не оторвались от штанины в едином порыве. Но девушка вздрогнула даже не от мысли, насколько это должно было быть больно, а из-за мучительного стона, сорвавшегося с бледных губ. Ну что ж, значит жив. — Полегче там. — Слишком темно, — Китнисс недовольно поджала губы, но продолжила уже медленней. Они определенно не были довольны присутствием друг друга, но вариантов было немного. Китнисс не столько нужен ассистент, сколько свидетель, который сможет подтвердить, что она реально старалась. И не отдаст на растерзание качку. И сам не прибьет. Это в идеале. Белый свет сорокаваттных лампочек был не слишком ярким, но даже в нём тени под глазами больного провалились ещё глубже, расплылись, как будто уже захваченной территории им было мало. Свет штормило, как после передоза. Лампочки моргали и тускнели, зажигались и гасли, что больше мешало, чем помогало. — Скажи Марвелу, чтобы крутил ровно. И быстрее, — Кит даже не взглянула на солдата за спиной. Всё внимание было приковано к ране. Срезав остатки левой штанины до самого пояса, девушка сдвинула ткань до той границы, которая позволяла остаться в благостном неведении. Не то чтобы она стеснялась, но один раз увидишь — потом не развидишь. Свет, что моргал теперь через равные промежутки (левой-правой, раз-два?), выделил лоснящиеся края неровной раны, пересекающей бедро почти до самого колена. Среди общего розово-бордового месива ярко выделялись лишь грязно-белые залежи гноя и тёмные, почти чёрные пятна. — Головешкой они, что ли, в тебя тыкали? — тон даже стал сочувствующим: боль от пыток и вонь собственного зажаривающегося мяса одновременно — сомнительное удовольствие. — Прижечь пытались, — глаза полковника смотрели в прошлое, в котором он сделал недостаточно. — Ох уж эти мне любители, насмотрятся фильмов… — и сама поморщилась: тоже мне, профи из соседнего кинозала. — Воду принеси. Они оба были сейчас рады остаться в одиночестве. Рука, протянутая за скальпелем, мелко подрагивала. Раньше такое случалось, когда Прим просила накрасить ей ногти, а сейчас… такой вот постапокалиптический бытовизм во всём своём привычном уродстве. Сжав кулаки вместе до побелевших костяшек, Китнисс вдавила их в грудь — в место, где привычно заскребло воспоминание о Прим. — Вода. Вздрогнув, девушка распрямилась и быстро взглянула на солдата. Он сделал вид, что ничего не заметил. Она сделала вид, что благодарна за тактичность. Пора. Сколько не тяни кота, кошка из него не получится. Пора. Пора. Пора, пора. Пора. Пульс частил и захлёбывался, слишком резкий и тихий. Свой же грохотал в ушах, мешая считать. — Часы есть? — мощная рука повернулась, ловя отблеск лампочки в прозрачном стекле. — Считай пульс и следи за стрелкой. Станет больше ста двадцати — скажи. Пропадёт… тоже скажи. Китнисс смыла тёплой водой кровавую корку, опять взяла скальпель. Руку тут же сжали тиски: — Только без шуток. — Считай. Когда конечность освободилась от плена, прижала к краю раны неугомонный кончик скальпеля, который никак не хотел переставать дрожать. А, это её рука. Первый надрез — кривой и слабый. Но из раны сразу потекла, заструилась вязкая жидкость. Ни намёка на кровь, чистейший гной. Выдавить бы всё за раз, чтобы избавить мир от абсцесса по фамилии Мелларк. Мысли помогали отвлечься от неуверенности, Китнисс резала всё быстрее и ровнее. Могло даже показаться, что она знает, что делает. Доведя линию до нижнего края, шумно выдохнула. Хотелось закричать, но было как-то неудобно — пациент терпеливо молчал. Отложив скальпель, девушка протёрла руки. Рана разошлась, расплылась по ноге, глубокая и уродливая. Гной стекал на плёнку, собираясь в мутные лужицы с переломанным, помноженным на миллиарды лет отражением сорокаваттных звёзд, заставлял Кит всё чаще сглатывать желание избавиться от того, что осталось в желудке. Если её стошнит на открытую рану, ногу отрежут. Её ногу. Основную массу пришлось вытягивать шприцем. Взяла чистые бинты — чёрт, их и так почти не осталось! — собрала остатки выделений и от души плеснула перекисью. Просроченной, конечно. Хуже не будет. Если-когда он умрёт, то точно не от этого. Жидкость шипела и ярилась, белесой пеной вытекала за края разорванной кожи и тут же опускалась на самое дно, как прибой всегда возвращается в море. Подождав раз-два-три-четыре-пять, Китнисс вытерла рану насухо чистым бинтом и полила её опять. И опять вытерла. Чёрт бы его побрал. Дальше нужно было иссечь рану. Отрезать лишнее, так сказать. Гнилое и только мешающее. Китнисс непроизвольно взглянула проблеме в лицо — бледное и мокрое. По вискам, щекам, лбу стекали капли пота, оставляя светлые дорожки на сером холсте кожи. Капли путались в светлых волосах, цеплялись за щетину и собирались в ямке под наливающимся синевой носом, наверняка нестерпимо щекоча. Кит чуть придвинулась, заставив вздрогнуть полковника, не отрывавшего взгляд от секундной стрелки, прижала внутреннюю часть запястья к бледному лбу. Который был обжигающе холодным по сравнению с пылающим бедром. — Что с пульсом? — Последний раз был сто тринадцать. Китнисс заткнула уши дужками стетоскопа — если бы это помешало ей слышать, — натянула манжету на безвольную руку. Надо было сразу, сперва. Хоть и не критичная, а это ошибка. Первая. Одна из многих. Шумные вздохи груши заглушали все звуки в кухне, как будто она была единственной, кто ещё мог здесь дышать. На прозрачной коже остался круглый след от металлической головки стетоскопа — пульс почти был не слышен, а давление было критически низким. Слишком мало крови. Без почти. Китнисс осмотрела кухню. Нужно было влить в него физраствор с глюкозой, но куда повесить банку? Взгляд скользнул по холодильнику, прошёлся по верхним шкафчикам и остановился на профиле соседа по операционной. — Вытяни руку в сторону. Солдат послушно оттопырил руку, не отрывая взгляд от часов на ней. Мало. — Теперь вверх. — Физкультминутка? — крылья носа мужчины раздражённо задёргались, но рука была поднята и вывернута так, чтобы серые глаза могли продолжать видеть часы. Как будто, если он оторвёт взгляд от стрелки, движение под его пальцами тут же прекратится. — Расширяю функционал пульсометра, — Кит потянула за рукав, опуская мужскую руку на уровень собственной груди. Туда же метнулся и взгляд. Девушка деловито расстегнула ремешок часов и, поборов желание поводить ими перед лицом солдата туда-сюда, положила на стол циферблатом вверх. А в руку вложила тяжёлую бутыль натрия хлорида с уже вставленной трубкой капельницы. Помощник без вопросов поднял руку обратно. Идеальная медсестра. Искать вену не пришлось — под нечётким следом от стетоскопа явно проступала синяя полоска. Китнисс вставила иголку в деревянную кожу, которая как будто сопротивлялась очередному кровопусканию. Оторвала кусочек скотча и приклеила поверх иглы — и так сойдёт. Кровь не шла так долго, что Кит уже подумала, что не попала. И только когда несмело показалась тёмная капля, нацепила другой край трубки и приоткрыла регулятор. В книге было написано, как правильно вливать. Но струйно — это как вообще? Поразмыслив секунду, девушка остановила колёсико на середине. Натрия хлорид весело заструился по желтоватой трубке, наполняя истосковавшиеся вены. Не кровь, конечно, но тоже солёненький. Ну, а теперь будет мясо. Китнисс раздвинула края очищенной раны. И правда мясо. Как будто она забыла на солнце тушку кролика на неделю, и та изрядно так подпортилась. Ох, кролики… Кит с сожалением посмотрела в угол, где валялась забытая сумка. Интересно, если она ненадолго отойдёт, эта сероглазая горилла заметит? Или будет всё так же слабо кивать головой, отсчитывая пульс, пока тот не закончится? Девушка ещё раз вздохнула и вернулась к своим баранам генералам. Если рассматривать его как кролика, то процедура иссечения выглядит не такой уж и сложной, а правитель — не таким уж и страшным. Просто отрезать испорченное мясо от живого тонким слоем. Потому что экономия ведь, и всё такое. Пока Кит занималась аутотренингом, руки делали вполне понятную и привычную работу. Одна натянула, вторая резанула… Ещё и ещё, пока не останется красивый розовый стейк срез. Увлёкшись, доктор-мясник пропустила момент, когда кожа под руками задёргалась, задрожала. Мышцы у кролика, который был скорее мёртв, чем жив, свело судорогой, руки слепо зашарили по плёнке, путаясь в капельнице, отбиваясь от невидимого, но такого приставучего врага. — Держи, держи его! — Кит, не выпуская скальпель из одной руки, второй нажала на здоровую ногу больного. — Прижми его плечи, надо дорезать! И, больше не обращая внимания на мужчин, вернулась к мясу. Рука опять начала дрожать, надрезая не то и не там, но не было времени на прицельное кромсание, из раны начинала толчками — в такт дёрганым попыткам встать — вытекать драгоценная кровь. Быстро закрутив кусок ваты в бинт, Кит опустила тампон в разведённую заранее марганцовку и, не отжимая, швырнула набухший свёрток в раскрытую рану. Ей нужна минута. Или две. Китнисс на долю секунды замерла, не отрывая взгляда от собственных рук. Вот он — идеальный момент. Ей нужна минута бездействия. Или две. «Труп» поморщился от резкого звука и слепо зашарил рукой где-то за спиной. Вытащив полупустую бутылку, сделал протяжный глоток и только после этого вернул мутный взгляд на девушку. — Осп-ди… И чё ужн та мра-ать?.. Китнисс и сама уже поняла, что выглядит максимально глупо с раззявленным ртом, и этот писк… Резко прекратив последний и захлопнув первый, девушка в ужасе уставилась на мертвеца, который посмел ожить прямо на её глазах. — Чё? Никг е ид-ла я-ыыых? — брови воинственно сошлись на переносице, но на последнем слове труп икнул, что выглядело скорее комично, чем устрашающе. — Простите, я не понимаю по-трупячьи… — Китнисс пожала плечами, как бы доказывая, что нет ни малейшей возможности найти общий язык с умершим. Труп ещё больше нахмурился, осознавая, что с медиумом осечка вышла. Ещё раз сглотнул, кашлянул и помотал головой, пытаясь совместить обеих девушек в одну весьма наглую особу. — Э-эх, — в протяжном вздохе слышалась вся скорбь одного из мёртвых народов, — молодёжь… В этом слове было столько сожаления и грусти, что Китнисс захотелось проверить свой пульс: а не по ней ли он скорбит? Мужчина завозился, пытаясь подняться, но предательские тапочки раз за разом скользили по гладкой плитке. Наконец оттолкнувшись от стены достаточно сильно, чтобы приобрести равновесие, и слишком сильно, чтобы его удержать, он прямой наводкой начал падать на Китнисс. Первой мыслью которой было просто сделать шаг в сторону. Несмотря на то, что возле стены стояла бутылка весьма презентабельного вида, перегар от «доктора» шёл такой, будто он последнюю неделю глушил только самогон, разведённый медицинским спиртом. И ни разу не мылся, это да. Переборов брезгливость, девушка поймала незадачливого хирурга и прислонила его к стене. — О! Спас-бо… Ты т-кая мил-я, как м-я быв-я, — давно небритое лицо расплылось в самодовольной улыбке, а в голосе появился намёк на флирт. Очень тонкий намёк. — Эй, — девушка пощёлкала пальцами, пытаясь привлечь внимание начавшего засыпать мачо, — эй, доктор! — вежливое обращение не принесло результата, поэтому Кит решила испробовать то, что слышала в первом. — А ну просыпайся, старый хрыч, алкаш ты несчастный! «Тело» перестало покачиваться и уставилось на неё практически осмысленным взглядом. — О! Точно, как бывшая, я даже почти протрезвел, — мужчина нашёл глазами забытую бутылку и попытался протиснуться к ней мимо девушки. Тактика была провальной. Китнисс схватила незадачливого кавалера за плечи и довольно грубо вернула на место. — Прежде чем ты продолжишь своё весёлое занятие, покажи, где ключи от морфлинга, — для улучшения связи с поплывшим мозгом Китнисс ещё раз тряхнула мужчину за плечи. — А, так ты наркоманка! Пороки — это, зна-шь ли, зло! — дрожащий указательный палец взмыл куда-то ввысь. — Не над-до им потрстсв… пот-вор-ство-вать! — гордый собой, мужчина опять попытался качнуться куда-то в сторону бутылки. — Сказал алкоголик, — Китнисс не собиралась отпускать его, пока не получит нужную информацию. В поисках аргумента потяжелее, её взгляд перебегал с места на место, пока не остановился на умывальнике… Холодная вода из собственных запасов ровными ручейками стекала по длинным патлам какого-то серо-невыразительного цвета. После импровизированного душа переговоры пошли легче. В итоге Китнисс благоговейно складывала в рюкзак ампулы морфлинга, а бывший труп с мокрой головой крутил в руках почти пустую бутылку. — Яркий представитель современной молодёжи, — мужчина покачал тяжёлой головой. — Грубая, злая, старших не уважаешь, только дай ей, дай! — девушка старательно игнорировала брюзжание. — Солнышко, о твою персону бабушки на лавочках все языки бы постирали, — ей показалось, или проскочило восхищение? — Что там, кстати, снаружи? Много что поменялось? Не отрываясь от своего занятия, девушка буркнула: — Лавочки стоят, — и, секунду подумав, добавила: — С бабушками вот… незадача. — Хех! — мужчина то ли усмехнулся, то ли хрюкнул. — От бабушек там был только возраст в id-карте! Они же все, все через меня прошли! Сиськи, жопы, рожи… Третий размер, пятый, десятый… — существо мужского пола очертило что-то до ужаса круглое и отвратительно огромное. Девушка непроизвольно скрестила руки перед не самой выдающейся частью своего тела. — Кожу с жопы на рожу, лицо Мадонны на жопу… Эх… Ей помирать скоро, а она в импланты себе диоды вставляет — чтоб светились, представляешь? — тон постепенно мрачнел, а на лице, как по мановению палочки из остролиста, прорезались морщины. — Как же я их всех ненавижу… — пропитанная горечью виски речь прервалась шумным глотком. — Они ведь пустые. И я — такой же… Зачем мы это всё делали? — Китнисс не совсем поняла, относится ли это ещё к сиськам, или вопрос касается вещей более глобальных. — Почему мы решили, что самые умные? — а, теперь понятно. — Пришли, и давай всё под себя перестраивать! Это нам не нравится, видите ли, неудобно, некрасиво! Кто нам дал право на это, кто? — доктор яростно выплёвывал возмущение вместе с каплями слюны и драгоценного пойла. — За деньги, за чёртовы бумажки продал всё… Руки, совесть, себя… — мутные глаза затуманились слезами, — …её. Пару минут в воздухе витал лишь слабый запах освежителя и сожалений. — Ничего, ничего… — даже себя этот мужчина успокаивал как-то неловко, как будто впервые. Его руки сильно тряслись — так не бывает даже после недельного запоя. Как он работал хирургом? — Ещё не поздно. Мы живы, значит всё ещё можно исправить… Потому что мы не плохие, нет. Мы просто немного запутались… — речь становилась всё менее разборчивой, а паузы всё более протяжными. Какой же он убогий. Как же она зла. — Выйди на улицу и внимательно осмотрись, — Китнисс ощущала только тяжёлое презрение. — Ты не узнаешь этот мир. Вокруг только ненависть, эгоизм и жажда. Даже не жизни, нет. А просто жажда, — Китнисс устало покачала головой, не зная сама, зачем объясняет всё это незнакомцу. — Вот ты сидишь тут один, заливаешь горе по миру, который тебя ненавидит, дорогим пойлом от тех, кого ненавидишь ты, — мужчина открыл рот, но Кит не дала ему вставить ни слова. — Говоришь про наше поколение? Мы были ещё достаточно глупы, чтобы повторять чужие банальные ошибки под влиянием возраста, гормонов, чужих наставлений. Но тот, кто уничтожил этот мир — вы. Умные, опытные, — издевательский тон не вязался со словами, — прожжённые циники, смотрящие на всех свысока. Вы заигрались в бога, который вас давно бросил, да в которого никто из вас и не верил. И проиграли. Финита ля комедия, господа. Ничего не исправить. Не в этой жизни, да и в следующей — вряд ли. В образовавшейся тишине слышно было только шумное дыхание и резкое лязганье застёжек рюкзака. Китнисс смотрела на свои руки, поэтому не видела, как пьяное сожаление в глазах мужчины сменилось пониманием. Тишина становилась напряжённой, и всё, чего хотела девушка — просто уйти. Оставить его наедине с чувством вины, которое она беззастенчиво свалила на его плечи. Уже развернувшись к двери и подтягивая потуже лямки, она услышала хриплый почти шёпот: — Всё так. Мы — просто отрыжка этого мира, помешавшегося на рекламе, диетах и откатах. Уродцы, грешники, добивающиеся своего не самыми честными путями, дерущиеся с этим миром изгои — вот кто мы. И вы гораздо лучше и чище нас. Но, быть может, мы тоже хоть немного достойны быть счастливыми? Китнисс вышла за дверь, сделав вид, что не услышала. Пациент на столе резко стал опять неподвижным и спокойным, чего никак нельзя было сказать о Кит. Она дрожащей рукой проверила пульс, оставив на шее очередной кровавый росчерк. Пульс был, пока ещё был. Солдат — тот, который выглядел более живым, — с ужасом смотрел на свежую метку. Достаточно было приложить пальцы к тому же месту, чтобы удостовериться, но он никак не мог на это решиться. Неужели всё? — Нет, — Китнисс покачала головой в ответ на немой вопрос в широко распахнутых серых глазах. — Ещё нет. Нужно было решаться на одно или второе, что-то делать или делать вид, что делает, но Кит просто не могла. Руки запоздало налились усталостью после охоты и драки, содранные ладони припёк давно высохший спирт, а через опухшую, раздутую до размеров второй головы щёку кто-то настойчиво засверливался прямо в центр её мозга. Поднеся пальцы в крови Мелларка к собственной шее, Китнисс непроизвольно колупнула только начавшую затягиваться ранку. Больно и противно. Она чуть не убила себя. А сейчас чуть не убивает его. — Я знаю, — голос был чужим, поэтому пришлось прокашляться, — я знаю, что можно сделать. Попробовать сделать, — взгляд скользнул по грязному лбу генерала, прошёлся по бледно-синему носу и остановился на бескровных губах. Они немного подёргивались в такт слабому, сипящему дыханию, и это было единственным, что выдавало в мужчине живого человека. — Может, получится, а может, и нет, — голос Китнисс постепенно наливался уверенностью, но руки всё так же расслабленно висели вдоль тела. — Так давай! — солдата просто трясло, и Китнисс показалось, что продолжительные паузы сыграли в его состоянии не последнюю роль. — Ты хочешь, чтобы я стал на колени, чтобы умолял? Я что угодно сделаю, только спаси его! Пожалуйста… Кивнув, как будто именно просьбы она и ждала, не тратя время на то, чтобы выторговать себе побольше, девушка вынула мокрый тампон из раны и бросила обратно в миску с марганцовкой. Жидкость тут же окрасилась тёмно-кровавыми разводами. Дрожащие руки никак не могли справиться с ниткой. Просто смешно: она столько раз зашивала раны, а сейчас испугалась. И кого, спрашивается? Полудохлый кусок мяса? А не много ли чести? Злость помогла справиться с собой и проклятой нитью. Подержав иголку в спирте, Китнисс сделала первый прокол и посмотрела на лицо генерала. Чуть дёрнулись глаза под веками — вот и вся реакция. Быстро, почти механически сделав остальные проколы, Китнисс начала сосредоточено стягивать края раны. Девушка спешила, мокрая нить скользила между пальцами, не давая натянуть её как следует, и шов получался, мягко говоря, кривоват. Но полковник с этим вряд ли помог бы — он всё ещё держал наполовину пустую банку с физраствором. Который ни черта не помогал. Затянув последний узелок и обколов по краям антибиотиком, девушка ещё раз измерила давление. Изменилось немного. Может, из-за того, что она вливает не струйно? Слишком медленно, или мало, или вообще не то? Снимая манжету, тронула безвольные пальцы с темными дужками ногтей, раскрыла ладонь. Это не были руки неженки-президента, сидящего в Капитолийской башне. Человек, которому они принадлежали, делал что-то кроме написания глупых законов — ладони были твёрдые, мозолистые, ужасно белые. Китнисс никогда не нравился белый — цвет врачебных халатов и формы миротворцев. Холодные пальцы с неожиданной силой сжали её руку, отчего девушка дёрнулась, а вслед за ней дёрнулась и рука Мелларка. — Прости! Слышишь? Прости меня! — его опять заколотило, он дышал быстро и надсадно, как после марафона, а лицо скривилось от такой адской боли, которую даже рана вряд ли могла ему доставить. В этот раз приступ закончился быстрее — так же неожиданно, как и начался. Пациент начинал бредить, а значит, их время заканчивается. Но больший интерес для неё сейчас представляло собственное состояние. Что с ней? Тоже бредит? — Какая у него группа крови и резус фактор? — сложная гамма эмоций на лице солдата выдавала его неосведомлённость. — Ты не знаешь? — Китнисс не понимала: они же военные. Все военные знают группу за себя и того парня. Забыв, что вся компания была в гражданском, Кит непроизвольно взглянула на снова практически неподвижную грудь генерала. — Хорошо, а у тебя? — Четвёртая, — солдат опять нахмурился: он и сам прекрасно понимал, что этому можно было бы радоваться, только если бы оперировали его. — Спроси у остальных, — девушка потянула его за руку и забрала из неё бутыль. — И про него, — кивнула на стол, — и про них, — солдат почти ушёл, когда вдогонку донеслось: — И про Фазу! Пока медсестра занималась поисками подходящего донора, Китнисс перекрыла клапан и отсоединила трубку. Мелларку не хватало крови. И у неё была идея — совершенно идиотская, нереализуемая, безумная идея, из которой точно ничего не выйдет, — как ему этой крови добавить. — Две вторые, с Питом не служили до пандемии, — вернувшийся солдат всей фигурой выражал сожаление. — Фаза свои дела ещё не делала, но живот мягкий — я сам проверил. — И она далась? — облегчение смешалось с удивлением, а громила только плечами пожал: — Обычно я нравлюсь особам женского пола, и они радостно подставляют мне свои животики. — Руки спиртом промой, — Китнисс могла бы даже улыбнуться, если бы не были так свежи воспоминания о знакомстве собачьего «животика» с чужим сапогом. Да и обстановка к улыбкам не располагала. В итоге ситуация вырисовывалась неутешительная: как только она решила спасти этого несчастного, выясняется, что это невозможно. Почти. Градус безумства её идеи увеличивался в геометрической прогрессии. «Почему я всерьёз рассматриваю такой вариант?» — Китнисс посмотрела на генерала, но на бледном лице ответа не увидела. «Почему?» Она задумалась до морщины на лбу, параллельно доставая жгут, бинты, пластырь и ещё капельницу. Вывернула в ведро один пакет из той стопки, что занимала целую полку холодильника, и даже не посмотрела, что это было. К отверстию снизу присоединила чистую трубку, сделала дырку сверху и провернула тот же фокус. «Почему это вдруг стало так важно — спасти его?» — Помоги, — Китнисс закатала рукав своей кофты и протянула солдату жгут. Мужчина ловко закрепил его в нужном месте, и уже через несколько секунд проступила вена на тонкой руке. Китнисс протёрла её спиртом и аккуратно ввела катетер — не впервой. Сняла жгут, набрала полный шприц крови и вставила его в катетер Мелларка, который всё никак не умирал. Уж лучше бы он поспешил, потому что идея Китнисс теперь была не просто безумной, но, скорее всего, самоубийственной. — У меня первая отрицательная, — девушка медленно вливала содержимое шприца в чужую вену, контролируя реакцию пациента, — это, конечно, далеко не идеал, и так давно не делают… но ему нужна кровь. Получается, моя самая подходящая, — она невесело усмехнулась — хоть на что-то сгодилась. — Ничего не получится Может не получиться, считай, что он уже труп и не факт, что это ему поможет, — Китнисс тяжело вздохнула и посмотрела прямо в серые глаза, — но другого варианта у меня нет. — Говори, что делать, — солдат деловито кивнул головой. Глупая, как будто он должен был тебя отговаривать. «Так почему?» Не дав себе даже секунды на то, чтобы передумать, девушка начала руководить. Через пару минут старое покрывало было постелено на пол, генерал с трубкой в руке занял место на импровизированном лежаке, а она сама с такой же трубкой — на столе. Привязанный к ножке стола пакет выполнял роль промежуточного звена, объединяющего два разных мира. — Сейчас ты откроешь мой регулятор полностью, — крупные руки тут же потянулись к колёсику, — дослушай ты! — Кит поморщилась: совершала ли она что-то настолько же глупое? — Когда кровь начнёт собираться в пакете, откроешь клапан в его трубке. Должно капать где-то шестьдесят капель в минуту. Подровняешь моё колёсико под его — чтобы не успевала сворачиваться, фильтра у нас нет. Каждые десять минут измеряй моё давление: дойдёт до ста десяти — закрывай. Сначала моё колёсико, потом его — обязательно в таком порядке, — Китнисс глубоко вздохнула и прикрыла глаза. — Давай. Мужчина выполнил все манипуляции с капельницами и внимательным взглядом проводил тёмную жидкость, побежавшую по трубке. Настроил регулировку и опять уставился на кровь. За несколько минут в комнате скопились годы молчания, хотя Китнисс и казалось, что кухня содрогается от бешеных ударов её сердца. Странно, но сейчас молчание было каким-то уютным, и прервала его в этот раз не она. — Почему ты это делаешь? — солдат оторвал взгляд от жидкости, которая несла его другу жизнь. Ну, или как повезёт. — Хотела бы я знать… — Китнисс казалось, что у неё холодеют руки, хотя, конечно же, казалось. Просто она боялась. — А ты? Почему ты спасаешь его? — не то чтобы ей было действительно интересно, но стоило поддержать первый их нормальный разговор. — Он мой друг, — мужчина пожал плечами, как будто это было само собой разумеющееся. — Не знала, что великий и ужасный умеет дружить, — свет в кухне начинал понемногу тускнеть. Или ей опять казалось? — Я думала, он законченный эгоист. Даже страну в свою честь назвал — Республика Мелларк…  — Все мы эгоисты, — солдат опять пожал плечами. — Только эгоизм и способен спасти человечество. Все альтруисты давно мертвы, — его взгляд плавно скользнул с бледного парня на Кит, — почти все. Сложно было не согласиться, поэтому Китнисс просто неопределённо качнула головой — насколько ей позволило лежачее положение. — Знаешь что? — солдат удивлённо приподнял брови, впервые увидев улыбку девушки, а не ироничный оскал. — Я даже не спросила, как тебя зовут, — девушка широко зевнула и, снова улыбаясь, посмотрела на него. — Гейл, — парень сказал это через секунду, но на улыбку не ответил, — меня зовут Гейл Хоторн. — Гейл… — Китнисс попыталась подавить ещё один зевок, чуть приподняла свободную руку, которая тут же бессильно упала обратно, — красивое… имя. Помнишь, в чём ты мне поклялся? — она тоже больше не улыбалась, только внимательно смотрела прямо ему в глаза. Пришлось сделать усилие, чтобы их не отвести — он знал, что она знала, что десять минут давно прошли. — Знаешь что, Гейл? — так его имя когда-то произносила мама — нежно и совсем немного грустно. — Если я умру, то и он — наверняка, — теперь девушка смотрела куда-то в потолок, но в её глазах отражались звёзды над морской гладью. Теперь Хоторн уже сам не отрываясь смотрел в серые глубины. — Но если что… Фазу… забери, — она сглотнула сухим горлом, но просить воды не стала. — Она умная, преданная собака, прямо как ты… И врать она… не умеет… — паузы становились всё длиннее, Китнисс почти перестала слышать свой голос. Господи, какая же она дура. Веки так и норовили опуститься — у неё больше не было сил держать глаза открытыми, хотя звёзды манили и обещали. Твёрдая поверхность стола мерно раскачивалась под спиной, и Китнисс казалось, что она медленно дрейфует в море, которое так и не увидела. Было чуть прохладно, но так тихо и спокойно… Девушка ещё раз зевнула и закрыла глаза. Лучше бы она тогда и вправду не услышала.