Дальними дорогами

«Пей, моя девочка, пей, моя милая…» Александр Вертинский

* * * К концу недели Гольдману хотелось убивать. Дети после каникул никак не желали приходить в норму. Что такое домашние задания, вспоминали с невероятным трудом. Юрка на уроках смотрел волком — не мог простить «пары», поставленной Петровой. Гольдман его к доске не вызывал, чтобы не испытывать судьбу, и к разговору про достигнутую насчет индивидуальных занятий договоренность не возвращался — из тех же самых соображений. Еще морду лица располосует, рысь дикий! (Фигурально выражаясь, но все же…) В четверг гольдмановский класс дежурил по школе. Суровый классный руководитель отправил Блохина стоять на входе и отлавливать тех, кто норовил проскользнуть без «сменки» или без пионерского галстука. Или злостных курильщиков, прорывавшихся на каждой перемене в направлении запретной для них улицы. Пусть бунтарь поостынет и потратит негативную энергию на доброе дело. Бунтарь поостыл. И энергию, безусловно, потратил. На страже порядка мрачный Блохин воскрешал в памяти периодически проходившего мимо Гольдмана образ знаменитого трехглавого Кербера, стерегущего вход в Аид: ни обольстить, ни подкупить — оттяпает голову и не поморщится. Впрочем, Юрка мог и не напрягаться. Что ни говори, репутация — страшная сила! А уж репутация у него в двадцать седьмой была ого-го! Когда дежурство закончилось, Гольдман подошел к Юрке, чтобы сказать спасибо за добросовестный труд на благо Родины. Тот скептически хмыкнул: — Было бы за что! Алексей Евгеньич… Вы обещали, что… — Вопросы возникли? — понимающе кивнул Гольдман. — Никаких проблем. До завтра терпит? Откровенно признаться, ноги уже совсем не держали: все-таки шесть часов носиться по этажам, проверяя, как подопечные справляются со своими заданиями, — это вам не баран чихнул. Да и сердце к концу дня заполошно колотилось в грудной клетке, намекая на тридцать (или даже сорок) капель корвалола, теплую (но не горячую) расслабляющую ванну — и спать. Успокой меня неспокойного, Осчастливь меня несчастливого!.. Нет, нынче у него абсолютно не осталось сил на преподавательские подвиги. — Вполне! — легко согласился Блохин. У Гольдмана появилось странное ощущение, что Юрку самого несколько напрягала возникшая между ними конфронтация, и он был искренне рад снова вернуть отношения в прежнее дружеское русло. «Когда это, интересно, наши отношения стали дружескими? Глупый вопрос, Гольдман. Садитесь, два!» — У тебя завтра есть тренировка? — В полчетвертого. Вечером свободен. — В семь подойдет? В семь было поздновато. Гольдман, положа руку на сердце, надеялся разобраться с Юркиными заданиями тут же, в школе, чтобы при случае избежать ненужного внимания коллег. (Репетиторство с собственными учениками, да еще и на дому, в их учебном заведении не поощрялось.) Но не сидеть же в пустой темной школе до семи… Увольте! Дома так дома. Можно сказать, судьба. — В семь, — Юрка подхватил с пола свою потрепанную спортивную сумку, провел пальцами по светлой щетке волос, смешно наморщил кончик носа — чистый ёж! — А где мы будем заниматься? Здесь или?.. — Нет уж! Вечерами я предпочитаю находиться дома. — Ура! — возрадовался Блохин. Причем возрадовался искренне, почти по-детски, что Гольдману сразу же захотелось присоединиться к этому ликованию. — Тогда до завтра. — До завтра. * * * Назавтра Гольдман пожалел, что не может сию минуту занырнуть в послезавтра. А еще лучше — прямиком в зимние каникулы. Прекрасно-длинные и очень зимние каникулы. Дьявол! Они все сговорились, что ли? С утра завуч полоскала мозги по поводу обязательного медосмотра в старших классах. Гольдман с грустью прикинул, что из-за посещения подростковой поликлиники этими самыми учащимися у него самого пропадет четыре часа астрономии и два физики. Кстати, последние — в его же собственном девятом «Б». А, как любит вещать та же завуч, «учебную нагрузку, дорогие товарищи, вам никто не отменял!» И, значит, придется напропалую гнать лошадей и жестоко утрамбовывать категорически сопротивляющийся насилию учебный материал по принципу «два в одном». Потом оказалось, что классные руководители непременно, практически под угрозой расстрела, должны отвести всех этих буйных «мОлодежь и пОдростков» к месту медосмотра и бдить там, чтобы они не разбежались в процессе перемещения из кабинета в кабинет, как тараканы — в разные стороны. Хорошо хоть девочек к гинекологу сопровождала школьная медсестра. Потом Гольдман получил (заслуженную, но от этого не менее унизительную) выволочку за то, что во время дежурства в столовой его оболтусы учинили битву мокрыми тряпками, вместо того чтобы стирать со столов. Потом в подсобке порывом ветра захлопнуло форточку, и стекло в ней дало трещину. Гольдману стало плохо от одной мысли, сколько нервов и энергии потребуют препирательства с завхозом по поводу установки нового стекла. А, учитывая грядущую зиму с неслабыми — по мрачным пророчествам синоптиков — морозами, сделать вид, будто ничего не случилось, явно не удастся. Потом были четыре урока, проведенные на автомате. И в столовой на обед — молочный суп с пенкой, а его Гольдман всей душой ненавидел еще с детства. И в довершение всей этой красоты, когда он уже радостно мчался по коридору, предвкушая свидание с родным домом, ему под ноги выпала зареванная пятиклассница, у которой малолетний дебил из ее же класса выставил за окно портфель. Дебил, похоже, был влюблен не на шутку и таким идиотским способом пытался привлечь к себе внимание объекта нежных чувств, но слегка не рассчитал. Яркий желтый портфель не просто стоял на подоконнике с другой стороны оконного стекла, а еще и был отодвинут вдоль по карнизу на максимально возможное расстояние, чтобы даже в отчаянии владелица не смогла до него добраться. Разумеется, пришлось Гольдману, как наиболее высокому из всех присутствующих, лезть на карниз за портфелем, а потом очень осторожно тянуть его к окну за длинную, промерзшую до совершенно негнущегося состояния ручку, стараясь не уронить тяжеленный чемодан (кирпичи они там, что ли, носят?) и не сверзнуться вниз самому. Когда портфель спасли, а счастливая владелица с индейскими воплями погнала по коридору своего неудачливого поклонника, периодически прикладывая его теми самыми кирпичами промеж лопаток и ниже пояса, Гольдман, подышав на заледеневшие руки, с грустью подумал, что к завхозу теперь потребуется идти по-любому: разбираться с треснувшим стеклом и с коридорными окнами, которые оказались почему-то не запечатанными ввиду наступающей зимы. Учитывая характер завхоза, Гольдману предстояла натуральная кровавая баня. Но не сейчас. В понедельник. А сегодня — защелкнуть оконные створки на шпингалеты и — домой. Домой-домой-домой. А вечером придет Юрка. Дома Гольдман сразу же занялся кулинарией. Жрать хотелось (после приснопамятного молочного супчика) просто неимоверно. Да и парень явится с тренировки голодный. Разумеется, сначала — знания, не то кровь отольет от головы и прильет к желудку, но потом-то они смогут подкрепить свои угасшие силы? Ясен пень! Было бы только чем. Съестные припасы в холодильнике Гольдмана не блистали разнообразием. Путь до ближайшего гастронома был долог и тернист, а посещать по отдельности овощной, молочный и хлебный не хватало терпения и времени. Поэтому чаще всего продуктовые запасы пополнялись по принципу: «Я бежала через мосточек, ухватила кленовый листочек…» Заканчивается хлеб — летим за хлебом. Картошка — в овощной. Стукнуло попить кефирчику — в молочный. А там уж — как бог пошлет. Нынче бог послал Гольдману некоторое количество не слишком симпатичной, уже начавшей слегка подгнивать и прорастать картошки, одну дряблую луковицу и благословенную банку говяжьей тушенки, излюбленной пищи туристов, дачников и одиноких мужчин. «Будет пээспэка, — решил Гольдман. — Дешево и сердито». ПСПК — полусуп-полукаша, дивное блюдо гольдмановской юности. Солидная кастрюля порезанной маленькими кусками картошки, отваренной до почти что съедобного состояния, пара лавровых листов, мелко порубленный лук и — та-дам! — банка тушенки с пластиками застывшего жира и нежным трепещущим желе… Посолить, поперчить, довести до готовности на медленном огне. Главная прелесть заключалась в том, что потомившаяся вместе с тушенкой картошка благоухала мясом, подавать ее нужно было прямо с жидкостью в глубоких тарелках, а хватало достаточно надолго. И никаких заморочек с ужином на целую неделю. То, что надо! А уж если во время поедания всю эту роскошь как следует помять вилкой… После того как из смачно булькающей на газу кастрюли запахло тушенкой пополам с лаврушкой, Гольдман понял, что до ужина попросту не доживет. Нашел где-то в недрах серванта два полузасохших пряника и жадно сжевал, запивая сладким чаем и утешая себя, что сладкое полезно для мыслительных процессов. А ужин они с Блохиным будут есть вдвоем. Когда Юрка нарисовался на пороге гольдмановской квартиры, еда была уже готова и потихонечку доходила на выключенной плите под плотно закрытой крышкой. Ноздри вошедшего в дом Блохина затрепетали, как у почуявшей дичь гончей. — А еще я слышал, — заметил он вместо приветствия, едва захлопнув за собой входную дверь, — что ООН осудила применение пыток. — И где это ты такое слышал? — голосом очень доброго кэгэбёра полюбопытствовал Гольдман. На что Блохин тут же радостно «слил» свой источник информации: — А нам Нелли недавно на истории рассказывала! — Нелли Семеновна, — сухо поправил Гольдман. Однако подлец ни на мгновение не усовестился, только согласно кивнул и, словно загипнотизированный, просочился на кухню. — Так как там насчет пыток? Вы, Алексей Евгеньич, поддерживаете Женевскую конвенцию? — Да разве это пытки? — развел руками Гольдман. — Так, ерунда. Вот когда я тебя по физике гонять начну, ты и поймешь, что ничего раньше не знал о пытках. — Может, сначала поедим? — просительно проныл Юрка. — Я пирожков к чаю купил, — и выложил на стол два завернутых в жуткую промасленную бумажку пирожка с повидлом. Гольдман терпеть не мог эту вредную для здоровья выпечку по пять копеек: жирные, пахнущие прогорклым растительным маслом, свернутые в трубочки куски теста с якобы повидловой начинкой, которая обычно робко теснилась ближе к одному из двух выходов на свободу. Короче, сплошной обман. Но отчего-то все его знакомые школьники их просто обожали. Настолько, что даже сбегали в большую перемену из школы, чтобы, проигнорировав столовую, домчаться до соседней булочной и ухватить там пару штук малосъедобной гадости. Нет, нет и нет! Ну, в крайнем случае, он бы согласился на их близнецов с картошкой — как-то те ощущались менее противно, и начинки в них клали почему-то больше. Не экономили на картошке, в отличие от яблок? Но… Гольдман открыл рот, чтобы высказать решительный протест — и тут же его закрыл. Юрка так радовался своему приобретению и столь откровенно гордился возможностью внести собственный вклад в совместный ужин… Да и были ли у него деньги на что-нибудь, кроме пирожков с повидлом? Черт! — Иди мой руки. Я пока накрою. На блохинской физиономии появилось выражение торжества пополам с чистейшим блаженством, и он торопливо ускакал в ванную. Гольдман вытащил из голубого навесного шкафчика две глубокие тарелки — красивые, белые с розочками, дефицитного гэдээровского фарфора, подаренные еще родителям на свадьбу — от души положил в них упоительно пахнущую жратву, щедрыми ломтями нарезал черный, с твердой хрустящей корочкой, круглый хлеб и заварил свежий чай. Если нужно для дела, можно пережить и пирожки. Юрка ел вкусно: сосредоточенно жевал и глотал, слегка урчал и даже, кажется, подхрюкивал от удовольствия, полузакрыв глаза, и, похоже, с трудом удержался от того, чтобы самым некультурным образом вылизать тарелку. Впрочем, с этим вполне справился аккуратно заначенный в сторонке кусочек черного хлеба. Гольдман исподтишка созерцал дивную картину и непритворно наслаждался. Хотя, казалось бы, ну что здесь такого? Сидит парень, ест. И... красота. Куда симпатичней хваленой «Девочки с персиками». Гольдман и сам не заметил, как уписал свою порцию — тоже не дюймовочкиного размера. Мама всегда вздыхала, глядя, как он ест: «Не в коня корм!» Кстати, как ни странно, при этом еще осталось место для пирожка с чаем. «Съел — и не поморщился!» — съехидничал про себя Гольдман. А тоже, изображал эстета и тонкого ценителя изысканной кулинарии! Они допили чай в молчаливом согласии. Вообще, Гольдмана как-то приятно согрел тот факт, что Юрка воспринял их совместную трапезу будто нечто само собой разумеющееся: не трепыхался, не болтал без умолку (безудержная трескотня, по правде сказать, и в самом деле оказалась совсем не свойственна Блохину, разве что тогда, после спектакля, его от души накрыло), ел сдержанно, спокойно… красиво. Будто всю жизнь сидел за этим столом. Мысли свернули куда-то не туда, и, чтобы не дать им ни малейшего шанса, Гольдман произнес: — А теперь — вперед, на покорение вершин знаний! Прозвучало патетично, словно где-то на заднем плане отыграли позывные к передаче «Пионерская зорька». Зато действенно: Юрка вытер рот тыльной стороной ладони, убрал грязную посуду в раковину и, несмотря на довольно умеренные, впрочем, протесты Гольдмана, быстро ее вымыл и поставил стекать на металлическую сушку. А затем бодро приволок из коридора сумку и замер, точно дисциплинированный суслик, между комнатой и кухней. — Где будем заниматься, Алексей Евгеньич, здесь или в зале? Гольдман, не сдержавшись, фыркнул. Его всегда безумно веселило это пафосное наименование. «Зала». Ну да, конечно: комната в среднестатистической «хрущевке» — это как раз она. Иначе и не скажешь! К тому же если речь идет о квартире, состоящей всего из нее одной. То есть «залы». Когда у них еще была огромная трехкомнатная квартира в старом «сталинском» доме, то даже там мама, морщась, поправляла: «Большая комната, Лёш. Откуда ты нахватался такой пошлости?» У его школьных приятелей (практически у всех!) были «залы», и Лешке тогда казалось, что это безумно шикарно — когда твой диван стоит в «зале», а не в какой-то там «большой комнате»! Зато теперь комната стала просто комнатой: столовая-гостиная-кабинет-спальня. «И в пир, и в мир, и в добрые люди!» — Пойдем в комнату, Юр. Я уже там все приготовил. Он и вправду приготовил: довольно страшный (тридцать восемь вопросов) тест по физике. Физик он или кто? Вот с нее, родимой, и начнем. Узрев красоту, аккуратно распечатанную Гольдманом на допотопной пишущей машинке с собственноручно вписанными им же формулами, Юрка издал сдавленный стон и отчетливо скрипнул зубами. — Смерти моей хотите, да? — Конечно, — кивнул Гольдман, усаживаясь в свое любимое кресло-качалку (пожалуй, единственный предмет роскоши среди невероятно примитивного отечественного интерьера) и раскрывая свежайший номер «Уральского следопыта». — Трудись. На все про все — сорок пять минут. Тут уж Блохин взвыл всерьез. Гольдман недоумевающе приподнял брови. — А ты, что, считал, здесь только ужином кормят, а вкалывать не заставляют? Трудись-трудись, не вешай носа! Я хоть пойму, что именно ты знаешь по моей дисциплине, а где у тебя провал. — Везде! — уверенно заявил Юрка. — Вот честное комсомольское! Везде этот самый пи… провал, Алексей Евгеньич! Гольдман рассмеялся. — Да ты пессимист, Блохин! Ладно, хорош ныть! Работай. — Я думал, вы мне объяснять будете… — пробурчала себе под нос несчастная жертва преподавательского произвола, со вздохом вытаскивая из сумки ручку и весьма потертую общую тетрадь. — Обязательно буду, — кивнул Гольдман, утыкаясь носом в журнал. — Когда пойму, в чем твоя проблема. — В чертовой школе, — едва слышно отозвался Блохин, погружаясь в изучение первого вопроса. Гольдман успел прочитать начало не шибко оптимистичной фантастической повести Карла Левитина «Жизнь невозможно повернуть назад» («окончание в следующем номере») и чудное описание путешествия по Скандинавии (тоже с продолжением), когда спустя почти час Юрка с громким, просто-таки показательным кряхтением распрямил согнутую над столом спину и с удовольствием потянулся. — Всё! — Для человека, который не знает ничего, ты возился достаточно долго, — заметил Гольдман, заглядывая ему через плечо. Почерк у Блохина был, прямо скажем, создан, чтобы пытать несчастных преподавателей: довольно аккуратный, округлый, но настолько мелкий, что при проверке к тетрадям следовало прилагать специальную мощную лупу. — Ладно. Тетрадь оставишь — я изучу. Придешь… Завтра? — Завтра не получится! — чуть ли не счастливым голосом отрапортовал, поднимаясь из-за стола, Блохин. — Завтра у меня школа, а потом работа. До восьми. Я после нее совсем… Никакой, вот! Может, в воскресенье? С утра у меня тренировка, а потом… В два? Гольдман пожал плечами. Воскресенье так воскресенье. В выходные он был, как Пятачок: «До пятницы я совершенно свободен!» * * * В субботу Гольдман позволил себе поспать до одиннадцати — неслыханная роскошь при преподавательской профессии. Все-таки звезды были к нему неравнодушны: расписание в этом году не предусматривало для него рабочих суббот. А случалось такое всего второй раз за те четыре года, что Гольдман трудился в школе. Чудо, не иначе! Неспешно приведя себя в порядок и позавтракав в обнимку с недочитанным вчера «Уральским следопытом» (Гольдман обожал читать во время еды), он взялся за блохинский тест. Результат… слегка озадачил. И несколько… обнадежил. Озадачил и обнадежил. Точно. Для начала у Юрки обнаружилась весьма недурная память. То есть заученное однажды он помнил почти дословно. Но сведения эти были настолько отрывочны и никак не связаны между собой, что любая попытка решения задач для Блохина заканчивалась натуральной катастрофой. Гольдман едва не выдрал себе волосы, стараясь постигнуть отсутствующую логику, но потом плюнул и просто принялся рисовать напротив жирненькие минусы своей любимой красной ручкой. Понятное дело, что при таком раскладе минусов оказалось гора-а-здо больше, чем плюсов. Но… Плюсы все-таки были. Гольдман успел составить план занятий не только на завтра, но и на пару недель вперед, когда позвонила вернувшаяся из Ленинграда Лизавета с восторженным воплем: — Лешка, пляши! Гольдман послушно исполнил вокруг телефона ряд движений из летки-енки и лишь затем кротко поинтересовался, какого лешего он должен это делать. — Приду — узнаешь! — загадочно пообещала подруга. — Готовься! Капелек там, что ли, себе накапай для успокоения… Капельки он, само собой, глотать не стал, а вот припрятанную от самого себя еще с лета бутылочку «Киндзмараули» на кухонный стол поставил и даже вытащил пробку — чтобы «дышало». Закусь Лизавета принесет, можно не сомневаться! В крайнем случае есть еще две трети вчерашней кастрюли. Он соскучился по сумасшедшей Лизке, по ее безудержному оптимизму и басовитому смеху, по совместным посиделкам и сплетням об общих знакомых. (Кто говорит, что мужчины не сплетничают — не верьте! Просто они предпочитают заниматься этим в узком мужском кругу. Кстати, для Гольдмана Лизавета отлично вписывалась в этот самый «мужской круг».) Появилась «боевая подруга» в рекордно короткий срок — всего-то минут через сорок после телефонного звонка. Если учесть, что жила она в трех трамвайных остановках от Гольдмана, то тут ею были явлены прямо-таки чудеса скорости. Особенно для особы женского пола, которые, как известно, даже мусорное ведро на помойку не понесут, не накрасив предварительно губы. Во всяком случае, Лизка-то абсолютно точно. Она ворвалась в гольдмановскую берлогу порывом сумасшедшего морского ветра: замерзшая, сверкающая голубыми, чуть навыкате, глазами из-под густо намазанных черных ресниц, с розовыми от холода щеками, в ярком павловопосадском платке и какой-то совершенно невозможной дохе, пытающейся сойти за модную дубленку. В руках Лизка тащила два холщовых мешка, один из которых, явно набитый яствами, сунула слегка обалдевшему хозяину квартиры, а второй аккуратно пристроила на ручку входной двери. Гольдман покорно поволок на кухню щедрые Лизкины «дары». Стоять у дамы над душой, когда означенная дама, пыхтя, стаскивает с себя сапоги — дурной тон, — это он запомнил еще из наставлений мамы. В сумке было не только много, но и, как всегда, вкусно (Лизавета, при всей ее внешней безалаберности, готовила просто отлично): половина домашнего пирога с мясом, банка консервированных помидоров, какие-то золотистые печенюшки в целлофановом мешке и почему-то — бутылка кефира. — Лиз, а кефир-то зачем? — поинтересовался Гольдман у подруги, когда та наконец нарисовалась на кухне. — Не трави душу, Лешк, — вздохнула она и плюхнулась на любимую табуретку, стоявшую возле холодильника. При всех своих кустодиевских габаритах Лизка обожала забиться в угол, точно маленькая серая мышка. — У меня диета. Знаешь, говорят — прямо супер. Килограммы исчезают за горизонтом со скоростью света. Гольдман скептически посмотрел на обильный стол и открытую бутылку «Киндзмараули». — То есть все это — мне одному? И винище я буду дуть в одиночку, как последний алкаш? А ты, эдак культурненько, кефирчик? Стесняюсь спросить: кефирчик-то без сахара? — Сахар — сладкая смерть, — как-то без особого энтузиазма откликнулась Лизавета, грустно созерцая «Киндзмараули». Грузинские вина были ее слабостью. Именно для Лизки Гольдман обычно и старался держать дома «Киндзмараули» или, на худой конец, «Хванчкару». — И давно ты сидишь на этой, с позволения сказать, диете? — Второй день, — вздохнула Лизавета. — Там еще можно четыреста грамм нежирного творога. Но я его уже сегодня съела… — добавила она, подумав. — А пирог с печенюшками? — Так мама с утра забегала, к ее приходу готовила. Половину — ей, половину — тебе. А она мне помидоры принесла. По-чешски. Гольдман облизнулся. Завтрак был довольно далеко. Желудок как бы намекал. Но поедать всю эту красоту в одиночестве… — Слушай, а может, ну ее… проклятую диету? Жила ты столько времени без нее — и еще денек поживешь. А завтра — с новыми силами на кефир? — Ты — змей-искуситель! Подлая, коварная змеюка! — она поднесла к носу винную бутылку и понюхала, прикрыв от блаженства глаза. — Солнцем пахнет. И виноградом. — Ну так как? — Гольдман выложил на большую плоскую тарелку нарезанный на крупные куски, еще не успевший до конца остыть пирог и высыпал в хрустальную вазочку золотистое печенье. А помидоры перекладывать не стал, просто оставив их в открытой банке. Лизавета, еще с минуту повертев бутылку в руках, решительно поставила ее на стол и залихватски махнула рукой: — Хрен с тобой, сволочь! Наливай! И убери с моих глаз долой эту гадость. Гольдман понятливо убрал злополучный кефир в холодильник и достал из шкафчика пузатые хрустальные бокалы. Потом они с удовольствием выпили. «За нас!» Это был их традиционный первый тост еще со студенческих лет. Потом закусили пирогом. Нет, разумеется, все знают, что закусывать красное терпкое вино мясным пирогом — жуткий моветон. К нему отлично подошли бы мясо птицы, творог, фуа-гра и фрукты. Но с фуа-гра у них нынче было довольно сложно, как и с фруктами: время яблок уже миновало, а время мандаринов еще не наступило — такие вот печальные дела. Пришлось закусывать пирогом. А он, собака, был хоро-о-ош! Как и все, что выходило из-под дивных Лизаветиных ручек. Порой Гольдман остро сожалел о том, что не может пасть перед ней на колени и сделать предложение руки и сердца. Если и существовала где-то на свете его родная платоновская половинка, то звали ее, безусловно, Лизавета, и подходила она ему просто идеально… За исключением одного. И тут уж никто из них не мог ничего поделать. Оставалась дружба, которую они холили и лелеяли, оберегая всеми мыслимыми и немыслимыми способами от грубой прозы жизни. — А чего это тебя, драгоценная, на диету вдруг потянуло? — рискнул все же поинтересоваться Гольдман, когда голодный блеск в глазах подруги несколько померк, сменившись выражением спокойного умиротворения. — Раньше за тобой как-то не замечалось тяги к мазохизму. Лизавета вздохнула, подперла кулачком скулу, свободной рукой налила себе еще вина, не дожидаясь, пока подсуетится Гольдман. — Эх, Лешка… Тебе не понять. Это наше, женское. Гольдман отзеркалил ее позу, тоже вздохнул горестно, по-бабьи, и прокомментировал, цитируя любимый фильм Марка Захарова: — Амор, стало быть, с тобой случился? — Он самый, сука! — скорбно отозвалась Лизка. — Такой, знаешь… глобальный амор. — Рассказывай, — строго велел Гольдман. — Ишь чего придумала: кефиром травиться! Амор с Лизаветой случился, разумеется, в городе-герое Ленинграде, на квартирнике великого БГ. — Ты не в БГ ли, часом, втрескалась, дура набитая? — Гольдман испугался так, что на миг почти задохнулся. Известно же: влюбляться в кумиров — наиболее травмоопасный для психики вид спорта. Лизка всерьез обиделась: — Знаешь, я, может, и дура, но не настолько! Не, в БГ влюбиться — святое дело, особенно, когда он совсем рядом и такой… такой… — она даже забыла, что надо страдать по поводу злосчастного амора, и в восторге закатила глаза. — Какой? — уточнил Гольдман. Ему и в самом деле было интересно. Не то чтобы он являлся пламенным поклонником «Аквариума» и лично Бориса Борисовича, но творчество его уважал и с удовольствием слушал, если Лизка притаскивала из дома свой бывалый, раздолбанный кассетник. — Прекрасный! Как настоящий принц! Вольный стрелок из Шервудского леса! Молодой Александр из «Таис»! Понимаешь? — Понимаю. — Черт, Лешка! Я, как его увидела… думала, в обморок хряпнусь. А когда он запел… Чуть не описалась, веришь? — Удержалась? — очень серьезно спросил, глуша внутри себя гнусное желание заржать, Гольдман. — С трудом. Он пел «Сейчас мы будем пить чай»! И «Старика Козлодоева»! И «Друзья, давайте все умрем»! И «Графа Гарсию»! Представляешь?! — С трудом. — Гольдман, ты прямо-таки… невыносим! Свинский свин! Тебе бы лишь своего Вертинского старорежимного крутить! — Ага, — кивнул Гольдман. — Отрыжка проклятого прошлого. Но вернемся к амору. Я понял: БГ был божественен, но тебе подавай земное. Ура, стало быть. — Ни хрена не «ура», — враз погрустнела Лизка. — Представляешь: БГ поет… ну… так близко, на расстоянии вытянутой руки. Винцо там, водчонка, всяко-разно… «Балтика» — на любителя. Курят чегой-то на кухне… — Гольдман взглянул с легким удивлением. — Не, это не мое, ты же знаешь. У меня же инстинкт самосохранения буквально бешеный. Чуть что — «беги, Лизка, беги!» Однако вот… От себя не убежишь. Гольдман плеснул в хрусталь еще вина и, чиркнув спичкой, оживил под чайником газ. — Он рядом сидел. Смотрел так… у меня земля — из-под ног и табуретка — из-под жопы. А потом как-то оказалось, что мы уже за руки держимся. А после концерта — в подъезде целуемся. А потом он меня… — Позвал в номера? — У него комната в коммуналке. Но, в общем-то… да. Позвал. — И ты пошла. — Я, Лешка, не просто пошла. Я бегом побежала. Я бы за ним побежала и на край света, если бы оно ему внезапно зачем-то потребовалось. — Раз ты здесь, следовательно, не потребовалось, — констатировал Гольдман, которого прямо-таки выворачивало от жалости к глупой-глупой Лизке. — Не потребовалось, — упавшим голосом согласилась она. — Да у меня и билеты на самолет были уже куплены. Мы с ним вместе всего-то день провели. Из кровати не вылезали. Веришь? — Верю, — кивнул Гольдман. Он никогда не считал, что вот из таких постельных марафонов способно вырасти нечто серьезное и долгоиграющее, но объяснять это сию минуту временно сошедшей с ума подруге не было никакого смысла — все равно не услышит. А услышит, так не поверит. Амор у нее — по полной. — Он такой… — Лизавета растеряла все слова где-то по дороге из Ленинграда. А, может, просто не успела их придумать. — Такой… Сейчас она выглядела, как глупая, впервые вляпавшаяся во «взрослый», «всамделишный» роман девчонка-десятиклассница: уши горят, щеки горят, в глазах — туман. Ее хотелось обнять, прижать к себе, погладить по голове, пообещать луну с неба и что все будет хорошо. А потом найти ее Ромео и притащить в ЗАГС — на шелковом поводке. Кстати, о Ромео… — А имя у него есть? — Есть… — не выходя из медитативного транса: — Алекс. — Как? — изумился Гольдман. — Тезка, что ли? — Алекс Чинати. — Иностранец? Резидент вражеской разведки? Она почти улыбнулась: — Балбес ты! Он грузин. Из Тбилиси. Краси-и-ивый! И ласковый. И… — Уволь меня от подробностей! — Гольдман вскинул руки в шутливом протесте и потянулся выключить весело запыхавший чайник. — Верю, что он — само совершенство, твой восхитительный грузин. И в чем трагедия? — Он телефон не взял, — она решительно вылила себе в бокал остатки оказавшегося внезапно невероятно в тему «Киндзмараули» и выпила его одним глотком, словно какой-нибудь гасконский бретер в столичной таверне «Золотой кабан». — И адрес не взял. И вообще… Гольдман плюнул на все условности, сорвался с места, сгреб уже хлюпающую носом Лизку в охапку, прижал к себе, зашептал, утешая, в беззащитное розовое ухо: — Хочешь, я его найду? И морду набью? Или оторву ему нахрен все самое дорогое? Ну, хочешь? Она хихикнула сквозь слезы: — Не на-а-адо! Ты бы видел, какой он у него!.. — Сам бы влюбился и отбил у тебя красавца-грузина? — подначил Гольдман, чувствуя, что гроза отходит на восток, оставляя за собой едва запачканное обрывками туч чистое, голубое небо. — Не-е-е, он не такой! Он баб любит! Знаешь, как любит?.. Гольдман достал из кармана и протянул подруге еще довольно чистый носовой платок. Та, не стесняясь, смачно высморкалась, пару раз вдохнула-выдохнула и только после этого направилась в ванную, восстанавливать основательно поврежденную бурным взрыдом боевую раскраску. Гольдман убрал со стола пустую бутылку и бокалы, разлил по чашкам ароматный индийский чай — лучшее лекарство от всех депрессий. Лизка вернулась из ванной посвежевшей и повеселевшей, словно, выплакавшись на не слишком широком гольдмановском плече, что-то решила для себя — и не желала снова возвращаться к прежним переживаниям. Это все, конечно, были временные меры и временные же решения, но сейчас Гольдман радовался и таким маленьким милостям судьбы. Ну не переносил он женских слез! И очень понимал рыцарей, которые бросались убивать драконов, дабы спасти рыдающих принцесс. За чаем они от души трепались: Гольдман рассказывал про рабочие заморочки, про поход на «Сирано» и про Пашку в желтом атласе, мимоходом — совсем-совсем мимоходом, просто по краешку — про Юрку Блохина, школьный ужас, балбеса и двоечника. Подозрительный Лизаветин взгляд он нагло проигнорировал. А заметив, что она уже набирает в грудь воздуха, чтобы задать прямой и явно неприятный вопрос, полюбопытствовал с самым невинным видом: — Так ради чего я тут, собственно, вокруг телефона плясал, а? Где обещанный сюрприз? Сработало! Еще как сработало! Лизавета полыхнула ушами, щеками и даже кончиком носа и рванула в прихожую с воплем: — Сюрприз!!! Похоже, настало для Гольдмана время ознакомиться с содержимым еще одной холщовой сумки. Внутри сумки обнаружился пакет, шуршащий как-то удивительно изысканно, по-иностранному. — Пойдем в комнату! — командирским тоном велела подруга. — Тут обязательно изгваздаем вусмерть. — Что это? — осторожно поинтересовался Гольдман. — Это — джинсы! «Леви Страус», представляешь?! — И? Какое это имеет отношение ко мне? — Я тебе джинсы купила, идиот! Фирменные! Американские! Всего за сто рублей! — За сто? — Гольдману даже слегка поплохело. — Лизка, у меня вся зарплата — сто двадцать. А на что я буду жить? — Отдашь частями, — великодушно махнула рукой подруга. — Как сможешь, так отдашь. Я все равно не знала, куда мне премию пристроить. — («Не знала она, ага! Миллионерша чертова!») — Зато это твой размер. И мужские. Сам в курсе: твой размер — не самый ходовой в одежде. К сожалению, Гольдман был в курсе. В основном продавцы из отделов мужской одежды смотрели на него с жалостью и советовали заглянуть в «Детский мир». А тут… джинсы. Настоящие. «Леви Страус». Черт! Черт! — Мне почему они так дешево достались? — продолжала трещать Лизавета. — Размер не ходовой. Там одна мадама страдала, что своему сыночку из Югославии привезла, а они ему малы. Ну я и ухватилась. Меряй, Лешка, меряй! Не томи мою душу! — Ты хоть отвернись, — пробормотал Гольдман. — Или я в ванную пойду… — Еще чего! — подруга была настроена решительно. — Что я, твоей задницы не видела? Надевай здесь. Справедливости ради стоило сказать, что насчет задницы она была права. Пару лет назад Гольдман исхитрился отхватить правостороннюю пневмонию и наотрез отказался ложиться в больницу. Чтобы «упрямый осел не сдох», уколы — четыре раза в сутки — ему делала именно Лизавета. Взяла на работе неделю без сохранения содержания и самым натуральным образом переселилась к Гольдману на раскладушку. Он потом шутил, что его спасли не антибиотики, а дивные супы и прочие полезные вкусности, на которые подруга была большой мастерицей. Так что, мысленно сплюнув, он стянул домашние брюки и вытащил из пакета восхитительно пахнущие новой джинсой вожделенные «страусы». Очень правильные «страусы» — на болтах. — Лизка, я в них не влезу. Они же совершенно… — Влезешь, Лешик, влезешь! А ежели совсем будет туго, уложим тебя на пол, втянешь животик к позвоночнику и… все равно влезешь! Ну? Ай, красавец! Он и вправду влез. Конечно, живот пришлось втянуть, хоть и не к позвоночнику, но, в конце концов, болты все же застегнулись, тугая джинса аккуратно обтянула гольдмановский зад, а длина оказалась ровно такой, как нужно. Гольдман открыл дверцу шкафа, на которой изнутри было прикреплено единственное в квартире большое зеркало, и позволил себе несколько минут от души полюбоваться на собственное отражение. — Вот! — назидательно произнесла довольная Лизавета, подходя к нему сзади и нежно приобнимая за плечи. — Теперь все девицы… тьфу, ты!.. все парни в округе твои будут! — Твои бы слова — да богу в уши! — откликнулся Гольдман, благодарно чмокнув прохладную щеку. — Глядишь, хоть какая-то личная жизнь образуется. При упоминании об отсутствующей личной жизни Лизавета сразу погрустнела. — Удачи тебе, Лешка, в этом безнадежном деле! — Эй, — осторожно заглянул ей в глаза Гольдман, — а почему бы тебе в таком случае самой джинсы не надеть? Тебе бы пошло. Стала бы вся из себя неотразимая и современная. — На что я надену джинсы?! — трагически всплеснула руками подруга. — Вот на эту толстую жо… То есть на этот жирный попец?! — Ничего она у тебя не жирная, все ты придумываешь, дурашка! Такая умная баба, а в комплексах погрязла — по самые уши! — Да-а, «в комплексах»!.. — она вывернулась из его рук и ушла, сопя носом, на диван. — А Алекс телефон не взял! — А ты предлагала… ну… обменяться координатами? — Не-е-ет… — Лизка, кажется, опять собралась оплакивать свое разбитое сердце. — У меня это… девичья гордость внезапно взыграла. — Какая, нахрен, девичья гордость?! — не выдержал Гольдман. Вообще-то, мама терпеть не могла мат и всячески прививала Лешке свое суровое отношение к нецензурной лексике, но бывали в жизни моменты, когда вот без этого… ну просто никуда. Хоть он и старался держаться в рамках. Очень старался. — Тебе двадцать шесть! И не гляди на меня с укоризной! Мы вместе учились в чертовом универе. Значит, тебе не может быть восемнадцать, если мне — двадцать шесть! Ты — ёлки!.. без пяти минут кандидат наук! Твою работу сама Черных хвалила! Ты… не только коня, ты бешеного носорога на скаку остановишь и у любой кометы хвост узлом завяжешь! И ты не сумела сунуть мужику при расставании паршивую бумажонку с номером телефона?! «Остапа несло». Лизка взирала на орущего Гольдмана, широко распахнув свои голубые глаза и, похоже, как-то враз расхотела плакать. Еще бы! Разъяренный Гольдман — зрелище покруче взбесившегося носорога! — Лешик, успокойся! Ну успокойся же ты! Иди сюда, сядь рядышком! Дай я тебя за бесподобную джинсовую коленку полапаю, а? Гольдман плюхнулся на диван, милостиво предоставив обе свои коленки для лапанья, и все же не удержался, задал вопрос: — Какого черта, Лиз? Судя по тому, что вы сутки не вылезали из постели, прекрасного грузина вполне устраивала твоя задница. Лизавета помолчала, пожевала губами с уже почти исчезнувшей ярко-розовой помадой, потом все-таки решилась. — Леш, я от него вообще-то сбежала. Утречком. Пока он еще спал. Оделась тихонько, пооблизывала его взглядом на прощанье… Он такой красивый, Лешик! Ты бы только видел!.. И сбежала. Ты бы вот стал звонить в другой город парню, который тебе дал при первой же встрече? Или же решил бы, что он… со всеми… вот так? Мне тут один… знакомый… терминологию разъяснил: вот если деваха со всеми за деньги — то она блядь. — Гольдман поморщился. — А если просто так — то честная давалка. Я, получается… честная. А он человек с Востока. У них там насчет девичьей чести ой как строго. До сих пор. Так что… Хотя ты и прав: ну этот кефир нафиг! Со следующей премии куплю себе джинсы! Гольдман не знал, что отвечать на такие откровения. Не специалист он был в области свободного секса. И даже, по большому счету, не любитель. И в женских комплексах не разбирался ни на микрон. Хоть и принято считать, что «голубые» — это такие бабы с членами. Может, у кого-то и так, а ему вот не свезло. Поэтому он всего лишь чмокнул Лизавету в пахнущую какими-то обалденно вкусными духами макушку и сказал: — Все образуется, родная. Вот увидишь. Помнишь, как в «Дульсинее»? «Все поправимо, сеньор мой, кроме смерти». Лизка в ответ, точно большая кошка, потерлась о него щекой. — Ты, как всегда, прав, мой благородный рыцарь! Давай попьем чаю, и баиньки — время уже позднее. Я у тебя заночую, ладно? — Само собой, — кивнул Гольдман. — Нешто я лучшую подругу выгоню в темную ночь? И отправился в очередной раз ставить чайник. — Ты пришла ко мне на хаус В модных джинсах «Леви Страус», — ехидно пропела Лизавета вслед его обтянутому джинсой неотразимому заду. — Завидуй молча! — беззлобно огрызнулся Гольдман. Совсем уже ночью, слушая, как сопит на диване наконец-то угомонившаяся жертва любовных терзаний, он размышлял (а мысли болтались в полусонном мозгу медленные и вялые, как большие ленивые рыбы в прогретом солнцем пруду): «Вот ведь проклятущий амор! Никакой жизни от этой гадости! Хоть бы врачи уже прививку, что ли, изобрели… Бедная Лизка! Надо же так вляпаться… капитально… А раскладушка… неудобная… И как только Юрка на ней спал?» На воспоминании о спавшем когда-то на этой же неудобной раскладушке Блохине ему почему-то вдруг стало так тепло и уютно, что глаза закрылись сами собой, а рыбы уплыли, расслабленно шевеля плавниками. Далеко-далеко. Наверное, к морю. …Когда на следующий день Юрка пришел на занятия, Гольдман встретил его в новых джинсовых штанах. А что? У себя дома он имел полное право ходить в чем угодно.