Дальними дорогами

«Я знаю, Джимми, Вы б хотели быть пиратом…» Александр Вертинский

* * * Вторая четверть промелькнула почти незаметно. Гольдман привычно бодался с работой, ругался с начальством, пару раз демонстративно заявился на уроки в джинсах, чем вызвал бешеное внимание к своей особе со стороны восторженных старшеклассниц, которых, на удивление, не смущал его невеликий рост. Снова пошла волна шепотков: «Ах, как он похож на Овода! Ну, на того актера из фильма!» Гольдман стоически делал вид, что оглох на оба уха. К сожалению, с завучем этот номер не прошел. Разгневанная до последней степени Ираида Александровна честных сорок пять минут пылко и со смаком изливала на Гольдмана свое негодование, рассказывая о моральном облике советского педагога, чувстве собственного достоинства, напрочь отсутствующем у современной молодежи, и примере, который кое-кто подает детям. Гольдман кротко слушал, опустив глаза в пол. Действительно, зачем было дразнить гусей? Просто иногда ему становилось трудно дышать среди всех этих рамок и условностей и хотелось… отколоть что-нибудь этакое. Побриться налысо. (И пусть уши торчат смешными наивными лопухами!) Страстно поцеловаться на улице… нет, разумеется, не с парнем… ну хоть с той же Лизаветой — на радость дружинникам с красными повязками, не хуже Ираиды блюдущим чужую нравственность. Напившись до зеленых свиней, сжечь перед памятником Ленину наш замечательный красный флаг. (И проверить, так ли благосклонна к пьяным отечественная Фемида.) Короче, на этом фоне джинсы, надетые в школу, были, пожалуй, наименьшим злом. Но в качестве симптома настораживали. На следующий день он вернулся к своему привычному серому костюму со слегка залоснившимися от долгой носки рукавами и рубашкам нейтральных цветов. Занятия с Юркой тоже вошли в более-менее устойчивый ритм: среда, пятница, воскресенье. В среду они занимались алгеброй, в пятницу — физикой, воскресенье отводилось на разрешение текущих трудностей. Незаметно для себя Гольдман исхитрился освежить знания не только в области точных наук, но и по таким насквозь гуманитарным дисциплинам, как история и литература. И если проблемы с историей были явлением временным и единичным, то ситуация с литературой выглядела, как полный пи… провал — по образному выражению Блохина. Литераторша Юрку от души ненавидела и ничуть этого не скрывала. И Юрка платил ей абсолютной взаимностью. Страдала в результате великая классическая литература и нервы классного руководителя, сиречь самого Гольдмана, который на работе в учительской выслушивал: «Ваш Блохин опять сорвал урок!», а дома: «А чего она, дура звезданутая, ко мне цепляется?!» Он, кстати, уже давно перестал защищать коллег от цветистой блохинской критики, выдвинув единственное условие: никакого мата. К мату Гольдман с легкой маминой руки относился брезгливо, как к словесным экскрементам, хотя владел им в совершенстве, что называется, «без словаря». Должны же интеллигентные люди понимать, куда именно их посылают. Вот Гольдман и понимал. Но не любил. И до Юрки свою позицию донес предельно ясно: хочешь материться — выметайся и иди в известном направлении. Хочешь заниматься — учись разговаривать человеческим языком. А Юрка и учился. Запинаясь, порой проглатывая непроизнесенные конструкции, порой заменяя их на чуть более литературные (Гольдман особенно не придирался), а порой и вовсе обходясь без оных. Вот и ладушки! Как там говорил гениальный классик марксизма-ленинизма: «Бытие определяет сознание»? Гольдман искренне надеялся, что своим присутствием вносит некие поправки в суровую реальность Юркиного бытия. Впрочем, и Юрка вносил поправки в гольдмановские будни. Так, например, тот впервые за уже и не вспомнить сколько лет выбрался на каток. А все потому, что Блохин как бы вскользь (вскользь!) поинтересовался: — А вы катаетесь на коньках, Алексей Евгеньич? Я вот завтра собираюсь. На стадионе лед залили — закачаешься! — С Леной пойдешь? — осторожно спросил Гольдман. — Ха! Ленка на льду — ничуть не лучше коровы, можете мне поверить. Пару раз навернется — потом в сугробе сидит. Скукота. Гольдман точно знал, что будет выглядеть на льду ничуть не лучше упомянутой коровы, но все-таки полез на антресоли — искать коньки. Когда Лешка был маленьким и ходил в школу, мама мечтала отдать его в фигурное катание. «А что? Он легкий и прыгучий. Если не стремиться к олимпийским вершинам, то и для здоровья будет полезно. Я спрашивала». К счастью, категорически против выступил отец. Дескать, не мальчиковое это дело — фигурное катание. И на следующий Новый год Лешка получил хоккейные коньки. Ни в какую секцию его, само собой, не взяли. «С подобным диагнозом? Да вы с ума сошли! Хоккей — суровая мужская игра!» Пришлось осваивать «суровую мужскую игру» на дворовом корте, в компании таких же малолетних балбесов, вооруженных копеечными клюшками из магазина спорттоваров. Но на коньках он тогда перемещался довольно бойко. Ключевое слово — «тогда». В последний раз ему довелось очутиться на катке еще с Вадькой. Они не играли в хоккей, всего-навсего гоняли по кругу, дурачились, валялись в снегу, пользуясь случаем, как бы между прочим — на глазах у ничего не подозревающей публики — под видом невинной возни погладить, потискать, прижаться — пусть и через толстые спортивные штаны и несколько свитеров — друг к другу раскаленными телами. Такая счастливая зима! После Гольдман на каток уже не ходил. Даже если того требовали универовские занятия физкультурой. Отделывался очередной справкой из поликлиники. (Подобные справки ему их участковый терапевт выписывала не глядя.) Собираясь спустя много лет снова выйти на лед, Гольдман напоминал себе незабвенного Хоботова из «Покровских ворот»: «Мы прожили пятнадцать лет, а мне и в голову не приходило, что ты — звезда конькобежного спорта!» Неужели надеялся, что Людочка… тьфу ты!.. Юрочка восхитится? Нет, разумеется, ничего подобного. Просто зима. И лед на стадионе — закачаешься. «Закачаешься», кстати, оказалось весьма точной оценкой ситуации. Тот, кто сказал: «Если ты научился кататься на велосипеде, то уже не разучишься. Сядешь — и поедешь», — к сожалению, не имел никакого отношения к катанию на коньках. Встал — оттолкнулся — упал. Встал — оттолкнулся — упал. Встал — оттолкнулся — проехал… метра три… Упал. Правда, потом пошло легче. Но у Гольдмана к тому моменту уже изрядно болели копчик, левый локоть и часть спины. Хорошо, что в зимней темноте, только чуть-чуть разреженной праздничными желтыми огоньками, мало кто мог рассмотреть его позор. И прямо-таки отлично, что, судя по всему, среди случайных свидетелей гольдмановского унижения не было Блохина. Ассоциации с бедолагой Хоботовым с каждым новым падением становились все отчетливей. С огромным напряжением преодолев, наконец, стиснув зубы, первый круг, Гольдман позволил себе проковылять на скамеечку, практически занесенную шедшим с утра снегом. Музыка играла шлягеры из «Карнавальной ночи», народу на катке все прибавлялось. Незваные воспоминания обволакивали холодом. Хотелось пойти домой и напиться в драбадан. Взгляд непроизвольно выискивал в толпе сине-зеленую полосатую шапочку с большим помпоном и такой же длинный, развевающийся шарф — Вадькина мама связала сыну, когда тот на пару с Гольдманом стал активным завсегдатаем катка. Гольдману все казалось, что он почти видит Вадима — там, вдалеке, среди катающихся, что тот сейчас закончит круг и подъедет к нему, сверкая своими смеющимися зелеными глазами. — Ой, Алексей Евгеньич! Здрасьте! Пришли все-таки? — И тебе привет, Блохин! — с трудом вынырнув из своих грез-воспоминаний, Гольдман протянул Юрке руку, успевшую уже слегка заледенеть в мокрых варежках. — А что не катаетесь? — Да накатался уже, — изящно ускользнул от грустной правды Гольдман. — Целый час лед режу. — А я — вот, — Юрка развел руками и улыбнулся, как-то невероятно светло и открыто, — припоздал. На мать обиход нашел — заставила комнату убирать. Пойдемте покатаемся? Гольдман представил, как будет корячиться, выколупывая себя с низкой неудобной скамейки, как станут нелепо разъезжаться ноги на чертовых коньках… Какой уж там преподавательский авторитет! Тут хотя бы остатки элементарного самоуважения сохранить! — Ты… иди. Я попозже. Отдышусь тут. — Э, нет! Тут вы, Алексей Евгеньич, скоро в ледяную статУю превратитесь. — В стАтую, — машинально поправил Гольдман. — А и похрен! — беспечно бросил Блохин. — Поехали, — и протянул ладонь. Сильную, теплую ладонь, с которой предварительно стянул глупую шерстяную перчатку. Что мог сделать Гольдман? Лишь вложить в его руку свою и понадеяться, что русский «авось» не оставит в беде скорбного сына израильского народа. Мощная все же магия — этот «авось»! Гольдмана сдернули со скамейки, зафиксировали в вертикальном положении и даже аккуратно отряхнули снег с его многострадальной задницы. Последнее, право же, было лишним. От пусть и мимолетного прикосновения чужой руки там, где его не касались… слишком давно, по всему телу пробежала волна основательно подзабытого жара, не имеющего никакого отношения к катанию на коньках. А Блохин, ничего не ведающий о страшном смятении, в которое только что поверг гольдмановское грешное тело и не менее грешную душу, поинтересовался: — Поехали? Гольдман порадовался, что в темноте не видно, как краска обожгла его обычно бледное лицо. «Это твой ученик. Школьник. Уймись, озабоченный урод!» И отозвался как можно беспечнее: — Полетели! И они полетели. Вернее, полетел Блохин — стремительно и легко — точно птица, срывающаяся со стеклянной поверхности воды, а Гольдман аккуратно двигался в том же направлении, из последних сил стараясь держать окаянное равновесие и ни в коем случае не думать о том… о чем думать нельзя. — Тебе бы на беговые! — заметил он не без зависти, когда отмотавший с десяток кругов Юрка присоединился к нему в неспешном скольжении по краю катка. — Какие уж достал, — пожал плечами Юрка. — Лапа растет со страшной скоростью. А эти мне Ленкин отец отдал — ему они без надобности. Ну и в хоккей с пацанами играть всяко сподручнее, чем на беговых. Потом Юрка снова рванул вперед, а Гольдман позволил себе пару минут полюбоваться на его прекрасную прямую спину, обтянутую стареньким свитером, на широкие плечи, на длинные ноги, на… Ну и на это тоже. Чисто эстетически. Так, наверное, он смотрел бы на статую микеланджеловского Давида, если бы когда-нибудь попал во Флоренцию. «Настанет день, и я буду проклят, — мелькнуло вдруг в сознании Гольдмана, пока он разглядывал летящую в россыпи желтых огней гибкую Юркину фигуру. — Буду навеки проклят за то, что так думаю о тебе. И мне окажется без разницы, как зовут бога, который меня проклянет. Но сейчас…» — Алексей Евгеньич, ну чего вы так медленно? Полетели! — Полетели! «Мне все равно, чем придется расплачиваться рано или поздно. Главное, что сегодня мы несемся сквозь время, словно две стремительные кометы, и я всем своим существом ощущаю, что не одинок в этом мире…» * * * Вселенная захотела поиздеваться над Гольдманом. Мало ему было походов на каток (а вслед за тем, первым, почти роковым, были и еще — чуть менее судьбоносные), после чего зверски ныли даже те мышцы, о существовании которых он прежде и не подозревал; мало было конца года и подведения итогов второй учебной четверти; так еще и почтеннейшая Вера Павловна придумала устроить в школе дискотеку для старших классов. Обычно перед началом зимних каникул детей хватали в охапку и тащили на новогодние елки в какой-нибудь ДК, где им показывали немудреное представление и давали вволю поплясать под сияющей разноцветными лампочками елкой в компании массовиков-затейников. А в этом году выездная елка почему-то не случилась, зато решено было праздновать Новый год в школе. Общими усилиями собрать ма-а-аленький такой концерт, а потом… та-дам! ДИСКОТЕКА! (Чтоб вы провалились, уважаемая Вера Павловна, со своими педагогическими экспериментами!) «От каждого класса — всего по одному номеру. Разве это много? Вот Петечка из седьмого «А» ходит в музыкальную школу — пусть сыграет на флейте!» У тех учителей, кто воочию представил себе концерт, состоящий из петечек, играющих на флейтах, и машенек, читающих жутчайшие стишки про Новый год, волосы на голове натурально встали дыбом. В том числе и у Гольдмана. Положение требовалось спасать, тем более что завуч по воспитательной работе, меланхоличный географ Александр Николаевич, похожий на вопросительный знак, радостно заявил, что у него имеется превосходный сценарий, одобренный райкомом комсомола… Тут у Гольдмана самым болезненным образом заломило зубы и началась изжога. Пришлось брать дело в свои руки. Наверное, в действительности все это оказалось к лучшему. В жизни Гольдмана совсем не осталось места ни для Юрки Блохина, ни для странных желаний и снов. Добраться бы до подушки, а там — уже и утро. Кстати, Блохин на Гольдмана в который раз обиделся — его участвовать в представлении вообще не позвали. Все потому, что ближе к концу четверти Юрка исхитрился вдрызг разругаться с русичкой (она же литераторша), и та прошипела прямо в гольдмановский нос: «И пусть ваш разлюбезный Блохин готовится идти в ПТУ! Или в колонию для малолетних преступников!», словить несколько «пар» по английскому и прогулять военно-патриотическую игру «Зарница» всего лишь потому, что ему «влом было страдать херней» (по его собственной формулировке). А отдуваться за все блохинские фокусы приходилось классному руководителю. Так что закономерно, что однажды Гольдман не выдержал и устроил Юрке кровавые разборки полетов. В результате чего «пары» по английскому заткнули хилыми, но троечками, за «Зарницу» Юрка долго и упорно отрабатывал ответственному за данное мероприятие энвэпэшнику, приводя в порядок противогазы, а вот с озверевшей русичкой Надеждой Петровной договориться не удалось никакими способами: от отработок она высокомерно отказалась, на предложения написать реферат или выучить два-три дополнительных стихотворения только презрительно фыркнула — Блохину светил за четверть «неуд», а Гольдману — очередной вызов «на ковер» к начальству. Потому, когда Юрка заикнулся, что тоже – так уж и быть! – может поучаствовать в новогоднем концерте (девятый «А» ставил сценку под залихватскую песенку Успенского «Бабушка пирата»), Алексей Евгеньич со всем своим педагогическим достоинством изобразил ему неприличный кукиш и поднес прямо к блохинскому носу. Глядя в гордо удаляющуюся Юркину спину, он вынужден был признаться самому себе, что из парня получился бы недурной пират или — вот ведь закидоны режиссерского воображения! — весьма фактурная пиратская бабушка. Стоило лишь представить Блохина в высоких черных ботфортах, в обтягивающих штанах (почему-то джинсах), в расстегнутой на груди рубахе с пеной кружев по вороту и на рукавах… (Пламенный привет Сирано?) А еще — в алой косынке на голове… И с золотой серьгой — в ухе. Черт! Заверните мне этого, пожалуйста! Идея с пиратами пришла к Гольдману совершенно случайно, когда он, наверное, в сто двадцать первый раз взялся перечитывать «Одиссею капитана Блада». В конечном счете, почему бы и нет? Новый год, маскарад, раздолье для всяческих инсценировок. Можно даже подцепить к этому безобразию играющего на флейте Петечку и танцующую умирающего лебедя Танечку. Пусть танцует в рваной тельняшке и с повязкой на одном глазу. Как ни странно, предложение Гольдмана многие из коллег встретили с энтузиазмом. Кажется, не он один болел в детстве «Островом сокровищ». Получив благословение от самой директрисы, Гольдман принялся за дело, с головой окунувшись в проблемы сценария, костюмов и фонограмм. Школьные художники не разгибаясь рисовали декорации (и страшно радовались, когда их ради этой благой цели снимали с какого-нибудь урока). Обиженный Юрка наплевал на совместные занятия и вообще делал вид, что они не знакомы. Гольдман не без удовольствия рассматривал в журнале блохинские оценки: по всем предметам, кроме русского и литературы, во второй четверти выходили вполне себе твердые трояки. Не зря они с Юркой практически два месяца пахали как проклятые! Ничего! Лиха беда начало! После каникул он из этого оболтуса душу вытрясет. А пока… Пока пускай пыхтит себе под нос. Ежик. Концерт прошел на ура. Только завуч с русичкой, сидевшие рядом, почти синхронно кривили губы в недовольных гримасах, а если все же и пытались улыбаться, то удавалось им это… не очень. Что до Веры Павловны, то, похоже, директор двадцать седьмой пару раз даже смахнула с глаз набежавшие от смеха слезы, чем повергла наблюдавшего за ней из-за кулис Гольдмана в легкий шок. Завуч по воспитательной работе Александр Николаевич задумчиво теребил очередной вырвиглазный галстук цвета зеленый электрик и, очевидно, размышлял, как ему лучше преподнести сие безобразие в своем отчете по внеклассным мероприятиям. Глаза сидящего на последнем ряду Блохина были скрыты сумраком, хотя Гольдман сильно подозревал, что Юрка примитивнейшим образом завидует тем, кто все-таки оказался в гуще событий. А особенно — Стасу Смирнову, игравшему того самого пирата: маленький, чернявый, в резиновых сапогах с бумажными отворотами тот резво скакал по сцене, размахивая чрезвычайно страшным, вырезанным из картона турецким ятаганом, и залихватски подкручивал намалеванные театральным гримом шикарные черные усы. Девчонки, занятые в массовке, умирали от восторга. Не обошлось без накладок. На выступлении седьмого «А» вырубился микрофон, и у солиста едва не случился микроинфаркт, но класс не растерялся, и финал пиратской песенки про «малютку леди» допевали уже довольно слаженным хором. В сценке из Стивенсона у восьмого «А» рухнула нарисованная бочка, в которой прятался Джим Хокинс. Актеры на голубом глазу воткнули ее на место, так и «не заметив» шокированно озирающегося по сторонам Джима. Ну и еще кое-что — по мелочам. «Пострадавший отделался легким испугом!» — подумал Гольдман, слушая, как сводный хор пиратов средней школы номер двадцать семь вдохновенно выводит всей силой молодых здоровых глоток: Когда воротимся мы в Портленд, Мы будем кротки, как овечки. Но только в Портленд воротиться Нам не придется никогда. Гольдман подозревал, что когда-нибудь ему еще аукнутся эти «кроткие овечки», но, определенно, не сегодня. Сегодня он был абсолютно счастлив. Как там? «Мавр сделал свое дело»? Гольдман сделал свое дело, Гольдман может… — Алексей Евгеньевич! — завуч Ираида Александровна возникла на его пути внезапно, точно одна из макбетовских ведьм. — Вы-то мне, дорогой, и нужны! Гольдман понял, что слинять просто так мавру никто не даст. И всем пофиг, сколько времени он спал в последние несколько дней. Сейчас Родина призовет — и кирдык. — У Семена Степановича жуткий гипертонический криз, — (Гольдман перевел это для себя, как «некто злоупотребил запрещенными спиртными напитками, пока прочие, не щадя живота своего, корячились на сцене»), — и необходимо кому-то вместо него последить за дисциплиной на этой ужасной дискотеке. А вас так уважают дети! Гольдман хмыкнул. Ну да, после того как он три недели заговаривал этим чудовищам зубы, орал на них, льстил им и железной рукой строил ровными рядами, они, как ни странно, действительно к нему прониклись. Во всяком случае, обтискан и обцелован счастливыми девчонками он по окончании сегодняшнего представления был с чувством и от души. Однако не вызывало ни капли сомнения и другое: никакое уважение пополам с искренним восхищением не помешают нынче старшеклассникам оттянуться по полной, наплевав на возможные последствия и дежурных преподавателей. Но… Куда ты будешь отступать, капитан Флинт, если позади нет даже необитаемого острова? — Конечно, я присмотрю, — со вздохом кивнул Гольдман, тайно надеясь, что ему это когда-нибудь зачтется. («На том свете — угольками!») В физкультурном зале уже вовсю гремели неизвестно откуда притащенные усилители (выданные начальством на концерт Гольдман собственноручно отволок в учительскую и запер там), а из подключенного к ним магнитофона весело и незатейливо вопили Modern Talking: Cheri, cheri lady Going through a motion Love is where you find it Listen to your heart Дорогая, дорогая леди, Сроднившаяся с привычкой Всюду находить любовь, Прислушайся к своему сердцу! «Люблю, когда немцы поют на английском, — подумал Гольдман, — всё у них абсолютно понятно. Не то что в исполнении носителей языка». Он не был великим полиглотом, но языки всегда давались ему легко. Гольдман и сам бы с удовольствием потанцевал с ними — своими чересчур взрослыми детьми. Когда-то, хоть это и было в незапамятные времена, он умел и любил танцевать. Вадим смеялся и называл его: «Лешка — король дискача». Теперь же, пожалуй, ощущение давящих на плечи прожитых лет, груз серьезной ответственности и забота о том, что скажет потрясенное начальство в случае подобной оказии, оказались сильнее подергивающихся в зажигательном ритме диско локтей и коленей. В зале царил полумрак. Свет был выключен, чтобы не мешать танцующим, а по головам, словно на какой-нибудь иностранной дискотеке, медленно скользили, изредка скрещиваясь, лучи двух прожекторов, несомненно, еще совсем недавно освещавших сцену во всем ее пиратском великолепии. Даже при том, что преподавательское сердце многозначительная тьма не очень-то радовала, Гольдман не мог не оценить красоту замысла. «Темнота — друг молодежи», да? На смену зажигательному диско пришел томный французский шансон. Джо Дассен пел «Если б не было тебя…», и в полутьме распадались и вновь создавались пары. Часть девчонок отправилась безнадежно подпирать стенку. Часть парней с загадочным видом просочилась мимо Гольдмана куда-то в недра затаившейся ночной школы. — Крутят тут всякое… старьмо! — нарочито громко проворчал Толик Поклонский, покидая спортзал в неизвестном (а вообще-то, известном) направлении. Гольдман пожал плечами. Ему нравился французский шансон, несмотря на его «моральную устарелость». У Вадьки, помнится, была большая пластинка «Поет Джо Дассен» — они часто слушали ее вместе и, конечно, заслушали до состояния шорохов и хрипов. Вадька, в отличие от Гольдмана, изучавший в школе французский (чему Гольдман тайно завидовал), смеясь, переводил ему шепотом на ухо: Если б не было тебя… Скажи, для чего бы тогда жил я? Чтоб бродить по свету без тебя Без надежды и без сожаления. Если б не было тебя, Я пытался бы придумать любовь, Как художник, Который видит, как под его кистью Рождаются цвета дня, И не может опомниться… Сейчас это было… далеко-далеко. Словно в иной жизни. Гольдман стоял в своем темном углу, напоминая себе Тень отца Гамлета, и пустыми глазами смотрел в зал, где замедлившийся в такт мелодии луч уже единственного прожектора, управляемого сидевшим на куче спортивных матов десятиклассником Славкой Метелкиным, вычерчивал свои загадочные линии. Потом Славку кто-то отвлек, притащив бутылку газировки (хотя Гольдман и сомневался, что в ней была именно газировка, а не те же благословенные «Три семерки» или, скажем, пивко), прожектор замер, выхватив из мрака несколько танцующих пар. В сущности, танцевали они так, как танцуют все обыкновенные подростки, обнявшись и неторопливо переступая ногами почти на одном месте. В медленном танце движение — вовсе не самое главное, не правда ли? Особенно когда танцуют вот так, как эти двое: обняв друг друга, будто две волны, укутавшись друг в друга, как в снег, практически слипшись в единое целое. Ираида Александровна сказала бы, что это «без-нрав-ствен-но!». Да уж, никаким «пионерским расстоянием» здесь и не пахло. Гольдман на мгновение прикрыл глаза, стараясь вытеснить из памяти только что увиденную картинку: Юрка, обнимающий свою Снежную Королеву. Если бы Гольдман не знал точно, что Блохин не то что с французским — с английским не шибко дружит, то мог бы поклясться, что тот вышептывает куда-то под каскад завитых крупными локонами блондинистых волос: Если б не было тебя, Я был бы лишь еще одной точкой В этом мире, который приходит и уходит. Я чувствовал бы себя потерянным. Ты была бы мне так нужна… Однажды ему довелось услышать: «Словно кто-то прошелся по моей могиле». Теперь он достоверно знал, что именно имел в виду тот человек. На сердце легла стылая, нездешняя лапа, и стало больно дышать. Что ж так хреново-то, а? Дыши, Гольдман, дыши! Ну! Юрка слегка отстранился от своей партнерши, под белой рубашкой напряглись сильные мышцы спины, на шее блеснуло серебряное боа мишуры. Широкие, совсем взрослые плечи, гибкая талия, длинные ноги, которые не портили даже выношенные школьные брюки — да, все так, а еще — трогательный ежик русых волос на затылке и абсолютно детское оттопыренное ухо. Если б не было тебя, Скажи, как бы тогда жил я? Я мог бы делать вид, что это я, Но я бы не был настоящим. Если б не было тебя, Я думаю, я бы тогда нашел ее, Тайну жизни, ее смысл, Просто для того, чтобы тебя создать И на тебя смотреть… Нельзя было смотреть, нельзя! И совершенно невозможно оторваться. Словно спиной почувствовав взгляд, Юрка на изгибе мелодии сделал два быстрых шага, завершая поворот, и оказался к Гольдману лицом. Странно, как все сложилось: из двух противоположных концов зала они глядели друг другу в глаза, точно так и задумывалось изначально. Не ими, глупыми людьми — мирозданием. На мгновение замерло все: музыка, время, даже сердце. Умом Гольдман понимал, что почти невидим среди теней. Иногда ум — довольно жалкое оправдание неверию. Затем Юрка шевельнулся, оборвав контакт, что-то ответил Ленке; мигнул, уходя в сторону, прожектор; закончилась мелодия. Гольдман судорожно вдохнул тяжелый, пахнущий потом воздух зала. «Момент истины»? Так, кажется, принято говорить? В том, что это именно он, падла, не оставалось никаких сомнений. И как теперь? Из динамиков радостно рвануло: На недельку, до второго Я уеду в Комарово… Чувствуя, как где-то в горле колотится сердце, Гольдман выполз в прохладный сумеречный коридор. (Все лампы в нем были выключены, лишь где-то в районе гардероба горел свет.) Пожалуй, сейчас он бы согласился даже на «Три семерки». Или на что-нибудь покрепче. И черт с ними — с трудовой дисциплиной и с нравственным обликом советского педагога! Однако вот беда: никто ему не нальет. Что же делать-то, а? Стараясь не поддаваться панике, Гольдман прошел по коридору, забрался с ногами на низкий подоконник и стал размеренно дышать, пытаясь разглядеть за сиянием городских огней ранние звезды. Иногда ему это удавалось. — Алексей Евгеньич, вам плохо? Да чтоб тебя! Чтоб тебя! Чтоб тебя! Ну прямо — хоть головой о стекло бейся! Блохина ему тут только для полного счастья не хватало! С гребаной заботой в голосе. Что ж ты, как пастушья овчарка, мальчик? Ничего не станется с твоей послушной овцой. Никуда она теперь от тебя не денется — уж поверь мне. — Алексей Евгеньич! — Все нормально, Юр. Просто устал. День был… суматошный. Гольдман аж сам порадовался тому, насколько спокойно и нейтрально звучал его голос. Может, он и вправду все сам себе нафантазировал? Поддался на игру проклятых теней? И та дрожь — по позвоночнику, и горячий узел — в животе, — тоже привиделись? И сердце внезапно стало сбоить — на смену погоды? И Юркин взгляд — там, в конце — сплошное наваждение, глупый морок? — Шли бы вы домой, Алексей Евгеньич. Гольдман попытался взять себя в руки. Юрка не виноват. Никто не виноват, кроме одного, больного на всю голову извращенца. Ему удалось легкомысленно (он надеялся, что это выглядело именно легкомысленно) пожать плечами. — Меня обязали следить за порядком. Если что… — он дернул уголком рта, припоминая цитату: — «Мой меч — твоя голова с плеч!» В дверях спортзала показалась сияюще-снежная даже в сумраке коридора Петрова. — Юрик! Ну где ты там потерялся? — Сейчас, Лен. Погоди. — Иди, Юр, — Гольдман сполз с подоконника, одернул пиджак, на ощупь поправил галстук. — Все будет нормально. Никогда он еще, пожалуй, не изрекал настолько откровенной лжи. Но эта ложь касалась только его — и никого больше. Так что… — Давайте я вам помогу? Пройдусь по школе, шугану, кого надо? Можно было, разумеется, гордо отказаться. Порвать все связи. Уйти в туман без габаритов. Превратиться для Блохина просто в одного из преподов. Нет, не так: в подлое брехло, сперва предложившее помощь, а потом слинявшее в самом начале пути. Это оказалось бы, наверное, проще всего для Гольдмана. Можно было бы, кстати, даже перевестись в другую школу. Уехать в другой город. Подальше. Где не будет соблазна смотреть и слушать. Где ты научишься наконец не думать о том, о чем думать не имеешь права. Хороший выход. Правильный. А что останется Юрке? То-то же. — Спасибо, Юр, — сказал Гольдман. — Это было бы здорово. Давай так: на тебе — второй этаж. А я проверю первый. Третий и четвертый закрыты намертво. И постарайся не ввязываться в драки. — Что я, не понимаю, Алексей Евгеньич?! — обиженно пробасил Блохин. — Сделаем в наилучшем виде. Он с топотом рванул по коридору к своей ненаглядной Ленке, что-то пошептал ей, выслушал ответную тираду на повышенных тонах и вернулся обратно неспешным расслабленным шагом. Один. — Рушу я твою личную жизнь? — не удержался от вопроса Гольдман. — На корню, — усмехнулся Юрка. — Так ты иди. Я сам. — Алексей Евгеньич, чего вы? — рука Блохина каким-то легким дружеским жестом коснулась гольдмановского плеча. «Видел бы нас сейчас кто-нибудь из коллег!» — на грани паники и восторга подумал Гольдман. Рука исчезла, но ощущение тепла осталось, словно Юрка не плечо погладил, а сердце. — Ничего с ней не станется. Она вообще сегодня какая-то странная. Ревнует, что ли? Вот только… к кому? Что там мама говорила про вещее женское сердце? Чувствует Елена Прекрасная, как кто-то внимательно смотрит на ее Париса? Да ну, ерунда все это. Просто подростковые игры в доминантность. Из серии: «Помни: я всегда могу сказать: «К ноге!» И ты побежишь». Однако вот Юрка… Он может и не побежать. Знает ли об этом неглупая девочка Лена Петрова? А ты? Откуда ты, Гольдман, так много знаешь про Блохина? Он сообразил, что уже пару минут молчит, пристально разглядывая блохинское плечо, обтянутое белой рубашкой, и что Юрка терпеливейшим образом ждет, когда преподаватель наконец вынырнет из транса. Вот идиотизм-то какой! Гольдман, соберись! — Э-э-э… пойдем? Что-то я и вправду слегка замедленно сегодня реагирую. — Устали, — понимающе кивнул Юрка, старательно укорачивая шаги, чтобы двигаться параллельно с Гольдманом. — Концерт был… охуенный! Ой… Гольдман от души расхохотался. — Слушай, ну ты вконец оборзел, Блохин! — Простите! Сорвалось, — мурлыкнул мерзавец, явно не чувствующий ни капли раскаяния. Гольдману даже показалось, что случайная оговорка ни черта не была случайной. На этой оптимистической ноте они и расползлись по своим этажам. Первый этаж порадовал Гольдмана тишиной и пустотой. Детки отплясывали на дискотеке. Преподаватели гоняли чаи (и не только) в столовой. Дураков нарываться под носом у учителей не оказалось. Правда, в пионерской комнате он обнаружил обжимавшуюся парочку десятиклассников, которые прыснули мимо него со скоростью вспугнутых гончей зайцев. Гольдман опознал весь прошлый год находившихся в контрах Иващенко и Белую, но прикапываться и читать морали не стал. Хотелось надеяться, что ничего серьезного эти дети сотворить еще не успели, судя по тому, что одежда у них пребывала в относительном порядке. Стоя посреди пустой, темной и гулкой пионерской комнаты, он до боли отчетливо вспомнил, как давным-давно, в собственной комсомольской юности, уединялся в почти таком же бесполезном помещении с Вадькой — якобы для создания очередной стенгазеты. И какие у Вадима были нежные губы и горячие руки. И как их обоих прошибало током, стоило лишь соприкоснуться — хотя бы ладонями. А уж если не только ладонями… И как это было прекрасно, сказочно, волшебно — по-настоящему. Запретно и жутко. С четким пониманием: навсегда. Вместе — не разбить. Сказал бы ему кто-нибудь тогда, что это — явление временное, просто бушующие подростковые гормоны, — Гольдман бы не поверил. Ведь они точно знали, как называется происходящее между ними. И были убеждены, что вместе смогут все. Жаль только, у Судьбы на сей счет имелись совсем другие планы. Ух, как же… накрыло. Чертов вечер! Чертовы воспоминания! Гольдман устало потер ладонями лицо. Ладно, пора возвращаться — надзирать за танцующими. Сколько там еще осталось? Часы показывали половину седьмого. Слава богу, всего полчаса! «День простоять да ночь продержаться!» Ничего, Мальчиш-кибальчиш, продержишься! Интересно, а как дела у Юрки? Юрка встретился ему уже около спортзала: подпирал плечами стенку и с довольным видом разглядывал костяшки пальцев. Слегка травмированные, кстати, о чью-то физиономию. — Без конфликтов не обошлось? — сочувственно полюбопытствовал Гольдман, мучаясь запоздалыми угрызениями совести. Надо было пойти самому — с ним бы драться явно не стали. Впрочем, не похоже было, чтобы Юрка всерьез дрался: даже белая рубашка казалась такой же белой, а на шее по-прежнему болталось дурацкое боа из пышной серебристой мишуры. — Да какие там конфликты, Алексей Евгеньич! — беспечно махнул поврежденной рукой Блохин. — Так, непонятливое чмо из мелких. Пришлось объяснить, что курение опасно для нашего здоровья. Ведь опасно же? — Ужас! — согласился Гольдман. — Все мы помним о судьбе бедной лошади, убитой каплей никотина. Юрка ухмыльнулся и, не говоря больше ни слова, отправился танцевать в зал, откуда сладкой волной вытекал тягучий, бархатный женский вокал. Гольдман проделал несколько глубоких вдохов-выдохов и нырнул следом. Не выплыть. И не надо.