Темнота твоих окон

Эрик кричал, размахивал руками и капризничал всю дорогу. Малыша можно было понять — память Леви все еще хранила воспоминания о ноющей боли, когда у него у самого резались зубы мудрости. Приятного мало. Эрика мучили моляры, поэтому тот тянул в рот все подручные средства, начиная от пластмассовых ложек и крупных разноцветных кубиков и заканчивая пальцами родителей. Кусал Эрик при этом до боли. — Вам помочь? — официант-бета распахнул двустворчатую дверь, стоило подойти к ресторану. — Было бы неплохо, — процедил Леви. Он ненавидел просить помощь, но с коляской ситуации, когда кто-то должен был подсобить, были неизбежны. Омега все чаще невольно задумывался над слингом или коляской-прицепом к велосипеду. С подобными средствами передвижения он определенно стал бы в разы маневреннее, вот только чтобы ехать с Эриком посреди проезжей части, бок о бок с машинами и тупорылыми водителями, которые в любой момент могли выкинуть фокус — настолько сильно Леви все же не доверял ни себе, ни гарантирующим безопасность правилам дорожного движения. Вместе с официантом, который с показной готовностью бросился к омеге и даже не скривился от бесперебойных криков Эрика, они затащили коляску вверх по ступенькам. Внутри заведения поджидал прохладный, ненавязчивый запах ароматизаторов, призванных подавлять естественные феромоны альф и омег. Можно сказать, это была зона свободная от гендера. Если бы не коляска, вполне возможно Леви могли бы принять за альфу. Хотя, нет. Это смешно. Его типичный для омеги рост выдавал его с головой. За их излюбленным столиком, который забронировал Эрвин, все уже были в сборе. — Господи, что это с ним? — спросил поднявшийся со своего места Майк, кивая на коляску. — Все то же. — Дерьмо. — Майк, бля! — слово сорвалось с языка раньше, чем он успел сообразить. — Леви, — осадил омегу тут же сидевший Эрвин. Перед ним на столе уже стоял бокал просекко. — Да? — полувопросительно отозвался он. — Я не нарочно. — Иди сюда, родной, — Майк осторожно взял Эрика из коляски и, одними губами спросив у него, в чем дело и что случилось, стал укачивать ребенка на руках, гладить по темным волосам. Эрвин внимательно, даже оценивающе, наблюдал за всем этим. В какой-то момент Майк развернулся к нему спиной, а поутихший Эрик, смотревший на окружающих из-за широкого плеча альфы, заметил отца и впервые за весь день заулыбался. У Леви отлегло от сердца. — Привет, — подал голос Жан. — Привет, — Леви устало опустился на стул и смахнул со лба пот. Путешествия с коляской до работы и обратно все время невообразимо утомляли его. В душе он очень ждал, когда Эрик подрастет настолько, что они смогут продать эту треклятую коляску. — Уже заказали? — Нет. Ждали тебя. — Трамвай, — Леви едва сдержался, чтобы не употребить экспрессивный эпитет «ебаный», — был полный. Плюс мы встали на десять минут на Бисмарке. Какой-то муд… человек мешал проехать трамваю впереди нас. — Я предлагал тебя подвезти, а потом забрать, — недовольно встрял Майк и передал Эрика Эрвину. Альфа немного отодвинулся на стуле — ножки скрипнули о наливной пол — и взял сына на руки. Тот с интересом крутил головой по сторонам, показывая пальцем на подвесную люстру и лепеча что-то на пока никому не понятном языке. Впрочем, Эрвин прилагал все усилия, чтобы вникнуть в него — кивал, вторил нечленораздельным звукам и напускал на себя серьезный вид, как бы показывая, что весь во внимании. То, что малыш пытался что-то рассказывать, было очевидно. — Напомню, что ты уезжал на работу к девяти, когда мне нужно было к одиннадцати. Если бы ты умел трансгрессировать вместе с машиной, это было бы, конечно, вариантом. — Вы готовы сделать заказ? — спросил подошедший официант, не тот, который помогал Леви с коляской. — М-м, нет, пока нет, — пробормотал Жан, в нерешительности оглядывая всех за столом. В последнее время их посиделки превращались в такой вот веселый разнобой. — Можно мне смородиновый шорле*? — попросил Леви. — Будет сделано, — официант удалился. — Не хочешь пиво? — Майк в удивлении вскинул одну бровь и сел обратно рядом с ним за стол. — Не сегодня. И с вином я пас. — Как так? — Кстати насчет вина, — Эрвин усадил Эрика в детский стульчик, который был специально приставлен к их столу. — Майк? Надеюсь, мне не придется разделываться с бутылкой одному? От Леви не укрылось, как Жан закатил глаза. — Только не «Примитиво», умоляю. Ничего скучнее в жизни не пил. — «Риоха»? — Эрвин вопросительно взглянул на альфу. — Можно. — Можно, — ответил тогда Майк на предложение Леви «пойти куда-нибудь выпить». Речь шла, само собой разумеется, не о чае или кофе. Они, перекидываясь незначительными фразами и смотря исключительно себе под ноги, прошли по мосту Теодора Хойса в сторону Нойенхайма. Им навстречу плыл пестрый людской поток, ехали велосипедисты. Пару раз Майку пришлось замедлить шаг и пропустить вперед особо торопившихся. Приближалось лето, однако с севера дул сильный холодный ветер, от которого волосы альфы спутались и стали похожи на мочалку; расползаясь чернильным пятном на горизонте, на город надвигались грозовые тучи. В баре «Даикс», в котором они были до этого лишь пару раз, рядом с винтовой лестницей нашелся один свободный столик. Майк щегольнул парой фраз на итальянском — Леви знал, что альфа когда-то учил этот язык в гимназии, — когда к ним подошел хозяин. Вопреки французскому названию, баром заправляли итальянцы, как, собственно, и всем гастрономическим и винным мировыми рынками. Все это было до жути странно: спустя год сидеть с Майком вот так, как ни в чем не бывало, спокойно смотреть на него в то время, пока память подкидывала его же чистосердечные, интимные и душераздирающие излияния, прочитанные Леви в электронном письме. Они — эта горстка несвязных слов — когтями исполосовали то, что люди привыкли в метафорическом смысле называть сердцем. Леви не спал всю ночь. А с утра, когда выяснилось, что отъезд Эрвина в Порту откладывается на два дня — билетов попросту не было, — попросил того остаться сегодня вечером с Эриком и, выйдя на улицу с сигаретой в зубах, назначил Майку встречу на Бисмаркплатц, под «Спагетти-колонной»*. — Чем занимаешься сейчас? — поинтересовался Майк, как только им принесли пиво. — Ничем. Я — безработный, — развел руками Леви и с нескрываемым удовольствием приник губами к пивной пенке. Изначально омега вознамерился ужом уворачиваться от всех скользких вопросов: про работу, Эрвина, наличие личной жизни, и так далее. Он же сильный, ему хорошо без Майка, да и дела идут превосходно. На меньшее почти растраченная гордость была не согласна. Но сейчас, сидя при свете одинокой свечи на столе против своего избранного, нестерпимо волнующий запах которого опьянял его наравне с пивом, Леви осознал, что не хочет лгать. Ни лгать, ни приукрашивать истину, ни казаться лучше, чем он есть. Как он мог вообще помыслить о том, чтобы рисоваться перед Майком? — Ищешь что-нибудь? — Постоянно. Но это, как оказалось, не так легко. Ты? — Я работаю в гимназии Бунзена до обеда, а вечером и по выходным в фитнес-студии «Пфитценмайера». — Неожиданно, — Леви впервые за вечер смело окинул альфу внимательным взглядом и сразу же заметил, что тот стал больше, трицепсы уж точно выглядели более накачанными, а мышцы грудной клетки отчетливо прорисовывались под футболкой с логотипом «Лакост». Майк зря времени не терял. Омега ясно представлял себе, как соблазнительно выглядели все эти проработанные рельефы без одежды. — То есть ты впахиваешь каждый день? — Свободное время убивает, поэтому у меня его нет. — Ты… — Леви не знал, стоило ли уже спрашивать об этом, ведь это означало положить начало разговору, для которого они встретились. — Ты все еще живешь там же? — вопрос прозвучал как-то криво и отрывисто, а интонация вышла нарочито небрежной. В общем, получилось ужасно. Майк подтянул руки к себе и едва заметно выпрямился на стуле, словно приготовился обороняться — если не словами, то хотя бы своей позой, — а потом вздохнул и заглянул Леви в глаза. Смотрел долго и пронзительно, после чего на одном дыхании сказал: — Да. Знаешь, я не смог переехать. Надеялся, что ты рано или поздно вернешься. Вот. — Майк… — безнадежно протянул Леви, как будто он совершенно не ожидал этого услышать. — Стой, подожди, — Майк порывисто лег всем корпусом на стол, сокращая расстояние между ними. — Погоди. Я просто хочу сказать: в тот день… в тот день, когда мы поругались в машине, я вернулся домой уже спустя час. Даже цветы купил по дороге. — Господи, это-то заче… — Но тебя уже не было. — Я ушел сразу же после той твоей сцены. — Сначала я подумал, просто… что тебе нужно время, и что… — Майк говорил с болезненной спешкой, как будто боялся, что Леви встанет и уйдет раньше, чем он успеет исповедаться. Глаза альфы блестели, а на лбу выступила испарина. Леви даже не представлял, чего Майку стоил этот разговор. Тот рассказал все с самого начала, как на духу, не моргая: о том, как напился в первый вечер, как несколько дней кряду пытался дозвониться до Леви, без устали внимая коротким гудкам — те были глухи к его горю и продолжали гнуть свою линию — безразличное «пип-пип-пип». На четвертый день, когда вид спиртного начал вызывать лишь отвращение, а гудки на другом конце провода звучали как-то особенно безнадежно, Майк побежал. Как во сне вышел из дома и побежал. Очнулся альфа недалеко от вокзала Неккаргемюнда — маленькая деревушка в пятнадцати километрах от Хайдельберга. Майк слабо помнил, как преодолел эту дистанцию. В висках громоподобно стучал пульс, а кровь шумела так, что не было слышно собственных мыслей — боже, наконец-то! В итоге он просто завалился на мокрую от вечерней росы траву, раскинул руки и хватал ртом воздух, как потерпевший кораблекрушение. Он идиот. Такой идиот. Майк не знал, сколько пролежал так, проклиная себя самой скверной уличной бранью и желая вырвать себе язык — ненависть просто переливалась через край, — только помнил, что, когда на ватных ногах поднялся, вокруг была уже ночь. До следующего поезда ждать нужно было час, да и денег на билет у Майка не было, поэтому он побрел домой пешком. Миллион. Миллион раз он, готовый потерять равновесие, раскачивался на носках вблизи черной дыры — депрессии, — чье гравитационное притяжение было настолько велико, что выбраться когда-нибудь оттуда снова уже не представлялось возможным. На дороге было столько выбоин — ярость, бессилие, злоба, отчаяние, — что Майк иногда сам удивлялся, как еще держится. Знал твердо только одно: если сдастся, то напрочь потеряет всякое уважение к себе. А такой слабый, трусливый человек — тем более альфа — Леви точно не нужен. К такому Леви никогда не вернется, сколько бы Майк ни валялся у него в ногах и ни раскидывался клятвенными обещаниями. Он дал себе зарок — непременно стать лучше. — Звучит так, словно мы в каком-то сопливом фильме, — Леви подпер щеку рукой. Он давно не пил, поэтому пол-литра пива быстро и приятно ударили в голову, а тело наполнили легкой разморенностью. — Наверное, — согласился Майк и немного отпрянул. — То есть, ты жил, все время думая, что когда-нибудь, в гипотетическом будущем, сможешь извиниться и вернуть меня? — Как-то так. Я знал, что поступил отвратительно, и что твое прощение пустословными обещаниями не заслужить… — …как и подобными историями о том, как ты «становился лучше» весь этот ебаный год! Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти? Ты, блядь, бросил меня на четвертом месяце! — флегматичные рассуждения Майка неожиданно возмутили его. Что ему, Леви, с того, что альфа так долго и упорно рефлексировал над собой и своим поступком? Это не отменяло того, что тот не предпринял никаких попыток исправить ситуацию раньше? Не стоял, как Эрвин под его окнами, с молчаливой настойчивостью и назойливым постоянством стремясь заслужить прощение; не ездил с ним в роддом, когда Леви разрывало на куски от боли и казалось, что еще немного, и вдоль живота пойдет трещина. У Майка была странная и жестокая философия жизни. Хотелось запихать ему все эти признания обратно в глотку, заткнуть себе уши или попросту впасть в амнезию. — Леви, стой, погоди. Я не бросал тебя. — Что, прости? — Я же говорю, что вернулся уже спустя час. — И что? Ты сказал, что тебе нужен сраный перерыв. — Я пожалел об этом сразу, как только уехал. Я ни за что не должен был говорить этого. — Ладно, — Леви вздохнул и допил свое пиво. Его начала снедать какая-то тоска: несмотря на долгожданное общество Майка, он так и продолжал чувствовать себя одиноким. — Зачем обсуждать это сейчас? Уже ничего не вернуть, ведь так? — Я и не хочу ничего возвращать. Я хотел бы начать все сначала. Омега внимательно смотрел на своего избранного и совершенно не понимал, зачем встретился с ним? От той страсти и трепетности, с которой он вспоминал их отношения вчера, ничего не осталось. Он словно перегорел. — Мне пора, — сказал Леви, так и не удосужившись прокомментировать намерение Майка начать все сначала, и дал знак хозяину бара, что хочет платить. — Леви? — Четыре, пожалуйста, — округлил омега сумму своего заказа, когда ему протянули чек. Он всегда оставлял чаевые. Майк покинул бар вместе с ним. Несмотря на то, что им не удалось до чего-нибудь договорить, тот старался выглядеть уверенно. Храбрится, подумал Леви. Они снова стояли на мосту Теодора Хойса. Промозглый ветер забирался под одежду, гудел в ушах и уносил слова и разговоры далеко за Неккар. Пиво все еще приятно будоражило сознание, как и запах Майка. — Я сказал совсем не то, что нужно? — растерянно поинтересовался Майк. Выражение его лица, а тем более глаз в темноте было не разглядеть. Но Леви чувствовал, что альфа был неимоверно напряжен и сосредоточен. — Потому, что дело совсем не в словах. — Я… я не знаю, что ты хочешь услышать, Леви. Но я… — Майк стряхнул с себя все оцепенение, в которое впал после своей неудачной попытки извиниться. Стряхнул и сильно, быстро обнял Леви, можно сказать, что впечатал себе в грудь. А затем, прежде чем омега вспылил и начал сопротивляться, пламенно зашептал: — Помнишь? Помнишь, я сказал, что каждый день, который я проживал с тобой и ребенком — ад? Так вот, я ошибался. На самом деле, ад — это жизнь без тебя. Ты не представляешь, как часто я думал, что… — …Майк, прошу, отпусти, — холодно приказал Леви и зашевелился, пытаясь высвободиться. — Нет. — Майк, я предупреждаю. — Ни за что. Один раз я уже позволил тебе уйти, но не теперь. Можешь закричать, позвонить в полицию, избить меня… — Сука! — Леви в сердцах долбанул альфу в грудь кулаками. Звук удара тут же растворился в гуляющем ветре. Майк даже не обратил внимания, продолжал все так же удерживать омегу в своих изничтожающих объятиях. — Отпусти меня, мать твою! — Я хочу, чтобы ты дал нам еще один шанс, — не успокаивался альфа, приговаривал это с исступленной непоколебимостью, как какой-то фанатик, понял наконец, что это действительно его последняя надежда сделать хоть что-то. Тонкий лед хрустнул, тронулся, и вспенившийся поток неприменимой обреченности хлынул наружу. — Нам? — Да. Леви замер, на мгновение расслабился, позволяя давно позабытому чувству безопасности окутать его, загипнотизировать. Стыдно было признаваться, но именно такого рода поддержки он ожидал от Майка тогда, как было больно, тяжело, одиноко. Тогда, когда еще ребенок под сердцем казался чужим. Тогда, когда их жизнь с рокотом и треском катилась под откос. Майк не должен был оставлять его. Даже на тот гребаный час, за который все вышло так, как вышло: Леви еще долгий бесконечный год проводит в замшелом склепе полном воспоминаний и смотрит на разлагающийся труп их отношений. Как развивались бы события, если бы Леви задержался в тот день и застал возвращающегося с букетом цветов Майка? Омега уже мог представить себе, какая жаркая неистовая ссора бы у них вышла. Нет. Это ничего не меняло. Ни одно слово Майка ничего не меняло. В груди истошно стенало и ныло, словно внутри него бесчинствовал смерч. Прогноз погоды на сегодня: взрывные метеорологические явления, сильные разрушения, угроза разрыва сердца. Пытка чистой воды. — Леви, — альфа скользнул одной рукой к его лицу, с безграничной нежностью провел пальцами вдоль его контура. — Прости. Слышишь, прости! — Слишком поздно, — он намеренно, как какой-то трус, не смотрел Майку в глаза, просто зацепился взглядом за водную рябь. Неккар под мостом Теодора Хойса, под их ногами, как длинное живое переливчатое в свете луны существо, тоже о чем-то беспрестанно волновался. — Поздно? Кто сказал? — Я. Все кончено. Моя жизнь уже не такая, как прежде. У меня есть ребенок. — Знаю. И я мечтаю с ним познакомиться. — Ты хоть понимаешь, что этот ребенок от Эрвина? Он его отец! — Да! — ответ прозвучал настолько непреклонно, что Леви вздрогнул. Он не ожидал такой решительности от Майка. Еще пятнадцать минут назад тот сдержанно распинался о том, чем занимался весь этот год, а теперь Леви всем телом — альфа все так же теснил его к себе — чувствовал эту несгибаемую волю. В голосе Майка звучала небывалая мужественность. — Я спал с Эрвином! — выпалил он, подстегиваемый желанием сделать больно, отомстить. Альфа сейчас же сбежит, возьмет свои слова обратно. Леви докажет, что ничего не вернуть. — Трахался с ним! — Мне плевать! Плевать на все, что было до сегодняшнего дня, — ярый возглас Майка напомнил рык. Леви наконец поднял глаза на своего избранного. В ответ на него все так же была устремлена безумная отвага: Майк был готов сломя голову ринуться в омут под названием «отношения», со всеми его радостями, разочарованиями и болью. Омега никогда не верил, что люди могут меняться. Но верил, что у каждого есть свои личностные границы. Границы Майка были просто безжалостно растоптаны. Можно сказать, Леви с Эрвином испытали их по полной, дружно выкорчевали чужие устойчивые понятия о жизненной справедливости. И на удивление Леви, Майк оказался не железным. Как повел бы себя сам Леви, если бы год назад не он, а Майк пришел бы и сказал, что от него залетел другой омега. Гон — что поделать? Это же форменное безумие, что Леви смог бы когда-нибудь простить его. Понимание, почему Майк попросил дать шанс «им», а не ему одному, обрушилось внезапно, отхлестало со всей силы по щекам, плюнуло в самую душу. Теперь его просто разрывало на части, выворачивало от противоречивых чувств, которые подобрались уже к самому горлу. Этот большой, огромный, ростом под два метра, ублюдок просто испытывал его терпение: зачем они вообще разговаривают? Для чего? Зачем теряют время? Это конец! Конец ведь? — Майк, — зло позвал омега и неосознанно привстал на носочки, — ты что, сумасшедший? — Что? — альфа оторопел. — Ты совсем идиот? Совсем… — прежде, чем слова сформировались в голове, он повис на Майке, обвил крепкую шею и припал к его губам. Леви руководило какое-то мрачное безрассудство, тело действовало отдельно от разума. Он докажет себе, нет, им обоим, что все кончено: между ними больше нет ни искорки, ни бывалого притяжения, ни избранности. Все проебано. Майк отреагировал мгновенно, как будто только и ждал такого очевидного сигнала — подхватил его под задницу и в одно быстрое, уверенное движение усадил на каменный парапет. По дороге они налетели на какого-то человека, так что на задворках сознания в то время, когда Майк как раз переключился с его верхней губы на нижнюю, Леви отдаленно услышал проклятия в их адрес. Наверное, со стороны они выглядели как пьяные. За спиной, до необъятной водной глади, опасной пропастью простирались добрые десять метров. — Я, блядь, сейчас ебнусь, — невнятно пробормотал Леви, сминая в кулаке, которым только несколько мгновений назад собирался колотить альфу, ткань футболки. Под пальцами он ощущал родное тепло, чужую жизнь, которую кто-то вверил ему в попечение. Почему они не берегли друг друга? Совсем не берегли. Но теперь все будет по-другому: после долгого путешествия он вернулся домой. Запах Майка усилился — мята, сандал, свежескошенная трава, мускус, корица и лес — весь этот сочный букет ароматов искушал так, что Леви вполне мог бы пойти на поводу у этого затяжного безумия — одного на двоих — и заняться сексом прямо в центре города. Вопреки задуманному — показать на деле их невозможность быть вместе — Леви теперь захлебывался от восторга. Он чувствовал себя живым. — Нет. Я держу теб… держу! — Ненавижу тебя, урод, — повторял он, — ненавижу, так и знай. Ты все испортил, знаешь? — Я тебя тоже, — между поцелуями коротко отвечал Майк, имея в виду определенно не ненависть. Леви понятия не имел, что на него нашло. Все снова вышло из-под контроля: как когда-то командировка с Эрвином, затем несостоявшийся аборт, и в довершении мирная деловая встреча с бывшим. Господи, когда он уже поймет, что в этой жизни ничего нельзя контролировать? В этой гребаной жизни никогда ничего не будет так, как ты планировал — в этом и кроется ее великий страх и необыкновенная прелесть. Казалось, прошла вечность, прежде чем Майк мокро поцеловал в правый уголок губы, потерся холодным носом о его щеку, а затем положил ладонь на его затылок и мягко привлек к себе. Вокруг стало совсем темно. Людская толпа поредела. Сидя на парапете, обхватывая ногами бедра Майка и подставляя лицо холодным порывам ветра, омега понял, что счастлив. По-глупому счастлив, как давно не был. Их слипшиеся друг с другом силуэты выхватывали из ночной черноты фары дальнего света. Машины ровным строем переезжали мост. — Чтоб ты знал, усач, обычно я не сосусь на первом свидании. И не трахаюсь. — Серь?.. — Леви, — сказал омега и осторожно подался назад, чтобы хватило места протянуть руку для рукопожатия. Сначала. Майк сам это сказал. И это была ненадежная, как потертая бечевка, но единственная возможность, за которую можно было ухватиться, хоть и стерев ладони в кровь. Но надежда была, ведь даже на пожарищах разрастается кипрей. — Майк. Приятно познакомиться, — хмыкнул альфа, после чего исполненными благодарности глазами взглянул на маленькую ладонь Леви в своей.

***

В итоге они сошлись на итальянском «Неббиоло» — визитной карточке Пьемонта. — И как оно? — спросил Леви Жана, пока оба альфы обсуждали предвыборную компанию «Зеленых». — Нормально, — Жан склонил голову набок. После своего возвращения из Порту он начал носить бороду. Пепельные волосы тоже отросли — надо отметить, это как-то преобразило его, придало возмужалый вид, так что с Эрвином они начали смотреться более, чем гармонично. Их разницу в восемь лет теперь мало кому удавалось обнаружить. — Больше не тошнит. — Ха, это были цветочки. Напомни, на какой ты неделе? — На тринадцатой. — Поздравляю, скоро начнет атрофироваться позвоночник. Да, Эрик? — Леви обернулся к сыну и в шутку щелкнул того по носу. Ответом послужил недоверчивый взгляд голубых глаз и неподдельная озадаченность на лице, а потом ребенок что было мочи забил ладонями по подлокотникам детского стула, приговаривая «да-да-да». Это слово он уже произносил почти без запинок. Вернее так: только это слово он и произносил. — Ты что буянишь? — тут же обернулся к ним Майк и улыбнулся Эрику. — Ты уже попросил разогреть ему детское питание? — Пока нет, — ответил Леви. Альфа сделал знак метрдотелю. Тот стремглав оказался у их столика — Эрвина тут считали очень прибыльным гостем и никогда не скупились на внимание. После того, как Майк дотошно объяснил, сколько и как греть стеклянную баночку с детским питанием, а метрдотель несколько раз понимающе кивнул, Леви снова вернулся к прерванному разговору: — Значит, ты больше не медбрат? — Пришлось бросить. Но я не жалею. Все вышло так, как должно было, — Леви приметил, как Жан положил руку на пока еще плоский живот. Эрвин доверительно сообщил ему о беременности своего омеги двумя неделями ранее. Со слов самого Жана, после оглашения новости о прибавлении Эрвин сжал его в объятиях так, что после еще целый день ныли ребра, а альфа только и делал, что извинялся. — Вернуться к учебе можно всегда. На самом деле, все было не так гладко, как казалось: Эрвин не смог тогда сразу улететь в Порту. Сначала из-за отсутствия билетов, потом из-за неотложных дел. А затем приезжал еще раз обратно в Хайдельберг — Жан отверг его. Леви понятия не имел, как все пришло в норму, и через какой ад пришлось пройти Эрвину, чтобы вновь отвоевать себе Жана. В один день они просто пришли вместе, и Леви не стал задавать никаких вопросов — предоставил некоторым вещам оставаться в блаженной недоговоренности. — Тоже верно. Тем более ты нашел себе занятие, — подбодрил его Леви. Жан работал на одно переводческое агентство. За полтора года в Португалии омега прекрасно овладел португальским, и по приезде в Хайдельберг начал предоставлять услуги медицинского переводчика. Зная медицину изнутри, профессионально консультировал состоятельных, но больных португальцев, безутешно приезжающих в надежде поправить здоровье, отсрочить данный им кем-то свыше срок. Сопровождал их в больницу. — Странно, я никогда не думал об этом. Все время считал, что хочу стать врачом. Если не врачом, то медбратом. Но, как оказалось, людям можно помогать разными способами. — Что говорит Эрвин? — Ничего. Хотя такое ощущение, что он не против был бы запереть меня дома, — пожал плечами Жан. — Ты же работаешь на полставки, разве нет? — Ему все равно. — Я же говорил, что это еще цветочки, — ухмыльнулся Леви, невольно предаваясь воспоминаниям о том, как на последних сроках Эрвин мало того, что при любой возможности выговаривал ему, что он много работает, так еще и таскал ему исключительно «здоровые» продукты и заставлял выпивать в день минимум полтора литра воды с лимоном. Прочитал где-то, что это полезно. — Поэтому наслаждайся. Скорее всего это твоя последняя брускетта. — Да брось! — Жан очаровательно улыбнулся, так что на щеках проступили ямочки. — Я думал, что тиран в плане калорий и углеводов тут Майк. — Я услышал свое имя? — альфа прервал оживленный разговор с Эрвином и всем корпусом развернулся к ним. Оба омеги молчали, поэтому Майк испытующе сузил глаза, как если бы вычислял кого-то, прищелкнул языком и отсалютовал бокалом с «Неббиоло». К тому моменту, когда подали закуску, Эрвин уже накормил Эрика, и теперь тот игрался со своей пластмассовой лошадью. Под аккомпанемент тихой невнятной детской болтовни она по несколько раз проделывала путь от одного конца стола к другому, а потом с размаху летела на пол. Эрик смеялся, а Жану приходилось поднимать ее и протягивать малышу обратно. Скажи Леви кто-нибудь прежде, что Жан сможет так безболезненно принять его ребенка от Эрвина, он бы ни за что не поверил. Как и в то, что Эрвин с Майком смогут когда-нибудь общаться друг с другом. Однажды Леви опаздывал после работы домой — Эрика он тогда еще не брал с собой, — где должен был принять вахту бдения за ребенком от Эрвина. Майк обещал подойти позже. Телефон сел, и омега просто не смог позвонить и нагородить своему альфе какую-нибудь чушь про то, что его затопили соседи или сломалась проводка — что угодно, только бы не дать Майку и Эрвину пересечься. Леви решил, что они оба еще не готовы встретиться. Что же он увидел, когда, тяжело дыша и готовый разнимать безобразную драку, влетел в собственную квартиру? Эрик сидел между двумя альфами на диване, и они все вместе смотрели мультики. Стоило Леви начать анализировать их отношений вчетвером, так у него голова шла кругом: они как какая-то блядская шведская семья. Это было абсурдно и забавно одновременно. Когда-то, в самом начале, больше всего Леви боялся, что не сможет дать достаточно любви и внимания этому зачатому при таких мучительных обстоятельствах ребенку, теперь же вокруг Эрика всегда были целых четыре любящих человека, большая обожающая его семья. И как потом объяснять, что у других детей всего двое родителей? За десертом Эрвин презентовал в тесном кругу свою последнюю публикацию, которая незамысловато называлась «Шаг не против природы, а против заскорузлости общества». В ней Эрвин смело оспаривал половину своих же прежних убеждений. Редактор пророчил этой статье либо фурор, обусловленный новым уровнем научной честности, либо полный провал. Леви лишь усмехался про себя: Эрвин, преданный делу революционного преобразования общества, не смог сопротивляться пресловутой природе, но когда омега смотрел на их дружные посиделки вчетвером, то неизменно возвращался к мысли о том, что им всем удалось достичь чего-то более важного: беспрецедентного и глубокого уровня взаимопонимания, проистекающего исключительно из личностных человеческих качеств каждого из них. А это значило, что жесткие рамки, «альфа»-«омега», в которые политиканы пытались впихнуть все общество, сталкивая два гендера лбами, не играли никакой роли. Что и требовалось доказать. — Эрик до среды у тебя? — уточнил Леви у Эрвина, напоследок прижимая сына к себе. Тот уже клевал носом. — Да, как договаривались. — Отлично. — Пока, дорогой, — попрощался с Эриком Майк. В ответ малыш несколько раз дернул его за усы, так что альфе пришлось превозмочь очевидную боль и прикусить язык. Эрик жил по очереди то у Леви, то у Эрвина. Никто не имел никаких возражений против такого расклада. Стоило переступить порог их новой квартиры — на выбитые из компании «Supharsa» за продажу пустышки солидные деньги они с Майком смогли перебраться в Нойенхайм в просторную двухкомнатную квартиру, — как альфа притеснил его к стенке и глубоко, нетерпеливо поцеловал. Время от времени на Майка находили такие приступы страсти, и все логично заканчивалось в постели. Леви снова ходил с меткой. Прошло как минимум три месяца их регулярных встреч, — они действительно начали все сначала, — прежде чем омега позволил пометить себя. Майк каждый раз едва сдерживался, когда ловил голодные взгляды других альф, но пока Леви не давал никакого знака, даже не думал претендовать на изменение статуса-кво в их отношениях. — Без Эрика грустно, — признался Майк, когда они оба, раздевшись в коридоре, уселись на диван. — И голова болит. — Меньше пить надо было, — буркнул Леви. С недавних пор он замечал, что его отношение к алкоголю начало меняться. Врочем, Майку ему действительно предъявить было нечего: тот перестал выпивать как раньше. Даже сегодняшняя бутылка «Неббиоло» была приурочена к приближающемуся рождеству. — Когда будем обмениваться подарками? — Что? — непонимающе переспросил Майк. — Я думал, еще рано. Только девятнадцатое число. — Ну, просто я подумал, зачем ждать. — Так значит, у тебя есть для меня кое-что? — альфа принял собранную позу и с энтузиазмом покосился на Леви. — Скажем так, да. — Можно я попробую угадать? — Валяй, — добродушно кивнул омега. — Те гантели? — Боже, нет. — А что? Я был бы рад их получить в подарок, — насупился Майк и, то и дело возводя глаза к потолку, продолжал размышлять дальше: — Наушники? — Нет. — Термокружка? — Я что, похож на человека, который может подарить термокружку? Ты меня разочаровываешь. — Шейкер? — Ты бармен? — ответил вопросом на вопрос Леви. — В нем можно смешивать белковые напитки, между прочим. Все, завязывай, я не зна… — У нас будет ребенок! Леви видел, как медленно приоткрылся в неверии рот Майка, а затем его лицо приняло какое-то беззащитно-пораженное выражение. В следующее же мгновение ресницы альфы дрогнули, и он несколько раз моргнул. — Ты чт?.. — Майк не смог договорить фразу, все слова словно кончились. Он просто недвижно сидел и глядел перед собой. Казалось, ему нужно было как минимум несколько минут, чтобы осмыслить сказанное. Леви и сам узнал об этом только утром — сделал тест на беременность, ибо чувствовал себя несколько дней кряду более чем странно. Не передать, как заколотилось его сердце от восторга напополам со страхом, когда перед ним возникли две полоски. Он ведь, правда, начинал думать, что Майк бесплоден. Это была вторая сцепка в ноябре. После первой в сентябре ничего не произошло. Не то, чтобы они снова планомерно пытались завести ребенка, просто сцеплялись без таблеток как и раньше. Сколько раз они позволяли себе такое удовольствие без риска и надежды на беременность? И теперь, когда вера почти иссякла, а Леви примирился с мыслью, что общего ребенка они, скорее всего, возьмут из приюта, он увидел положительный результат. В голове разверзлась пустота, точно чистое пережившее нашествие саранчи поле. Только руки дрожали от волнения. — Я беремен! — он говорил ровным, будничным тоном, как если бы взялся сообщать о погоде на неделю. На самом деле он просто не знал, как выказать все те эмоции, что до боли теснили грудь. Он был счастлив, чертовски счастлив. — Как это? — Тебе напомнить, как это делается? — Я… — Майк не договорил, просто порывисто выдохнул, трогательно свел брови к переносице, а затем что было сил крепко обнял его. — Это правда? Ты серьезно? — горячо зашептал он омеге на ухо. В ноздри тут же ударил запах выпитого Майком в ресторане алкоголя. — Блядь, разумеется, да. — Я так люблю тебя, — это было второе по счету признание, первое настигло Леви тогда, в аэропорту, за несколько часов до судьбоносного путешествия в Стокгольм. — Так люблю, так… Леви скользил рукой по спине Майка вверх-вниз, не решаясь сказать, что тот обнимал его слишком крепко, слишком сильно, слишком хорошо. За окном, в свете фонаря, стало видно, как мелкой крупой посыпался первый снег — омега заметил это, пока альфа всхлипывал от непритворного счастья, которое не умещалось в его большом теле и прорывалось посредством благодарных неудержимых слез наружу. Рубашка Леви намокла в районе плеча. — Все хорошо, Майк, — мягко заверил омега и погладил того по жестким волосам, вплел в них свои теплые пальцы. Майк упрямо замотал головой, не поднимая глаз и явно смутившись переизбытка своих эмоций. Так ведь принято: альфы всегда могут все контролировать, будь то выражение лица или котировки акций на бирже. Альфы непобедимы… Херня! Леви безгранично ликовал, что сейчас перед ним по-настоящему плакал обычный, сраженный чрезмерной радостью, как каким-то недугом, человек. Самый обыкновенный человек по имени Майк, который, приходя вечером домой, завел привычку зажигать свет в их гостиной. Теперь возвращающегося с работы Леви всегда встречали освещенные окна. _________________ *Шорле (нем. Schorle, фр. Chaurlet) — смесь из вина с минеральной водой либо вина с лимонным лимонадом, либо сока с минеральной водой. *В городе Хайдельберг (Гейдельберг) находится памятник семьи скульпторов Мачинский-Деннингоф, построенный в 1985 году, который находится на входе на самую длинную в Европе пешеходную улицу. Этот памятник жители прозвали «спагетти-колонна», хотя, конечно, к самим макаронам этот памятник никакого отношения не имеет.