Темнота твоих окон

Целую минуту Эрвин смотрел на Леви с предельной серьезностью во взгляде, после чего медленно, почти по слогам спросил: — Что ты сказал? — Что слышал, — пожал плечами Леви. Чем дольше альфа пялился на него своими невозможными голубыми глазами — надо полагать, у Эрика они будут такого же небесного цвета, — тем сильнее внутри омеги крепла уверенность в том, что он поступает правильно. Он должен был проверить. Должен был доказать себе, что они с Эрвином никогда не будут принадлежать друг другу. И даже будучи связанными общим ребенком, никогда не станут ближе, чем они были теперь. С тем же Леви намеревался вытрясти из своей головы, как из захламленной коробки, любые — нет, все, абсолютно все — мысли о Майке. Стереть его смятенное выражение лица, которое врезалось в память, сморгнуть его образ, застывший на сетчатке глаза, выдохнуть наконец его запах… — С тобо?.. — Со мной все в порядке. Эрвин все так же продолжал настороженно — даже слишком — смотреть на него, намереваясь угадать, что на самом деле стояло за этим предложением. Леви приложил все усилия, чтобы ничем не выдать себя. Хотя скрыть весь тот бедлам, который Майк так бессердечно оставил в его душе, все равно, что пытаться заклеить скотчем страшные, глубокие трещины в асфальте после землетрясения в Абруццо. Беспощадная трата времени. Леви достойно принял вызов — ответно буравил Эрвина взглядом, а потом, словно ему вмиг наскучило это молчаливое противостояние, сказал: — Не понимаю, к чему эта комедия. Ты ведь только на прошлой неделе с кем-то развлекался. Это было сродни активации детонатора. Эрвин тут же переменился в лице — зрачки расширились, губы дрогнули, рот чуть приоткрылся, чтобы выдать первое пришедшее на ум оправдание, а рука потянулась оттянуть ворот. А ведь свежего воздуха в комнате было предостаточно. Дабы еще больше подорвать эрвинову неприкосновенность, Леви поинтересовался: — У тебя есть любимый бордель? Или какой-нибудь давний знакомый, которому ты звонишь, когда хочешь расслабиться? Да брось, Эрвин, в этом нет ничего такого. Все мы смертны и все хотим трахаться. Особенно… — Леви… — мгновенно прервал его альфа. Что именно Эрвин хотел вложить в свою интонацию — угрозу, предупреждение или просьбу, — омега не понял. — Чем, собственно, я хуже? Только не говори, что ты один из тех, кто считает омегу после родов непривлекательным. Или ты теперь видишь во мне исключительно родителя, призванного заботиться о ребенке? Не поверю, что у тебя не встанет. — Зачем ты делаешь это? — Эрвин ловко и совсем не нежно схватил рукой его лицо, надавил большим и указательным пальцами на щеки, призывая к ответу. — Располагаю тебя действовать, так сказать. — Откуда ты знаешь, что я был с кем-то на прошлой неделе? — в глазах альфы пылала злобствующая досада: как так, не смог скрыть похождения налево от своей «семьи», а омега еще и имел наглость заговорить об этом. Как ни крути, а первичные эмоции Эрвина выдавали в нем самого обыкновенного альфу, и тот ничего не мог с этим поделать. — Если бы ты потрудился хотя бы смыть с себя запах чужого омеги, то, наверное, никто бы не догадался. Просто перед течкой у меня сильно обостряется обоняние, знаешь ли. — Когда у тебя течка? — Не скоро, — многозначительно ответил Леви и потянулся к руке Эрвина, чтобы отвести ее от своего лица, потому что тот перестал контролировать силу хватки. На удивление, альфа с легкостью позволил отстранить себя, а затем и сам сделал шаг назад. — Принял подавители? — Тебя это не касается. И не переводи тему. Мы будем трахаться или нет? — Эрик же… — начал Эрвин и запнулся. Теперь, взяв себя в руки, он совершенно не имел понятия, что сказать. Ситуация пугала его своей абсурдностью и одновременно серьезностью. Все это напоминало какую-то дурацкую проверку. — Он не проснется, — твердо заверил Леви. Впрочем, в этом не было необходимости — о том, что феромоны, выделяющиеся во время полового акта двух родителей, действуют на детей до десяти лет как снотворное — об этом знали все. Все во благо продолжения рода. Природа была хитрой сукой. Собственно, поэтому многие отчаявшиеся омеги уповали если и не на саму беременность, фонтанирующую гормонами и привязывающей альфу к потомству, то точно на первый год жизни ребенка: либидо снова возрастало, сексуальное влечение усиливалось, а вечно орущий младенец тут же отключался, стоило прелюдии начаться. Леви готов был поклясться, что если бы у них с Майком был ребенок, то они бы только так и укладывали его спать. — Зачем тебе это? — Право на сексуальный голод может быть только у альф? — вопросом на вопрос ответил он. Леви как будто подсознательно знал, на какие рычаги нажимать и на какие больные места давить. Что-то внутри него руководило им, отдавало приказы и неуклонно тянуло вперед — отчаяние показало свое истинное, безобразное лицо. — Нет, конечно, но… Тот раз, я не спал с ним… просто, — неожиданно заговорил Эрвин, словно и вправду вообразил, что должен как-то оправдаться. — Эрвин, — совсем тихо позвал Леви и, не чувствуя никакого сопротивления, потянул альфу за белую рубашку на себя, а затем зло выдохнул тому в самые губы: — Мне все равно. Сначала поцелуй вышел угловатым и безвкусным, но потом, когда неуверенность Эрвина исчезла, и тот позволил первородному желанию затмить и здравый смысл, и любые сомнения, и прочие доводы совести, дело пошло на лад — альфа положил руку ему на талию, наклонился и, повелительно смяв чужие губы, сам скользнул языком Леви в рот. Это было сродни водовороту. Ничего не осталось, даже имен — ненасытная воронка разом поглотила все. Казалось, они существовали только в те короткие промежутки времени, когда касались друг друга. И то, не они — Эрвин и Леви, — а лишь жгучая похоть альфы — любого альфы — и сладострастная жажда омеги — всех омег на земле. — Иди сюда, — сказал Эрвин и утянул Леви в сторону кровати. Это было совсем не так, как в Стокгольме, когда в угаре гормонов Леви не чувствовал ничего кроме гнусной слабости и неистового желания, чтобы все это поскорее закончилось; а Эрвину так вообще сорвало крышу настолько, что тот попросту превратился в самое настоящее животное. Сейчас все было по-другому: плотно закрыв глаза, Леви сам крепко прижимался к альфе и со злорадной яростью целовал, да так, чтобы не дать какой-нибудь непроходимой глупости сорваться с губ. Ляпнуть что-нибудь о Майке было бы очень некстати. Омеге казалось, что он был пьян. — Надеюсь, мы не пожалеем об этом, — отрывисто пробормотал Эрвин, помогая Леви стянуть футболку. Прохладный воздух помещения тут же прилип к коже. — Выключи свой морализм хотя бы на секунду, — огрызнулся Леви и сам забрался к Эрвину на колени, потерся вставшим членом и часто-часто задышал, с наслаждением, вновь привыкая к такого рода близости. Как же давно у него никого не было. И как же давно хотелось. В этом он никогда не отдавал себе отчета, но сейчас не было смысла увиливать. Стоило альфе скользнуть рукой к его ягодицам, Леви вздрогнул, вскинулся, и, поймав чужой взгляд как на крючок, мгновенно сказал: — Я сам. — Дай сюда, — шепот Эрвина был сбивчивым, так что Леви даже не сразу понял, что тот имел в виду. А когда понял, то собственные пальцы уже оказались в плену чужого рта — горячего и мокрого. Омега невольно застонал сквозь зубы, когда альфа, прикрыв глаза, медленно начал обводить языком каждый палец в отдельности и засасывать их все глубже. — Хватит, Эрвин, — хрипло попросил Леви, хотя это и прозвучало совсем не убедительно. Впрочем, повторять дважды не пришлось: со звонким, причмокивающим звуком тот выпустил его пальцы и поднял глаза. В них господствовало только одно — похоть. Леви никогда бы не подумал, что Эрвин умеет так легко и просто отпускать себя и забываться. Или тот просто видел в этом единственный способ хотя бы на мгновение выбраться — вообразить, что выбрался — из ловушки, в которую они сами себя загнали. Заведя руку за спину, Леви начал постепенно растягивать себя. Это было скорее привычкой, чем необходимостью: смазки было так много, что она стекала по колену Эрвина, и дальше, вниз по голени. На втором пальце Леви тяжело вздохнул и, с трудом подавив всякое желание дотронуться до себя, уткнулся Эрвину в плечо и несильно прикусил его. В ответ альфа зарылся одной рукой ему в волосы, неторопливо поглаживал, как будто успокаивал или поддерживал, а вторую положил на поясницу, вынуждая Леви двигаться бедрами ему навстречу и тереться о толстый налитый член. — Блядь, — только и сумел он выдавить из себя. — Хочешь, чтобы я вошел? — поинтересовался Эрвин и одним плавным движением заставил омегу запрокинуть голову, подставить для поцелуя белую с отчаянно бьющейся жилкой шею. — А ты думаешь… ах, бля… думаешь, для чего мы тут собрались? — Спрашиваю потому, что пока еще могу остановиться. — Останавливаться нужно было раньше. Намного раньше, — Леви был уверен, что Эрвин поймет его правильно. Поймет и выйдет из себя. Вспыхнет, как фитиль свечи. Предупреждая заранее какие-либо слова, омега просто закончил свою мысль: — А сейчас, умоляю, заткнись, и… Член вошел легко. От давно забытого чувства проникновения Леви поперхнулся воздухом, а затем тихо всхлипнул — долгое воздержание сильно отражалось как на эмоциональном состоянии омег, так и на сексуальном здоровье альф. Не заниматься сексом было вредно. Так писали и утверждали всякие британские исследования, но Леви никогда не верил в это. Однако сейчас, изо всех сил подмахивая Эрвину, зажимая внутри себя его крепкий член и впитывая каждой клеточкой тела долгожданную физическую близость, он уже начинал сомневаться, такая ли у него хваленая выдержка, каковой он ее считал. И плевать, что в основе того, что сейчас происходило между ними на кровати — у истоков этой страстной, но совершенно некрасивой нелепости — лежал исключительно человеческий эгоизм. Чувство собственного достоинства было насильно возложено на алтарь смутной мести. — Если кончишь в меня, я перережу тебе глотку, — тяжело дыша альфе на ухо, предупредил Леви. — А ты знаешь толк в грязных разговорах, да? — заметил Эрвин и смачно шлепнул его по заднице, отчего омега оскалился и грозно взглянул на него из-под нависшей над глазами челки. В следующую же секунду в порыве удовольствия альфа прикусил нижнюю губу, сам толкнулся бедрами навстречу и только потом отозвался: — В этой позе это… не очень удобно. — Неудобно не кончать? — Да. Если позволишь, то я буду сверху, тогда… — Нет, — отрезал Леви. Отчего-то ему было чертовски важно доминировать хотя бы посредством позы наездника. Позволить Эрвину снова уложить себя на лопатки в прямом и в переносном смысле, позволить брать себя, самому засаживать и руководить процессом — все это вызывало нешуточное отторжение. В воображении Леви даже секс с альфой был своеобразной борьбой, и эту борьбу он не собирался проигрывать. Время, когда Эрвин топил его корабли так просто, кануло в лету. — Как скажешь, — отозвался Эрвин и, едва слышно застонав, прижал Леви еще теснее к себе. Рука при том инстинктивно легла омеге на шею, туда, где обычно ставят метку. Когда альфа был уже на грани — об этом ясно говорили сбившееся дыхание, подрагивающие ресницы, глубокие, быстрые толчки и беспорядочно шарившие по спине Леви руки, словно искавшие опору — в этот момент омега соскользнул с каменного члена и в несколько быстрых ритмичных движений кулаком довел Эрвина до оргазма. Тот затрясся — было видно, как напряглась каждая мышца под разгоряченной кожей — и, неловко сжимая член у основания, выплеснулся в два захода прямо на пол. Леви запоздало подумал о том, что хорошо, что у него нет ковра. Линолеум оттереть легко. У него самого от неудовлетворенного желания сводило всю нижнюю часть тела. Кончить хотелось до мушек перед глазами, но что-то упорно мешало ему, не хватало совсем чуть-чуть. — Ты не?.. — изумился Эрвин, когда спустя несколько секунд пришел в себя. Оставить омегу без оргазма — это камень в огород и удар под дых для любого альфы. — Порядок, — заплетающимся языком ответил Леви. — Сей… Эрвин, блядь! Альфа мгновенно притянул его на себя и, заведя руку ему за спину, ввел в растянутый сфинктер сразу два пальца, неторопливо погладил чувствительные стенки. Из горла Леви рвались стоны вперемешку с бранью. Другой рукой альфа перекатывал его поджавшиеся яйца и ласкал возбужденный донельзя член. При иных обстоятельствах Леви бы давно уже кончил — Майку хватало и десяти минут, чтобы заставить его сдаться. Теперь же время тянулось медленно, так что все это даже начинало становиться неловким. Просто прекратить эти бесплодные попытки было чудовищно поздно. То, как будут потом звенеть и болеть яйца, Леви мог представить уже сейчас. — Давай же, кончи для меня, — с придыханием сказал Эрвин и устремил на омегу откровенный взгляд. В нем было что-то большее, чем просьба. — Черт… — Леви закрыл глаза и продолжал толкаться в кулак. В темноте перед ним плясали размытые разноцветные круги сродни разводам бензина на воде. После десяти минут мучений омега с протяжным полустоном-полувздохом кончил Эрвину на руку. Казалось, его организм просто выдохся и сжалился над ним, даруя вожделенную разрядку. Впрочем, оргазм не принес никакого облегчения. На душе сделалось мерзко. Время перемен. Сейчас или никогда. До того, как они окончательно погрязнут в этой трясине лицемерия, оставалось два-три вздоха. — Лучше? — спросил Эрвин и легко поцеловал его в висок — можно сказать, просто прикоснулся губами. Это послужило скорее финальным аккордом этой невыносимой обоим близости, чем свидетельствовало о каких-либо нежных чувствах. Их никогда и не было. Пальцы Эрвина с хлюпающим звуком, напоминающим о дешевой порнухе, вышли из тела омеги. Леви поморщился. — Намного, — соврал он и повернул голову в сторону. Приклеенная скотчем открытка Гамбурга на противоположной стене показалась ему как никогда занимательной. Проще было сделать вид, что все это было в порядке вещей, чем как-то объяснять свою псевдофригидность. Хотя Леви не сомневался, что Эрвин и так обо всем догадался. Альфа ведь был тем еще прозорливым сукиным сыном. — Я в душ. — Ладно, — кивнул альфа и потянулся за валявшимся рядом с кроватью нижним бельем. По дороге в ванную комнату Леви запустил в Эрвина половой тряпкой, мол, пол к его возвращению должен быть чистым. Он был уверен, что Эрвин тут же уйдет, как уходят все альфы, когда получают свое. Но тот остался. Небрежно накинул на себя рубашку, надел брюки и стоял рядом с детской кроваткой. То, как омега подошел к нему со спины, Эрвин не заметил. Все его внимание было поглощено собственным сыном и безрадостными мыслями — между бровями пролегла глубокая морщина, словно Эрвин обдумывал что-то невообразимо важное. Горечь витала в воздухе. — Эй, — позвал его Леви, когда встал по другую сторону кроватки. Эрик, заслоненный от приглушенного света лампы их головами, мерно спал. Надеяться, что он проснется раньше утра завтрашнего дня, не приходилось. Маленькие кулачки неровно подрагивали время от времени, как будто малыш угрожал какому-то невидимому обидчику. Леви закрыл на мгновение глаза, погружаясь в приятную обволакивающую темноту и одновременно призывая себя собраться: решение принято бесповоротно, и осталось только сообщить о нем Эрвину. — Слышишь меня? — Да. — Я больше не хочу, чтобы ты приходил, Эрвин. — Что ты имеешь в виду? — Лишь то, что, кажется, кое-кто ждет тебя в Порту. — Это совсем не… — Эрвин, прекрати, а? — тут же оборвал его Леви и предупредительно зыркнул на своего собеседника. Оправдания или какие-то пояснения заботили его меньше всего. Все это зашло чертовски далеко и сейчас нужно было просто набраться смелости остановиться. Их потуги быть семьей никому не нужны. Прожить всю жизнь вот так, воздавая дань общественному мнению и внутренним устоям — разве в этом был хоть какой-то смысл? Эти мысли нахлынули на него разом, и игнорировать их представлялось ему трусостью. — Значит ли, что это конец? — по выражению лица альфы ничего нельзя было понять. Все эмоции заледенели внутри него исполинской глыбой и резали своими острыми краями внутренности — как давно Эрвин ничего не чувствовал? Леви мог представить, на какие мелкие осколки весь этот монолит разлетится, стоит альфе увидеть одного единственного человека. И омега искренне надеялся, что этот самый человек поможет Эрвину от этих жалящих заноз. Довольно наивное упование, но Леви просто знал, что их история особенная, ведь Эрвин не был типичным, склонным к насилию, нацизму и сексизму альфой; Жан же лелеял, как какую-то редкую добродетель, свою привязанность — нет, не привязанность, а самую настоящую любовь — к своему избранному, несмотря на чудовищность всех обстоятельств, а он, Леви… А он просто идиот, который не смог построить что-то новое на своем и чужом несчастье. Просто не смог. Так же восклицал тогда и Майк, когда речь шла о четвертом месяце беременности. Не смог принять. Не смог забыть. Уж точно не Леви теперь предъявлять и продолжать презирать за предательство Майка. Скорее наоборот: Леви понял, почему тот так поступил. Все встало на свои места. В голове гулко звенела и дрожала, как туго натянутая тетива, пустота. — Это только начало, — с едва уловимой ноткой торжественности изрек Леви. — Мне никогда не нужен был супруг или спутник жизни, или как там называется эта херня, но вот Эрику всегда будет нужен второй родитель, понимаешь?.. — Понимаю, — Эрвин улыбнулся по-настоящему. В уголках глаз собрались морщинки, выдававшие как возраст, так и неподдельную радость. — Получается, ты не будешь возражать, если я завтра же полечу в Португалию? Ненадолго. — Я как будто подарил тебе носок, и «теперь Добби свободен», бля, — скептически заметил омега, закатил глаза. — Я никогда не был против. Что же тебя раньше-то удерживало, раз сейчас так быстро сматываешь удочки? — Если быть честным, то, думаю, чувство, что мы должны быть вместе. — Может где-то в параллельной реальности, — пробормотал Леви и двинулся в сторону окна. Потом как бы невзначай задал вопрос, на который так жаждал услышать утвердительный ответ: — А вообще мы никому ничего не должны, ведь так? — Так, — рассеянно подтвердил Эрвин. Он уже полностью был сконцентрирован на мобильном, выбирая билет. Завтра альфу ждали солнце, песок, море и, возможно, очередное прощение, которое тот несомненно заслуживал. Леви положил локти на подлокотник и высунулся в окно — его встретила черная темнота, легкий шелест листвы и острая пряность весеннего воздуха. На душе впервые за последнее время было спокойно. Все вышло так нелепо, но, в конечном счете, именно такой нелепости и не хватало, чтобы бесповоротно поставить точку в их недоотношениях. Абсурдность этой принудительной связи предстала как перед судом — три удара молотком по специальной подставке и приговор: «К черту, это бессмысленно!». Еще немного, и чувство вины, непосильной ответственности и упреки людей, которые всегда лучше знают, как тебе жить, — все это разбухнет до такой степени, что будет весить тонну. Такую тяжесть им даже вдвоем не осилить. Леви усмехнулся тому, что еще и часа не прошло, как они трахались с Эрвином — он до сих ощущал легкое растяжение ануса после эрвинова гиганта внутри себя, — а омеге уже казалось, что это было в прошлой жизни. Этот смехотворный инцидент уже покрылся целой паутиной других чувств, открытий, мыслей и желаний. Он ни о чем не жалел. Встреча с Майком непотопляемым буем снова всплыла в голове, а новое электронное письмо от него — на экране телефона. В груди полыхнуло. — Эрвин, — позвал Леви через какое-то время. — Что? — глухо отозвался тот. — Как понять, заслуживает ли человек прощения? — С чего такой вопрос? — Эрвин поднял голову, отложил телефон и начал застегивать помятую рубашку. — Просто ответь. — Я не знаю, по какой шкале ты меряешь, и где начинается и заканчивает всеобщее «заслуживает», — альфа хмыкнул и положил ладони на колени. — Я просто уверен, что слово «прости» — прерогатива сильных, и то, что любое «прости» полагает конец страданиям. — Ну, ты загнул, конечно. — Но если моментальное, безоговорочное прощение — это слишком для тебя, то шанс можно дать всегда. Так, как ты дал его мне. Надеюсь, я сумел воспользоваться им правильно. — Да, — буркнул Леви и нажал на кнопку блокировки телефона. Длиннющая походящая больше на словесный понос ода Майка, в которой половина слов была невпопад — Т9 стоял у альфы по умолчанию — в одно мгновение погасла. Единственное, что можно было заключить из всей этой тарабарщины, это то, что Майк напился, как и тысячи раз до этого вспоминал и все также продолжал любить. И теперь Леви не представлял, что сможет как-то жить дальше, пока не выслушает историю-исповедь своего избранного. После всего дерьма, через которое им пришлось пройти, мало кто больше них заслужил такой награды, как быть счастливыми. — Шанс, значит…