Замок в крови

      Издевательства не прекратились. Тони не ожидал на самом деле, покрепче сжимая рукава своей красной толстовки, что они действительно прекратятся. Но то, что он был единственным, над кем так открыто (на фоне остальных) издевались, начинало уже бесить.       Он ходил в школу, встречал возле ворот Анну и Флинта, обоим по-прежнему не доверяя, но с радостью посвящая в свои трудности с очередным домашним заданием, и скрывал своё тело от Рудольфа, который был слишком погружён в алхимию. Анна лишь фыркнула однажды на замечание Тони и сказала, что просто период увлечения. Года через два пройдёт. Теперь Тони мог не переживать года два, что его лучший друг может стать маньяком-убийцей.       Томпсон ещё понимал, глядя на всех этих фрау и принимая недовольные взгляды, раздражённые жесты, что к учителям было нельзя. Что в Калифорнии, что здесь — к учителям нельзя, начнётся сразу либо подлизывание, либо его просто уничтожат, потому что родители до сих пор не могли найти здесь работу.       У фрау Вегеле была добрая улыбка, милый акцент и уставшие глаза. Несмотря на всё, Тони просто не хотел причинять ещё больше проблем этой женщине, глядя, как она тоже прятала свои синяки под рукава свитеров в начале зелёной осени. Пока Флинт и Анна были рядом, никто не смел его трогать.       Вновь ударяясь позвоночником о дверцу шкафчика, Тони подумал, что её надо бы обшить чем-то мягким. На пояснице расцветали гематомы всевозможных цветов и напоминали полоски карамели или яркую траву. Густую и нереальную, будто в космосе.       Грубо говоря, Тони тоже виноват — надо было следить за языком, пальцами, твитом и фотографиями. Заходя каждый раз в кабинет и усаживаясь в самый угол поближе к окну и солнцу, он иррационально не жалел обо всём этом.       Вдох. Выдох. Вдох. Перенести вес с одной ноги на другую. Открыть глаза и смело постучаться в дверь — так хотел сделать Тони. Вот только Флинт слишком быстро подлетел изнутри, тут же открыл, схватил за руку и втолкнул внутрь, говоря, что у них аврал и правда нужна помощь с каким-то материалом. Колонка про спорт осталась совершенно без фотографий, а октябрьский выпуск даже ещё материал не набрал и "господи, как хорошо, что ты всё же пришёл". Тони лишь рассмеялся и кивнул, слушая быстрый экскурс.       Первый раз Тони действительно сильно избили прямо там, на баскетбольном матче между их школой и той, которая была близка к его замку. Тогда же парень впервые дал сдачи, попав капитану, на три года старше его, в глаз и практически сломав нос, кому-то смог выкрутить руку, одного перекинуть через бедро, а второму попытаться вдавить кадык, прежде чем так сильно получил в живот, что отключился. Арендованная камера была в порядке, фотографии получились отличные. Особенно те, которые дополняли статью о насилии спортсменов над младшими классами.       Синяки стали заживать.       На самом деле, школьная жизнь втянула его так же быстро, как Флинт в эту чёрную дыру под названием "клуб журналистики".       Первые признаки были странными, но Тони научился быть достаточно наблюдательным, а в последнее время эта наблюдательность слишком обострилась для выживания.       В его комнате перестало пахнуть мертвечиной. Рудольф, казалось, вроде бы всё ещё здесь, но был с Тони, а не в их комнате. Приходилось идти до библиотеки, чтобы отыскать его в горе книг, запыленного и с горящими глазами, или до конюшен. Вампир ощущал груз ответственности за Бурёнку, поэтому иногда ухаживал за ней и доставлял практически целых животных, которых она могла выпить досуха.       Потом Тони в один прекрасный момент заметил взгляд Анны. Надломленный, с морщинками у глаз, с подкушенной нижней губой, с заломанными пальцами и жуткой неуверенностью. Он всё чаще стал забывать, где находился и почему, что было в последние пятнадцать минут, а иногда и половину часа. Чары Анны были топорные и опасные для его разума.       Тони нет, когда Анна взрывается.       Сначала она заметила шрам на лбу. Небольшой, неаккуратный, который они с братом не могли оставить на человеке во время полётов, потому что знали, насколько он пока хрупок и смертен. Они были внимательны, не летали сквозь ветки деревьев на большой скорости, даже ни разу всерьёз не роняли его.       Затем она стала присматриваться к рукам. Пыталась незаметно задрать рукава толстовки книгами в библиотеке, пыталась поймать в пижаме. А потом просто зачаровала его и сняла толстовку прямо посреди коридора. Когда она до этого додумалась, была середина ноября.       Она всхлипывала, пила молоко целыми литрами и не понимала, что и как ей сказать. И кому. И как Тони мог кому-то не нравиться, как на его теле могли быть шрамы, как он мог просто так проливать кровь ради жалких людей.       Анна смотрела на брата и не понимала, как он мог не заметить.       Они снова сидели в библиотеке, Тони наконец читал последнюю страницу Питера Пэна на немецком и радостно улыбался, понимая, что читал. Рудольф грелся где-то в ногах, конечно, он был ведь и энергетическим вампиром, как она могла забывать об этом. Брат просто выкачивал из Тони душевное тепло, пока человек так сильно в нём нуждался.       — Почему ты нам ничего не говоришь, Тони? — наконец спросила она, поставив многострадальный стакан на стол и чуть не опрокидывая его на очередную древнюю книгу. Рудольф и Тони одновременно окинули её непонимающим и ничего не значащим по сути взглядом, но брат задержался на стакане, покрытом тонкой белёсой плёнкой изнутри.       Рудольф закрыл книгу и нахмурился.       — Что-то случилось? — он спросил дёрганно, глядя на сестру, и Тони тут же послал ей убийственный взгляд, призванный заткнуться.       — Да, чёрт возьми! — она взлетела в воздух, не выдерживая фарса, — неужели ты не видел его руки? Так посмотри! Он весь в синяках, хотя ни разу не ударялся при полётах. Его избивают, Рудольф, а он не может защититься! Я говорила, говорила, что отправлять его в школу будет глупо и неправильно. Нет, человеческое образование важно, — передразнила она маму Тони, закатывая глаза и всё больше повышая голос. — Тони нужен аттестат, Тони нужно общение. Там опасно! Ему опасно среди жалких людишек!       Тони смотрел на неё ошалело, не ожидая такого напора и такого отвратительного тона. Потом закрыл книгу, покачал головой (разочаровано, ужасно разочаровано) и встал с кресла, собираясь уйти.       Рудольф сидел неподвижно.       — Я не понимаю, как ты можешь говорить такие вещи, Анна. Тебе должно быть стыдно, — нравоучительно и слишком тихо для злости сказал Томпсон, скрываясь за стеллажом. — Лучше бы о брате позаботилась.       Девочка потеряно дотронулась до плеча брата, но тот лишь скинул чужую ладонь со своего плеча и уткнулся лбом в колени, прорычав что-то себе под нос. Потом резко поднялся и полетел вслед за лучшим другом; тому сейчас опасно ходить одному.       Поставки крови прекратились месяц назад.       Последнее, чего хотел сейчас Рудольф, так это наткнуться на Грэга, но все несуществующие боги могли поздравить его, ведь он это сделал. Наткнулся на старшего брата из-за угла.       — Эй, где ты Тони прячешь?       Рудольф тут же ощетинился и отлетел на полметра. Тони наверняка ушёл далеко вперёд, но больно осознавать, что родной брат мог представлять угрозу для лучшего друга. Все плохо переносили периоды малокровия.       — Помилуй, он мне не за тем, о чём ты подумал, правда!       Интонация брата была на удивление спокойной и какой-то расслабленной. Рудольф принюхался, присмотрелся — металлический запах возле рта, посвежевший вид, даже чёртов лёгкий румянец на щеках, который практически не мог выступить на лице вампира, которому перевалило за сто лет, — а потом затравленно охнул. У брата не просто была девушка. У него была та, кто его кормила.       И судя по румянцу, не совсем добровольно.       Это всё ещё не дело Рудольфа, он не хотел вмешиваться, но отсутствие крови ударяло по мозгам не хуже, чем химикаты в лаборатории:       — Тебе должно быть стыдно, Лумпи. Мы не будем помогать тебе приводить её в дом, особенно сейчас.       Гораздо позже, сидя в кровати Тони, Рудольф правда не понимал, как умудрился выжить. Грэгори гонял брата по всему замку, они даже в это время открыли ещё один тайный проход, который вёл под лесом — настоящие катакомбы, — и только поэтому, наверное, старший успокоился.       Рудольф рассеяно водил пальцем по синякам на руках Тони, не понимая, как смог это допустить. Как просмотрел все признаки. Как не почуял разбитые костяшки. Как не увидел боль в глазах, как не понял всегда длинные рукава домашних футболок. Это было так очевидно.       Но, чтобы не замечать малокровие, он решил не замечать всё остальное и углубиться в изучение философского камня. Будто это действительно могло уберечь этого человека от настоящих опасностей.       — Руд, мы же договорились это не обсуждать, так ведь? — простонал Тони, когда друг уставился на уже шестой сходивший синяк. Томпсон считал себя в праве жаловаться на подобный осмотр, ведь, в конце концов, все эти синяки сходили с его тела, а не только начинали проявляться.       Шум излишен. Он всё уладил.       (не до конца, но вампирам точно нельзя об этом знать).       — Когда Анна не крикнула это в лицо, по крайней мере. Теперь это сложно игнорировать.       — Ты хочешь знать, как это произошло, — не спросил, а утвердительно кивнул Тони, сев по-турецки. Вампир прикрыл глаза в знак согласия. — Ну, это мой первый репортаж был. Парни отправили меня на стадион, чтобы отснять игру футболистов. Там они меня поймали, но в этот раз я хорошенько отбился, так что больше они меня не трогают. Ничего страшного, честно.       Лицо Рудольфа искривилось ненормальной болью, когда он поймал взглядом шрам на лбу, который так старательно пытались прикрыть чёлкой. Рассечённую бровь, которая давно зажила. Слишком большую гематому на плече, которая была поставлена очень давно и не хотела сходить быстро.       — За что? — просто спросил он, прикладывая свою холодную руку к этому отвратительному серо-сиреневому, но бледному пятну.       За что можно ненавидеть Тони? Его любознательного, весёлого, милого, светлого, похожего на солнце Тони?       Похожий на солнце как-то невесело усмехнулся и ответил:       — За их мысли. За то, каким они захотели меня увидеть. Знаешь, типа... сложно, — он несильно надавил на собственный синяк, толком не выражая никаких эмоций на лице.       — Не понимаю, — выдохнул Рудольф, — почему быть человеком вообще так сложно?       Тони помолчал, а потом бухнулся на постель. Скоро должны были приехать родители (вновь), и в этот раз не удастся скрыть шрамы, если друзья будут постоянно рядом с ним и смотреть на увечья. Не исключено, что Анна попытается даже сказать, думая, что так будет лучше для Тони. Она была ещё слишком маленькая и не понимала, что в случае опасности мальчика просто заберут отсюда, не удостоив вновь правом голоса.       — Не вали всё исключительно на людей. Я уверен, что среди вампиров тоже есть... не очень хорошие, — Томпсон рассмеялся собственной формулировке, а Рудольф немного обиженно отвернулся, хотя и прилёг рядом.       — Их гораздо меньше, чем среди людей. Время выбивает всю дурь.       — Глупость, просто вас меньше. Процентное соотношение такое же, — Тони вспомнил эпизод в коридоре и противную зелёную кожу в свете факелов, вздрогнув. Грэгори тоже был существенной проблемой, но он хотя бы не хотел убить друга брата.       Рудольф рядом простонал что-то в подушку, не вдыхая воздух — не хотел больше разговаривать. Завтра были долгожданные выходные, и Тони правда хотел провести всю ночь с Рудольфом, ведь можно было поздно встать, прямо к приезду родителей. А теперь нет смысла.       — Чёрт, ты, что, на меня обиделся? — Тони резко перевернулся на другой бок и подполз поближе к другу. Тот отполз чуть подальше.       — Да? — со странной вопросительной интонацией ответил он. — Слушай, ты же знаешь, как я голоден. И ещё тут твои синяки. Будто малокровия на голову мало было. Как нам объясняться перед твоими родителями?       — Да не надо объяснять ничего моим родителям! Синяки заживут!       — Шрамы-то нет.       — Шрамы можно свести.       — Дурацкие воспоминания о школе...       — Забудутся. Давай полетаем, ты голову прочистишь, да ведь? — он дотронулся до плеча, и Рудольф резко взлетел с кровати прямо под потолок, шипя и сверкая глазами.       Тони был человеком. Непонимающим, знающим многое, но непонимающим реальное положение вещей. Рудольф постоянно напоминал себе это, чтобы не закатить глаза и не обидеть друга резким словом, но сейчас, когда вампир всё сказал прямо, как можно было быть таким глупым и доверчивым? Это неразумно.       — Я голоден. В округе извелись все животные, так что я не могу охотиться, а убийство мне не простят. И тут ты предлагаешь полетать. Смеёшься? — он резко вдохнул, желая наконец покончить с этим, но Тони его перебил, протягивая руку:       — Если так голоден, я, в принципе, могу поделиться.       Что?       Он сейчас серьёзно?       Возможно, его в последней драке сильно ударили по голове?       — Не смотри на меня так! Человеческой еды здесь полно, так что мне малокровие не так уж сильно повредит. Тем более, — Тони как-то смущённо отвёл взгляд, не подразумевая под этим реальный стыд, — мой болевой порог повысился. Да и самым крутым поступком, который я делал, это шагнул за тобой с окна. Это похоже на что-то такое.       Рудольф ошалело моргнул, глядя, как зеленоватый синяк становился чуть коричневее в жёлтом свету.       — Но ты же был всегда против.       — Ты мой друг, — Тони пожал плечами, — я хочу тебе помочь. Уверен, ты меня не убьёшь и уж тем более не превратишь в вампира.       — Откуда ты знаешь?       — Обращение сложный процесс, ты же сам говорил. И я спрашивал у Анны. Давай, — Тони снова дёрнул рукой, призывая к действию.       Тони даже не подозревал, как пах. Как пахли солнечные лучи и плавленая карамель — пыль, жжённый сахар, сладость, — отсылая к самому человеческому детству, которое когда-то было. И тут он призывал к действию. Призывал попробовать эту кровь, на которой Руд поставил для всех табу. Которая неприкосновенная. Которая пахла так соблазнительно и так желанно, особенно когда уже месяц перебивался парой глотков непонятно чего.       Очнулся Рудольф от крика, который завораживал душу. Так кричали те, близких которых загоняли в угол и угрожали превратить в вампира. Некоторые раньше так веселились. Но теперь голос был таким знакомым, а крик будоражил нечто гораздо страшнее азарта, глубже страха.       — Остановись! — и тогда Рудольф разомкнул челюсть. Кровь на губах была тёплой и безумно приятной; она не раззадорила, а успокоила голод, казалось, на долгое время вперёд. Эта кровь была добровольная, в ней не было страха, но в ней было доверие (которое вампир абсолютно не заслужил).       На руке Тони рядом с синяком, который внезапно оказался неоново-зелёным, расцвели укусы красно-бордовыми лепестками. Слишком низко, слишком близко к запястью, чтобы скрыть рукавами. Слишком с кровоподтёками, слишком с развороченными ранами, слишком с металлом, слишком-слишком-слишком.       — Видишь, ты смог остановиться. А я что говорил? — Тони утешающе погладил по колючим волосам вампира, ища взглядом, чем бы можно было перевязать рану. — Завтра, конечно, приедут родители, но мы можем поспать до самого вечера, а моя толстовка с достаточно длинными рукавами... Да и зима скоро, холодает, пора на свитера переходить...       — Чёрт, просто заткнись.       Рудольф стал утробно рычать от накопившегося раздражения, доставая аптечку из-под кровати и перематывая руку.       — Слишком сильно, — Тони дёрнулся от боли, потянулся второй рукой, чтобы ослабить пока что белый бинт, но Рудольф шлёпнул по человеческой ладони слишком сильно, отгоняя неуместное желание. Затем встал и открыл окно, дабы проветрить в комнате.       — Почему? — лишь спросил он, не глядя на друга.       Он чёртов монстр. Такой же, как те, кто мучили его Тони в школе. Он тоже оставил свой след на человеческом теле, тоже причинил боль. Ненормальный. Как он мог быть лучшим другом?       — Здесь полный замок голодающих вампиров, а ты дал мне свою кровь, хотя раньше всегда был против. Где твой хвалённый мозг? Они все моментально могут сбежаться на запах, — Рудольф сжал правую руку в кулак, остервенело вытирая губы от крови. Потом посмотрел на разводы по слишком синей коже, не зная, куда деть засохшие комочки, и стал с усердием водить кулак по камням внешней стены.       Тони печально вздохнул, смотря, как первые разводы проступили сквозь бинт, незаметно ослабляя узел. Внутри бурлило странное чувство — то ли раздражение, то ли непослушание, которое бесило до нервной дрожи в кончиках пальцев. То самое чувство, когда говорили, что надо что-то сделать, и, если даже до этого хотел, то желание полностью исчезает и заменяется противоположным чувством — вот это бешенство изнутри, когда дёргаешься от каждого шороха, бьющего по нервам.       Он сам мог решить, что он должен, а что нет. Только сам Тони в ответе за свою жизнь. Никто не смел вмешиваться в неё, тем более со своими упрёками и навязчивыми советами. Ему уже четырнадцать, он способен думать и принимать решения.       Точно.       — Я не подумал о запахе крови, но ведь рядом с нами всё равно никто не живёт, — Тони передёрнул плечами нервно, потянувшись за батончиком, который точно покупал сегодня возле школы. Шоколад сейчас спасал от необдуманных поступков. — И я хочу принимать решения сам. Никто вокруг не может мне сказать, что я или мои решения неправильные. Что хочу, то и делаю. Ты мой друг, я хочу тебе помочь. Всё логично.       Тони попытался донести. Он устал, что его считали неправильным зазря, что его толкали на шкафчики, что его пытались избить, что не понимал окружающих, что все смотрели жалостливым взглядом. Он захотел, чтобы это было за что-то, чтобы была причина всего этого дерьма, свалившегося на голову. И теперь, когда Руд укусил его, когда выпил кровь и Тони стал какой-то частью вампира — теперь это кажется более оправданным, чем было до этого.       — Я давно понял, что мне тебя не понять, хорошо, — устало выдохнул Рудольф, искренне пытаясь вникнуть в ход суждений и не находя там ничего логичного. — Манипулятор. Только давай больше этого не делать. Ты просто не можешь представить, как пахнешь.       Конечно, это был не последний раз, когда Рудольф выпил крови Тони.       Но это был первый, когда Тони прятал руки не из стыда или страха, что уедет из этого прекрасного места, пусть вокруг одни вампиры. Ведь они, несмотря на весь страх, так ни разу и не прикоснулись к нему, старались избегать после предупреждения главы. А те дети в школе продолжали на него пялиться и даже пытаться вновь задеть. Он скрывал свои руки из желания защитить Рудольфа в глазах родителей, потому что теперь у них был особый секрет, который они должны охранять.       Мама осматривала его по выходным, видела счастливую улыбку и успокаивалась. Замок протапливался плохо, и сейчас, на переходе времён года, закутаться в длинный свитер с пледом — очень естественно. Анна поджимала губы, поднималась в воздух, чтобы крикнуть, чтобы другие одумались, но каждый раз останавливалась под взглядом брата. И это не она глупая — просто эти двое странные и тупые, как все мальчишки.       Брат сказал, что они позже вытрясут все подробности, но говорить что-то сейчас слишком обидно и опасно, чуть позже. Анна не понимала. Рудольф считал её глупой младшей сестрой, которая вообще не осознавала последствий своих действий. Глупая девчонка-вамп, скрывающая внутри маленькую испуганную девочку.       Их друг наблюдал за этой борьбой мнений боковым зрением, радуясь, что чувство времени людей и вампиров так сильно различалось. Ведь "чуть-чуть подождать" для вампира могло означать несколько человеческих лет.       В школе какие-то парни вновь попытались прижать Тони морально (слава богу, Рудольф бы не выдержал новых свежих синяков после своих укусов). Спустя пару месяцев Томпсон уже твёрдо разбирался во всей нецензурной лексике, которая лилась на него со стороны более старших и просто местных учеников.       Они стояли компанией перед звонком возле шкафчика Тони, переговариваясь между собой. На них были спортивные куртки, и один из них курил, несмотря на строжайший запрет — прямо вышедший штамп из книг Стивена Кинга, только выглядел современнее.       — Die Hand in ’ner Möse und die Zunge in ’nem Arsch, das nenne ich sinnvolle Freizeitgestaltung, — сказал один из них, заржав неприлично громко и маленькими глазками указывая на подходящего мальчика.       — «Ficken bumsen blasen» - Das ist mein Wahlspruch! — тут же подхватил второй, стукая кулаком рядом с дверцей, которую открыл Томпсон.       Надо сдержаться и не закатить глаза. Это было надо, потому что их всегда интересовала реакция на свои оскорбления, им были интересны ломанные конструкции родного языка, на которые был способен Тони, и интересно, хватит ли смелости в маленьком мальчике, чтобы поднять на них руку.       Только ему уже четырнадцать. И он никогда не был настолько туп, чтобы провоцировать кого-то, кто сильнее.       Он всё ещё подросток.       Тони повторял про себя "Das ist mein Wahlspruch", пытаясь подставить что-то другое, нечто более ощутимое и крепкое, что помогло бы сдержать внутри бесящее чувство, которое зарождалось внутри всё чаще и чаще. "Verlässlichkeit" — наконец подобрал он.       Повторяя постоянно его, он обернулся и показал два средних пальца, будучи одной ногой в классе и наслаждаясь криками из коридора. Не при учителе. Не за пару секунд до звонка.       Определённо, его немецкий стал гораздо лучше.       Анна с белыми кудряшками с радостью поделилась учебниками, сверкая глазами на солнце и веселясь про себя. Хотя в клубе журналистики, перед приходом нового американского друга, она спросит Флинта, где живёт Тони, ведь у того подозрительные отметины на руках.       Но сейчас солнце сияло, фрау Вегеле говорила понятно, а надписи в учебнике воспринимались сознанием (рука с прокушенным запястьем грела душу заживляющим жжением). Всё было прекрасно.