Замок в крови

      Анна цеплялась взглядом ко всему — бледному лицу, блестящим глазам, дрожащим коленям. Но последним стали бинты на руках. Они были белыми, перематывали вены и выше, Тони очень удачно прятал их. Носил свитера с длинными рукавами, оправдываясь зимой, и никогда не печатал прямо в клубе. Даже фотографии решил обрабатывать дома, хотя всё так же слонялся по городу до наступления темноты.       Тони не был тем, кто хотел покончить жизнь самоубийством. Он часто обновлял твиттер, выкладывал много крутых работ в инстаграм, а все выходные проводил с родителями, у которых были редкие выходные. Он любил солнце. Он точно бы не стал резать себе вены.       А ещё он улыбался. Счастливо улыбался.       Возможно ли, что из-за издевательств, как бы друзья не старались помочь, он подсел? Наркотики в их городе было очень легко найти, особенно в единственном клубе на всю округу. Полиция не трогала их, школьники иногда обдалбавались, все были счастливы.       — Флинт, как думаешь, с Тони что-то не так? — Анна спросила шёпотом, закрыв их обоих своими белыми кудрями. Так можно было сделать вид, что они обсуждали статью или вёрстку.       Флинт безразлично пожал плечами — для него Тони был руками, которые не росли из жопы и которые явно не были лишними в их редакции, — и продолжил пялиться в экран. Анна больно ущипнула его за нос, практически до крика, закрыв рот ладонью заранее.       — Да он вообще странный! — на выдохе взбесился парень, отдувая чужие волосы от себя. — Шатается до ночи по городу, приходит раньше всех, бледный, не говорит по-немецки, постоянно в ссадинах и синяках. "Педик" стало самым ласкательным, за что его могли бы здесь уничтожить.       Да, в целом это было странно, но Анна привыкла к молчаливому Тони, который постоянно глядел на солнце. Она находила это (восхищение самим существованием солнечных лучей) красивым и очень человечным. Спортивный парень, при этом любит искусство, с ним было интересно беседовать на разные темы. Анна думала, что влюбилась в него.       Нет ничего странного в том, что она хотела узнать о его жизни чуть больше.       — Тони, а где работают твои родители?       — Эм, они обычные офисные рабочие...       — Тони, а как ты добираешься до дома? Можно с тобой посидеть в кафе? Тебе наверняка одиноко.       — Да ничего страшного, добираюсь на родительской машине, когда они освободятся. Делаю домашку. Это долго, лучше иди домой.       — Тони, а ты любишь комиксы?       — Я... э... что ты спросила?       Анну это злило. Тони старался быть вежливым и милым, он ценил её поддержку, научился не обращать внимание на идиотов-старшеклассников, но он выстраивал стену. Отгораживался прозрачной стеной, сквозь которую можно глядеть, но не идти дальше.       А Анна хотела больше. Больше информации, больше внимания, больше разговоров. Возможно, больше касаний.       — Тони, что у тебя с руками? — она спросила в первый же перерыв между немецким, который выносил весь мозг парню, и биологией. Он сидел в прострации, немного глупо улыбался и теребил рукава свитера, словно пытаясь заглянуть под него. — Тони? Всё в порядке?       Он встрепенулся, посмотрел на неё, и его улыбка чуть спала, однако оставалась такой же искренней:       — Неудачно мясорубку использовал, когда родителям котлеты помогал делать, — он посмотрел на позеленевшее лицо подруги и менее забинтованной рукой помахал перед её лицом, призывая на Землю. — Шучу. Я не имел дело с мясорубкой. На самом деле это был обычный овощной салат, честно. Мама не подпускает меня к мясу.       Он тут же вспомнил что-то весёлое и вновь глупо хихикнул.       — Точно?       — Да-да, это было до глупого смешно. Теперь со мной обращаются, как с настоящей драгоценностью, ни к чему приближаться не дают, — он вновь засмеялся, только уже неловко. Анна не верила ему. Ни на миллиметр. — Давно мне столько внимания не доставалось. Чувствую себя тепло, понимаешь? Особенно после школы, — Томпсон нахмурился, но в голубых глазах был свет, лившийся изнутри. Он, казалось, мог даже подсветить волосы, окрашивая их цветом счастья.       И на секунду Анна заколебалась — возможно, Тони просто действительно такой, ничего страшного не происходило.       — Ох, правда ведь, твои родители же постоянно на работе. Круто получать от них столько внимания?       — Родители?.. — он потерянно оглянулся, словно ища их рядом. — Ах, да, точно. Это правда здорово. Но слышать от тебя "круто" - странно, — он почесал затылок и закинул учебник в портфель.       Анна прекратила колебаться. Тони врал. Нагло. Всем. Наверняка, у него творилось что-то странное в доме. Возможно, тот странный друг с фотографий — наркоман, и Тони надо спасать.       Она твёрдо уверилась в нужности спросить у фрау Вегеле адрес Тони, потому что дальше так продолжаться не может.       Тони же был счастлив. Ему было плевать на заговор за спиной, странные расследования и раскрытия тайн. Рудольф больше не раздражался по каждому поводу, откинул свои книги куда подальше и проводил, прямо как в первые месяцы, практически всё время с ним. Они много летали, и кожа на щеках и лбу сильно потрескалась, губы постоянно кровоточили, но это теперь им не мешало. Руд больше не ненавидел себя. Не сходил с ума от голода.       Даже согласился пойти на бал. Вместе с ним, с Тони.       И сверх того — теперь другие вампиры обходили его дугой, а если сталкивались, то просто улетали вверх, чтобы он не видел их лиц. Возможно, у него появился новый статус для них всех (человек так и не понял), но его это мало волновало. Грэгори оставался таким же заносчивым и требовал помогать ему с его девушкой, а его сестра обиделась на них и каждый раз дулась.       Это было достаточно мило, чтобы не обращать внимание на фырканье Рудольфа за спиной.       Пусть его руки были в бинтах, но в том, что он делал сейчас, не было ничего странного или противоестественного. Он хотел помочь, он хотел получить отдачу; сделав достаточно, он получил то, что заслуживал. Относительно спокойную жизнь.       — Wegen uns hat er Selbstmord begangen, wir sind schuldig, — один из старшеклассников посмотрел на его руки и скривился, практически выплёвывая палочку от чупа-чупса изо рта. Его лицо сделалось каким-то соболезнующим и сострадающим, настолько, что Тони уронил рюкзак с плеча на сгиб локтя.       Его только что обозвали самоубийцей и пожалели.       Ему в последнее время кажется всё смешным: кровь, выражения лиц, чужое поведение. И этот задира был ещё одним действительно смешным моментом. Хотя надо будет поработать над скрытием бинтов, потому что не было в планах, чтобы их кто-то увидел.       Тони вздохнул. В любом случае, придётся объясняться с родителями на этой неделе, и это будет сложно. Но сейчас было до ужаса смешно.       — Du kleiner Miststück. Wir haben noch nie eine bestimmte Linie überschritten, also glanz nicht, Muschi, — произнёс второй с отвращением, на что Тони лишь показал язык. Те усмехнулись, кивнули и развернулись на сто восемьдесят градусов, удаляясь дальше по коридору.       Возможно, это было началом перемирия. Томпсон же даже к ним привык; эти старшие были практически родными, задирали одними и теми же способами. Пусть он не знал их имён, но знал, что парня с веснушками избивают дома (шрамы, которые пытается скрыть, следы ударов ремней, нездоровый цвет лица, комплексы), а у второго родители разводятся и делят его пополам (дорогие подарки, пустой взгляд, отсутствие кого-либо на открытых днях).       Нельзя просто так стать жестоким. Всё идёт изнутри. И злоба Тони никогда ни к чему бы не привела, потому что для них он был способом справиться с чем-то пострашнее, чем малолетний якобы гей рядом. Они вымещали стресс.       Не то чтобы он часто давал им это делать, вообще-то. Просто не злился так, как должен был. Эта злость могла бы сломать его жизнь. Или их жизнь, если бы Рудольф узнал.       В любом случае, то, почему появились бинты — практически истинная радость. Пусть его могут назвать больным ублюдком, он хотя бы понимал настоящую причину своих чувств. Он делал это, потому что хотел, а не потому что его били. Он смог сцепить их (себя с ним) ещё крепче.       Сейчас он прилетит домой, а в комнате его будет ждать Рудольф. Он не пойдёт на ужин, когда за ним зайдёт Анна, потому что он больше никогда не будет ужинать вместе с родителями. Потому что Тони будет отдавать себя столько, сколько понадобится, чтобы вампир смотрел только на него. Потому что, когда Рудольф не смотрит на него, у Тони в груди что-то смертельно щемит и болит до ужаса и слёз (но только тссс, об этом никто не должен знать, особенно вампиры).       Всё было прекрасно.

***

      — Хэй, парень, не хочешь нам помочь с настройкой оружия?       Тони видел его впервые. Мелкий парнишка с еле заметными клыками и серыми волосами сильно выделялся из общей тёмной толпы основного населения замка.       Человек знал, что в их доме в самом деле больше сотни вампиров, и Руд с Анной точно не могли быть единственными детьми. Но обычно они не встречались в коридорах и никогда не сталкивались лицом к лицу, даже если в общей гостиной или библиотеке было оживлённо. Родители не одобряли это.       Почуяв подвох точно так же ясно, как подступающую весну в зимнем зное, Тони скрестил руки на груди и спросил:       — Чесноком обмазаны, поэтому родители не приближались?       Вампирёныш с невинным видом закатил глаза к потолку и стал насвистывать куда-то вбок, пародируя недавно увиденную сцену из мультфильма. Тони протёр лицо ладонями, пытаясь снять наваждение доверия с глаз и усмехаясь про себя. Всё действительно стало гораздо лучше, чем было до этого момента.       — Ладно, давай помогу.

***

      — Тони, дорогой, — Фрида разочарованно покачала головой, увидев в домашнем задании слишком много строчных букв, — ты должен быть более внимательным. Если ты сосредоточишься сейчас, то потом будет гораздо легче, поверь, сынок.       Её платье как всегда было великолепным, волосы отливали странным малиновым оттенком, а строгость в осанке выдавала её манеры и даже, возможно, слишком благородное происхождение. Когда она вставала со стула, то ни одна складка ткани не шуршала. Настолько мама Рудольфа была идеальна и великолепна.       То, что она вызвалась проверять обычные домашние задания Тони, хотя никогда не помогала родному сыну в алхимических экспериментах, заставляло в тайне смеяться над завистью (или ревностью? сам бы Томпсон не хотел делиться своей мамой) друга.       — Эм!.. спасибо за помощь, — Тони неловко почесал затылок, и слишком широкие рукава новой толстовки скатились чуть вниз, обнажая синие запястья. Фрида тепло улыбнулась.       — Всё, что мы делаем сейчас, рано или поздно окупится, — и вышла из комнаты мальчиков.

***

      — Хэй, Тони, — Грэгори подлетел сзади и резко натянул красный капюшон толстовки до самого носа человека, — не забудь оставить окно открытым, как всегда. Рассчитываю на тебя, — кожаный рукав куртки был слегка обшарпан и окровавлен.       Тони вымученно улыбнулся. Что-то никогда не изменится.

***

      Это была отличная ночь. Мама позвонила в школу и сказала, что он заболел, поэтому можно было остаться дома и наконец выспаться. Родители вампира и человека весело беседовали о кинематографе где-то в нижних этажах, Лумпи свалил, а Тони просто лежал на кровати, закинув одну ногу на холодное тело Рудольфа.       Книги по алхимии лежали в углу, а на них переливалась редкими бликами лунного света пыль. Слой был небольшим — недельным, если быть точнее, — но побуждал эгоистичную радость в душе Тони.       Он никогда не был против саморазвития. Тем более своих друзей. Он также любил читать, это был полезный навык и в какой-то степени избранное хобби. Книги давали часто то, что не мог дать интернет ни в какой мере, сколько бы информации в него не закачало человечество. Запах страниц, чернил, хруст корешка, пометки карандашиком на полях, подчёркнутые любимые цитаты.       Чтение было тактильным занятием, подключающее сразу все шесть чувств.       Но дружба была большим. И максимум два чувства работали у Рудольфа с Тони вместе, пока первый читал, — осязание и слух.       Сейчас же Рудольф перестал зарываться в свои книги по алхимии, что было прекрасно. Все шесть чувств сейчас вместе с Тони, и он счастлив, что может взаимодействовать с другом так полно и остро вновь.       В одной из книг была пара пометок рукой Тони. Карандашиком, аккуратными печатными английскими буквами, и пара рисунков. Особенно удачным получился череп, на котором внезапно распускалась роза. Лишь введение в основную суть текста, а Томпсон уже не мог толком понять, о чём украдкой читал. Только понимал, что Руд постоянно пытался там найти.       Но пытаясь найти, он терял.       — Хэй, — Тони толкнул в плечо Руда, когда тот вновь задумчиво поплыл по воздуху. — У меня большие планы на сегодня, давай, шевелись, соня.       Между строк было так много и так обжигающе искряще, что никогда.       "Надеюсь, на этих книгах скопится много пыли".       "Надеюсь, ты перестанешь искать философский камень".       Это между горело невообразимым пламенем, кровоточило (ха-ха, какой каламбур) и светилось. В жестах, взглядах, в глазах, в мягких волосах искрами, пробегалось волной по телу при каждом новом вздохе. Оно нравилось Тони. Оно было чем-то новым, что дополнило их дружбу сверх того тесного и тёплого, что было раньше. Это было круче адреналина после полётов, круче сиденья на крышах разрушенных церквей ночью.       Рудольф в воздухе перевернулся и положил голову на замок сцепленных пальцев, со скучающим интересом посматривая то на запястья, то на пижаму друга, то в глаза.       — Ты мой Azoth, смертный, — сказал он той перескакивающей и щемящей нежностью интонацией, которой говорят о любви перед смертью. Тихий голос и внезапный плавный скачок вверх дрожью, потом вновь затихание. С улыбкой. Будто оправдываясь заранее и констатируя неизбежное.       Пусть снова придётся лезть в интернет или в книги, чтобы понять слово. Потому что это не обычный азот. Это было нечто очень важное и необходимое, ведь Рудольф выглядел так, словно сейчас разобьётся на стеклянную пыль.       Тони прикрыл глаза и улыбнулся. Он никогда не забудет этот день, когда стал чем-то таким настолько важным.

***

      — Тони! — Анна ворвалась в комнату, распахнув окно настежь. Мальчик посмотрел на неё с опаской, не ожидая ничего хорошего в требовательном крике. — Скажи Рудольфу, что он пойдёт на бал!       Это было уже чуть интереснее.       Тони приподнял брови и обернулся к другу, который плевал в потолок, паря по воздуху. Тот на немой вопрос так и не соизволил ответить, даже головы не повернул. Томпсон лишь пожал плечами (в последнее время они пытались не так много разговаривать на раздражающие темы, потому что глава клана так и не мог добыть кровь) и повернулся лицом к Анне, требуя объяснений.       Та устало вздохнула и сказала:       — Евразийский бал. Приглашены все кланы вампиров со всей Евразии. Он сын главы клана, он должен лететь! — Сэквилбек притопнула в воздухе ножкой, что в итоге смотрелось неуместно и ненатурально. — Он уже через три месяца, а он никак не хочет и не поддаётся уговорам.       Тони выразительно на неё посмотрел, а затем вновь зарылся в свои учебники, недоумевая, какого чёрта все существительные должны писаться с большой буквы. Будто Анна не понимала.       — У тебя есть три месяца на его уговоры, прошу. Желательно, притащи кровь, мне кажется, тогда он будет посговорчивее, — задумчиво добавил он, размышляя, каким же образом кровь переваривалась в организме этих существ. Как они вообще её употребляли?       Анна опустилась на кровать, подползая поближе к Тони; Руд тут же зашипел, отгоняя сестру от лучшего друга. Она лишь показала брату язык и скрылась обратно через окно, не закрыв. Тони на секунду приподнял голову — вампир тут же поплыл закрывать на ключ раму.       — Так почему ты не хочешь идти на бал? — начал Тони, как только убедился, что Анна действительно не подслушивала за дверью. Рудольф раздражённо закатил глаза, но всё же ответил:       — Над нами будут смеяться. Период малокровия - ненормально для богатого клана. К тому же, — он посмотрел на свои оголившиеся щиколотки, — в этом году нужен партнёр для танцев.       Тони наконец откинул бесполезный учебник в сторону — слишком напряжённо, слишком сложно, слишком холодно, — и повернулся всем телом к вампиру, склонив голову чуть набок.       — А раньше не нужен был?       — Раньше не нужен был.       Тони был готов, что ему ничего не объяснят. Если совсем честно, то он уже привык к этому. Есть много секретов, которые хотели бы скрыть от него ради безопасности, и человек даже не вмешивался в дела вампиров, пока они напрямую не касались его. Как сейчас.       Но Рудольф выглядел смущённым, подавленным и чертовски грустным. У Тони в мозге замкнуло и закоротило яркими голубо-белоснежными сверкающими искрами. Он ведь так старался. Отказался от своей прошлой жизни, отказался от друзей, практически отказался от родителей, отказался от остальной родни ради Рудольфа. А что в итоге? Он отдалялся от него.       Они практически перестали летать.       Ещё обидней было оттого, что виноват не друг. Виноваты все вампиры вокруг, которые убивали людей, которые не могли договориться с донорами, которые не могли просто обеспечить детей кровью. А Рудольф, он же такой крутой, никогда не будет жаловаться на что-то рядом с другом.       Рудольф далеко не крутой. Тони — не дурак.       Всё произошло быстро и резко. Или медленно и обдуманно, Томпсон толком понять не мог. Он в один момент решился, потому что это было важно для них обоих, это бы привязало друга к нему гораздо сильнее, это бы было клеем, который бы скрепил их отношения, которые разбивались на мелкие кусочки.       Тони пододвинулся к краю кровати так близко, как мог, подбирая учебник. А потом порезал кожу о лист бумаги. Было неприятно и словно по кости ощущение, резкое и пронизывающее. В следующую же секунду Рудольф оказался у его руки.       Это было странно. Клыки точно не были бумагой, а вены — верхним покровом кожи, это было слишком глубоко, но при этом не неприятно. От руки распространилось покалывание по всему телу, и человек на миг закрыл глаза, поддавшись успокоению. Ведь это было так хорошо.       Ощущение, будто не было возможности вздохнуть, хотя она была. Вампир не напирал на него, не захватывал ладони, не подавлял хоть как-то. Рудольф завис в воздухе с повисшими руками, и только его рот прикасался к внешней стороне запястья — в этом было что-то интимное и странное одновременно, будто душа Тони вытекала с кровью и перетекала вверх. Кожей чувствовать язык, как Руд глотал, слизывал кровь, вновь погружал клыки до вен — просто вау.       И теперь всё это внутри, бежавшее по венам, казалось чем-то инородным. Внутри, в груди, от самого сердца, зародилось желание избавиться от всего этого, потому что оно чужое, инородное.       Тони понимал, что ему было нельзя впадать куда-то в яму, в бездну. Навряд ли друг себя хоть как-то контролировал, голодая уже месяц (два? три? не дано вспомнить сейчас). И в какой-то неосознанный момент, когда пальцы стали дрожать от холода и нездорового онемения, Тони положил свою другую руку на голову Рудольфа, пытаясь оттолкнуть.       И он вынул свои клыки из его запястья, на прощанье мазнув губами по небольшому потоку крови.       Она была везде. Она была на покрывале, она была на запястье, продолжая лёгкими толчками выливаться, хоть уже через пару секунд практически прекратила. Она была на щеке Рудольфа мазком, она была на его губах, окрашивая в практически здоровый красный цвет, была на зубах разводами, смешиваясь со слюной. На подбородке единственная струйка засохла, её теперь только с мылом оттирать.       Тони видел две небольшие дырки, а в них, если чуть раздвинуть пальцами, рядом с венами белые сухожилия. Филигранная работа. Всё было горячим и лихорадочным, как яркие пятна перед глазами. И противно скатывалось в комочки.       Рудольф тяжело дышал, его лицо было слишком тёплым для мёртвого тела, а глаза точно так же, как пятна вокруг, лихорадочно блестели нездоровыми несуществующими отблесками. Он вытер кулаком губы, размазав не до конца запёкшуюся кровь по щеке, и это оказалось жутко смешным. Жутко.       — Зачем?       В голове шумела кровь, спасая мозг от кислородного голодания, и сердце билось, как загнанная лошадь, стуча набатом по ушам. Язык опух, во рту было сухо, а веки слипались. На шее выступил пот, он весь вспотел, футболка противно прилипла к телу, стягивая кожу, будто кровью высушивая и щипая как одну большую рану.       — Ты... — Тони покачал головой, от этого стало лишь тошнее и больнее. Приятное наваждение прошло, экстаз спал полностью, в конечностях смертельная слабость. — Перевязать?.. — слово получилось с вопросительной интонацией, язык тут же прилип к нёбу.       При этом отпускать Рудольфа от себя сейчас нельзя — наткнётся на Анну, на родителей, обидится, надумает лишнего, не вернётся, не вернётся сюда, нет, не отпускать. Тони вцепился еле гнувшимися пальцами в плащ, комкая и пачкая одежду, не смотря.       Где-то в комнате была аптечка.       Но через минуту рана уже закрылась, оставляя лишь красные точки рядом с венами. И небольшую больную припухлость вокруг.       — Будет гематома, — со знанием дела сказал Рудольф, пытаясь разогнуть окоченевшие пальцы. Он сейчас такой тёплый. Это тоже кажется смешным, как кровавые разводы на щеках, и Тони наконец улыбнулся, позволяя себе смешок.       Тёплый мертвец. Что за оксюморон.       У вампира в глазах страх и отвращение к самому себе — не только в глазах, ещё в опущенных плечах, в складке между бровями, в резких движениях и скачущем голосе, — поэтому Тони съел шоколадку. Говорят, помогает.       Воздуха в лёгких почему-то не хватало.       — Тебе же не хватало крови, да? В последнее время ты очень нервный, практически не прикасаешься ко мне, мы мало разговариваем, Анна слишком сильно раздражает тебя. Я решил, что кровь может исправить это, — человек затравленно посмотрел на красное пятно, которое охватывало запястье всё больше и больше. — Ты бы перестал быть... таким. Мне больше нравилось, когда мы вместе каждую неделю летали, чем когда ты зарываешься в книги, пытаясь вычитать что-то про философский камень. Я хочу тебя рядом со мной. Не отталкивай меня, нам ведь это так трудно досталось. Ладно?       Рудольф что-то простонал невнятное, вспоминая, как друг сам был при знакомстве категорически против любых укусов. Секвилбэк был ошарашен, удивлён и насыщен — наконец голод внутри успокоился, перестал грызть мозг и глаза при каждом вздохе, чтобы начать говорить. Он так быстро послушался руки Тони, а кожа головы всё ещё хранила это больное тепло.       По-извращённому правильно.       На губах была горячесть, кожу стянуло, а в нос при каждом вздохе ударял запах металла. Кровь была сладкой (Тони любил пирожные после школы за щёку пихнуть и не всегда вытирал рот до конца, отравляя воздух), много сахара, и при этом не слишком тягучей.       Рудольф раньше любил сладости, он ещё помнил это, да.       — Надо проветрить, — произнёс кто-то из них. Никто так и не открыл форточку.       Сладкий аромат крови стоял в комнате ещё двое суток.