Those Flowers

Сдвиг льдин, токсичные дни Убьёт талый лёд огонь любви Тактично уйти, без обид В битве, увы, победили не мы

      «Укрась мою могилу смертельными цветами; багряным вереском, цветущим за далёкими холмами…»       Старый тамплиер вдохнул полной грудью свежий морской воздух и вслушался в шум прибоя, стараясь заглушить звучащий в голове звонкий женский голос. Тихий кашель, скрытый от посторонних ушей сухой ладонью — дети могут заволноваться, если увидят, что ему снова нездоровится. Ещё больше он не хотел, чтобы его кто-то беспокоил.       Старик предавался воспоминаниям о тех днях, когда жизнь его каждый день озаряла своим присутствием девушка с сангиновым цветом волос и характером, который больше подходил независимому дикому зверю, не подчинявшемуся никаким правилам.       Тогда они отдыхали в тенях деревьев, выросших близ поместья Дэвенпорт после тяжёлых тренировок; жмурились от лучей слепящего, но приветливого атлантического солнца и перекидывались кислыми, невкусными яблоками.       Вечерами они воровали у наставника Адевале дешёвый ром из продовольственных запасов корабля, напивались им до помутнения рассудка, желания плясать по комнате и топать так громко, чтобы перебудить всех остальных ассасинов.       Ночами они любили друг друга сильно, безудержно, до исступления, до дрожи, зная, что их связь запретна, ведь Наставник ввёл негласное правило: «Никаких отношений между учениками».       Ночами искушение и ощущение полной безнаказанности было столь велико, что они почти срывались на стоны в порыве страсти и оставляли друг на друге собственнические метки, которые потом приходилось наспех прятать на утреннем построении.       Райли.       Её звали Райли Андерсон, и, как всегда ворчал в её сторону Ахиллес, она была «самой несносной девчонкой из всех юных ассасинов, что ему довелось обучать».       Никто не мог обуздать вредный и свободолюбивый нрав этой гордой аристократки, чья судьба была предрешена ещё до рождения. Райли и не пыталась скрывать, как ей было некомфортно находиться в Братстве, куда она попала из-за своего происхождения — семья Андерсон служила их кредо уже не одно поколение. Везде, где мелькали её каштаново-алые кудряшки, можно было ожидать беды или подвоха — таким образом она пыталась бунтовать против рамок, в которые её закрыл фамильный долг.       «Видеть не могу твою веснушчатую морду, пошла прочь!», — девушка умела доводить до бешенства даже много повидавшего на своём веку Наставника. А ей то было лишь в радость — Райли сбегала прямиком в объятия без памяти влюблённого в неё Шэя Патрика Кормака. Тогда он ещё был неопытным ассасином. Тогда они ещё даже вообразить себе не могли, что судьба безжалостно столкнёт их с пути Кредо и направит в совершенно противоположный лагерь.       Тамплиер приобнял себя за плечи, пытаясь воссоздать в памяти тепло и нежность, исходящие от её рук. Нос слегка защекотал запах мяты и яблок — так пахли её мягкие кудрявые волосы — и старик вздрогнул, заходясь в болезненном кашле. — Отец, ты опять стоишь тут?! Боже, ты же можешь простудиться! — на балкон ворвался мужчина, который, судя по его обеспокоенному виду, уже давно искал Шэя. Он не стал выслушивать никаких оправданий старика, и, подхватив того под руку, тут же увёл отца в помещение. — Ты совсем не думаешь о себе! — сокрушался заботливый сын, не воспринимая слова тамплиера всерьёз. — Пойдём внутрь, пока ты окончательно не замёрз!       Он так сильно беспокоился за Шэя, что не обратил внимание на размазанные по деревянному полу следы багряной крови.       Уже в кабинете мужчина усадил старика в кресло и накинул на его колени шерстяной плед, изо всех сил стараясь игнорировать тихие возражения и далеко не самые приятные слова о том, что «время старшего Кормака скоро придёт». Заявив, что, если отец не прекратит нести эти ужасные бредни, он всё непременно расскажет матери, сын Шэя отправился на нижние этажи — варить для тамплиера согревающий чай по всем правилам заботливого родственника.       Шэй же, откинувшись на спинку кресла, перевёл взгляд на лежавшее на его рабочем столе нераспечатанное письмо. Конверт с печатью орла… Почему он раньше не замечал? Наверное, кто-то из детей недавно принёс. Нехотя поднявшись на ноги, старик взял письмо, дабы прочитать, кому точно оно было адресовано.       «Морской Вороне. От Райли Андерсон», — гласили красиво выведенные на твёрдой белоснежной бумаге буквы. Руки Кормака охватила мелкая дрожь, грудь поразила секундная острая боль, тяжёлый кашель эхом отозвался от деревянных стен кабинета, и на конверт опустился окровавленный алый лепесток вереска.       Морщинистое лицо исказилось в горькой улыбке — Шэй тихо усмехнулся. Она по-прежнему помнила то нелепое прозвище, которое сама же и дала ему, как только он стал капитаном Морриган.       Пока тамплиер осторожно, будто боясь повредить самое драгоценное сокровище на свете, распечатывал долгожданное письмо, он переносился в беззаботное и прекрасное прошлое — туда, где были шум ветров Атлантического океана, звук разбивающихся о мачту волн и его любимая Райли.       Шэй всегда замечал, что каждый выход в море для неё был настоящим счастьем. Девушка бегала по палубе; с интересом наблюдала за работой матросов; перевешивалась с корабля в попытке коснуться рукой холодных брызг и дышала полной грудью, шутя, что соль щекочет её нос. А Кормаку было лишь в радость любоваться неугомонной девчонкой, которая подпевала развесёлым шанти, бросалась на абордаж кораблей в первых рядах и сияла ярче жаркого солнца в летний день.       «Это ли не есть жизнь, Шэй? Та самая свобода!», — всегда повторяла Райли, довольно жмурясь и устраиваясь у него на груди, когда длинными вечерами они умиротворённо лежали в каюте. Тот в ответ целовал девушку в макушку и смеялся, соглашаясь с каждым словом.       «А мы поедем посмотреть на остров, где есть целое поле вереска? Знаешь о таких цветах? Из них ещё делают очень вкусный и сладкий мёд! Мы его воровали у одного продавца, когда жили в Нью-Йорке. Хочу вживую их увидеть. Как в том стихотворении… Я бы хотела, чтобы на моих похоронах были именно эти цветы. Красиво», — твердила она, и Шэю в ответ оставалось лишь ругаться на девушку за подобные мысли о смерти, сокрушаться на их опасную жизнь и сдаваться под натиском обиженного выражения лица Райли.       Конечно, он отвезёт её туда. В какой-то степени Кормаку тоже было интересно увидеть, что это за цветы такие росли на далёком южном острове, из которых делали тот сахарный и приторный мёд.       Ассасины так и не добрались до тех заветных цветов, но именно они стали вечными острыми спутниками жизни Шэя. От воспоминаний его отвлёк очередной порыв кашля, вместе с которым наружу вырывались алые лепестки вереска. Старик небрежно смахнул их с губ, стараясь сделать так, чтобы кровь не испачкала письмо.       Шэй привык к этой боли, смирился с ней, как и до тошноты цветочно-медовым запахом. Он жил с ней уже много лет, не особо припоминая тот роковой день, когда его поразила «сказочная» болезнь безответно влюблённых неудачников.       Возможно, всё началось с их с Райли вынужденного расставания? Они слишком долго и бесстрашно ходили по грани, и однажды попались с поличным самому Наставнику. Наказание, позорное шествие перед остальными учениками, постоянный надзор — и вот Кормак и Андерсон с тяжестью на душе отказываются даже от тайных свиданий. Так просто не могло продолжаться.       А может, с момента его попадания к тамплиерам? Не так времени прошло между тем, как Братство жестоко растоптало их любовь и тем, когда они решились на отчаянный шаг. Как там всегда любил говорить старый учитель Адевале?       Предательство ассасинов вредно для здоровья.       В Ордене Шэя и Райли довольно быстро приняли, и молодым людям открылась совершенно новая сторона этой бессмысленной войны между тамплиерами и их бывшими соратниками. Хэйтем Кенуэй — Магистр Ордена — обладал исключительной харизмой, холодным умом и способностью располагать к себе. Не только как лидер, но и, видимо, как мужчина. Слишком очевидны и открыты были его обмены взглядами с Андерсон. Их, казалось бы, дружественные прикосновения говорили сами за себя.       Шэй пытался примириться с этим, убеждал себя самыми разными аргументами: «Они уже давно расстались, так что, она имеет право быть с кем захочет», «Я и сам ухлёстывал за Хоуп, когда мы были по одну сторону баррикад, так почему она не может?», «Она и Мастер Кенуэй действительно неплохо смотрятся вместе, ей будет лучше с ним».       Куча глупых оправданий. Попытки переубедить своё сердце, давно отданное девчонке с веснушками.       Холодным осенним утром боль в груди, начавшаяся ещё до его бегства из Братства, переросла в раздражающий кашель, и задыхающийся в ванной комнате Кормак увидел в раковине капли крови вперемешку с маленькими красными лепестками. Отвратительно-прекрасное зрелище.       Кажется, строки того грустного стихотворения были посвящены именно тем, кто заболевал, казалось бы, нереальной для их мира болезнью. Тамплиер слышал о ней ещё с подростковых лет среди других учеников и не предавал истории о «воительнице из Китая, погибшей от распустившегося цветка в груди, что взрастила в ней любовь к ассасину-итальянцу» никакого внимания.       А стоило бы.       Хоть Райли и Хэйтем быстро заметили перемены в здоровье своего близкого друга, он всеми силами старался скрывать симптомы «цветочной лихорадки». Шэй работал в три раза больше — лишь бы не заметили, как прорастают корни вереска внутри него, обвивая лёгкие и сердце, от чего дышать и сдерживать кровавый кашель становилось с каждым днём всё труднее.       Он был уже готов сдаться, когда Кенуэй пришёл в его каюту сообщить страшную новость — Райли бесследно исчезла. Взяла и ушла без объяснения причин, тщательно заметая за собой любые зацепки и подсказки к её местонахождению.       Много лет прошло с тех пор — Кормак успел испортить жизни далеко не самому малому количеству ассасинов, стать чуть ли не правой рукой Магистра Американской ложи, обзавестись семьёй и достойными наследниками. Никто — ни команда, ни остальные тамплиеры, ни Хэйтем, ни жена, ни дети, ни внуки — никто не мог догадаться, что изнутри их близкого человека постепенно разрывал коварный вереск. Шэю удалось на время победить болезнь, отсрочить неизбежное — всё ради Райли. Пока он занимался делами Ордена, он искал Андерсон. Пока находился во Франции по поручению Магистра, он цеплялся за любой слух относительно «веснушчатой женщины».       Силы воли и той любви, слепой и благородной, которую Шэй всегда посвящал ей одной, хватало на то, чтобы сдерживать цветок от бурного роста. Он знал, стоит ему найти Райли, и он погибнет, утомлённый годами борьбы с болезнью. Но, хотя бы, Кормак перед смертью увидит свою единственную возлюбленную.       Даже когда тамплиер женился — продолжение рода стало одной из обязанностей — он не переставал искать Андерсон. Не раз жена слышала, как во сне Шэй бредил именем незнакомой ей девушки, а иногда, скрывшись в своём кабинете от чужих глаз, тяжело кашлял. Вокруг Кормака всегда словно витал сладкий цветочный запах, что, может быть и делало его более привлекательным в глазах его супруги, но одновременно с этим вызывало сомнения. Об некой «Райли» она старалась не думать, списывая всё на не самое приятное прошлое мужа.       И, вот оно — письмо. Шэй незамедлительно принялся его читать, мысленно иронизируя над тем, что именно сегодня он вспоминал об их совместной жизни. Годами выработанное предчувствие? Или же интуиция? Какая теперь разница.       По мере того, как старик вчитывался в красивый аккуратный почерк, выражение его лица стремительно сменялось со счастливого на удивлённое и недоумевающее. Как только он увидел подпись, подтверждающую все его опасения, Кормак сел обратно в кресло и прикрыл лицо рукой. — Так вот оно что… — надломлено хрипел тамплиер, кривясь в горькой ухмылке. — Райли… Все эти годы. Все эти годы я искал лишь твой призрак.       Густая алая кровь струйками текла вниз, пропитывая белую рубашку Шэя. В последние минуты своей жизни он думал о том, как будет убиваться вся его семья, когда они найдут труп старого Кормака в его же кабинете. Думал о том, что ещё не успел покатать маленьких внуков на Морриган, хотя и обещал им это уже несколько месяцев.       И снова думал о ней.       И об Истине.       Той, что открылась ему в убийственном письме, составленном, бесспорно, Райли Андерсон. Только не той самой Райли, которая покинула его много лет назад. — Кажется, ты всегда хотела назвать дочь в свою честь.       Послание, пришедшее от младшей Андерсон — её дочери — гласило о том, что девушка так и не познала родительской любви; её мать умерла при родах, а отец (не Хэйтем ли?) и вовсе был неизвестен. Она нашла дневник матери и, судя по тамошним записям, долгое время искала Кормака как единственного, кто хорошо общался с умершей и желала разузнать об её жизни как можно больше. Шутка Дьявола — Шэя тоже все эти годы искала Райли.       Не та Райли. Другая, годящаяся ему самому в дочки. Наверное, похожая (почему он так думал?) на мать — с теми же волосами цвета каштана и россыпью оранжевых веснушек по всему лицу.       Господи, пусть она будет счастлива. Пусть ей не доведётся познать тех горестей, что перенесли они. — Укрась мою могилу смертельными цветами…       Через пелену слёз счастья Шэй едва мог разглядеть, как лепестков на полу становится всё больше и больше. Да он уже и не желал дышать — пусть бутоны распускаются внутри. — Багряным вереском…       Он прожил благородную жизнь — всё ради неё. Кормак был уверен — Райли умирала точно также: с благодарной улыбкой на губах. — Цветущим за далёкими холмами.       В последнюю секунду Шэй протянул руку вверх — в надежде, что там он наконец-то воссоединится со своей Веснушчатой Непоседой.       В лужу крови приземлилось долгожданное письмо.       И в кабинете, залитом последними лучами уходящего за горизонт солнца, ещё долго стоял приторный запах верескового мёда.       … Аминь.