Другая сторона

Жизнь это не сказка со смазливым концом: «И жили они долго и счастливо. И умерли в один день — не раньше, чем через сто лет.» На деле же за все действия приходится платить.

      Сегодня комната для допросов была какой-то чужой, словно Люси находилась в ней впервые. Хотя, все те же стены и старая обшарпанная штукатурка на них — нисколько не обновленная, ни единым свежим мазком; холодная поверхность серебристого стола и неудобный твердый стул. Она вздохнула. Глубоко. Может, воздух поменялся? Да нет. Девушка перевела взгляд с толстой папки перед собой на большое настенное одностороннее зеркало. И оно все так же старо. Но Люси не видела в нем себя, там был Нацу. Правда, подсознательно, ведь он находился за стеклом — в помещении для наблюдения. Каждой клеточкой своего тела девушка ощущала его: напряженную спину, сложенные перед собой руки, или же, спрятанные в карманы? И безмерно грустное лицо. Она знала: парень сейчас смотрел не на нее.       Психолог скосила взгляд на того, кем, по ее мнению, сейчас был заинтересован Нацу, и сердце чувствительно екнуло. Игнил, как уверил всех парень — это было истинное имя убийцы, сейчас смотрел в ту же точку, что секунду назад и она: чуть выше головы ее отражения. Мог ли он тоже чувствовать присутствие своего племянника? Не было ли безрассудным позволить Нацу находиться на допросе дяди, как оказалось, ещё и бывшего приемного отца?! От вороха мыслей у нее разболелась голова. Люси снова вздохнула, взяла бумаги и постучала ими об стол, — скорее, для настроя на работу, нежели, чтобы сравнять выбившиеся листы в ровную стопку или привлечь к себе внимание убийцы. Назад дороги нет, пусть смотрит и слушает. С Нацу Эрза, она успокоит. А с Люси Локи — он для подстраховки. Но вряд ли Игнил сможет порвать железные цепи, что тянулись от рук к центру стола и крепились к толстому крючку с замком, — так сковывали особо опасных преступников, — или же, каким-то чудом освободится от наручников. — Нил Фаербол, — она прочистила горло: затянувшееся молчание только увеличивало застрявший плотный ком противной вязкой субстанции, — что заставило вас сменить имя?       Он оторвал взгляд от зеркала и удивлённо посмотрел на Люси, приподняв брови. А она подумала, что у Нацу глаза Игнила, (Боже, определенно, это имя ему больше подходило!): такие же зеленые. Такие же… добрые?! В уголках были видны ярко выраженные морщины, которые обычно появлялись, если человек часто улыбался, даря окружающим хорошее настроение. Встретив его на улице, никогда бы не решила, что он может оказаться хладнокровным убийцей. Мужчина нагнулся к прикованным рукам, чтобы почесать переносицу, на что Локи нервно дернулся, отлипая от стены. Видимо, Игнил заметил этот порыв и беззлобно хмыкнул, даже с некой грустью на лице. Но комментировать и оправдываться не стал, — скорее всего, он все понимал. — Пожалуй, если не возражаете, я начну с самого начала. — он оказался довольно любезным, чем подтверждал догадки Люси. Она лишь кивнула головой. Игнил вновь повернулся к зеркалу, словно собираясь рассказывать все не полиции, а тому, кто находился за ним, но почему-то на мгновение замолк и, все же, опустил глаза к своим рукам, складывая их в замок.       Его история началась семнадцать лет назад: не по собственной воле, а по стечению обстоятельств. Как поведал ему адвокат, что защищал интересы мужчины на суде, Игнил попал в страшную аварию и получил в ней серьезные увечья головы, вследствие чего он потерял всю память, вплоть до своего имени. При нем не нашли каких-либо документов, (что было странно, как подумала Люси, ведь мужчина управлял транспортным средством). Следователи не расспрашивали о случившемся, он просто лежал в своей палате — весь перебинтованный и в гипсе. Полностью обездвиженный и потерявший себя. Они поставили его перед фактом: «Ты ехал на мотоцикле и врезался в автобусную остановку. Ты не справился с управлением. Ты убил человека. Ты за это сядешь в тюрьму».       Во время рассказа, Игнил шумно дышал через нос и поджимал губы, было видно, что все эти воспоминания трудно давались. Но он, превозмогая душевную рану, продолжал.       Как только кости срослись, его посадили за решетку. Игнил не помнил, что произошло в день аварии и мало что понимал. Поэтому принял все, как должное. А имя разрешили выбрать самому, так как даже медицинских данных не нашли.       Люси внимательно слушала, думая, что, скорее всего, глубоко в подсознании сработал принцип ассоциаций, что-то типа «Лошадиной фамилии»*: Драгнил-Дракон-Огнедышащий-Фаербол. Она открыла досье с его именем, — первым и единственным делом, из-за которого Нилу/Игнилу и пришлось скоротать срок. Психолог уже изучала эти бумаги, именно они и помогли распознать убийцу, а уже по фотопортрету семнадцатилетней давности его узнал и Нацу. Как сам разъяснил парень: у него осталось только одно совместное фото, где его, семилетнего мальчика, обнимал молодой дядя.       Все сходилось, но в то же время было слишком идеально: ни к чему не придраться. Снова нет свидетелей и только голые факты: один еле живой мотоциклист и один труп под его колесами. Люси нахмурилась, а Игнил продолжал, смотря через всю ширину стола, что разделял их, на свое небольшое перевернутое фото.       Примерно через год заточения, к нему вновь наведался тот адвокат и сказал, что раскаивается, что ему действительно очень жаль, ведь толком и не старался выиграть дело, — все было «шито-крыто» — у всего судебного процесса стояли очень влиятельные люди. (Недобрые мысли с пониманием вертелись в голове Люси. Похоже, кто-то решил, что маленький мальчик сможет пережить потерю дяди, все равно родителей уже не было. Они просто подбили документы, подставляя невиновного.) А Игнил так и не понял, зачем этот человек и вовсе приходил. Ведь даже после того, как узнал правду, как оказалось, пострадавший мотоциклист и не собирался мстить. За ним все равно, он предполагал, никто не скучал, ведь за пять лет заточения, был лишь один посетитель — никчемный адвокат. Мужчина закончил на грустной «ноте» и совсем поник, сильно сжимая в кулаки и разжимая свои ладони: было видно, что он сдерживался, по-видимому, боясь совсем раскиснуть. Его жизнь началась не с чистого, а, скорее, с запятнанного всей гадостью мира, без единого светлого просвета, листа.       По телу прошёлся холодок, вздымая на коже микроволоски. Люси подалась вперёд, руками опираясь о металлическую поверхность стола — уже приоткрыла рот, чтобы возразить последним словам. Ведь его ждали! Все свое детство его где-то, — в этом чертовом детском доме, — ждал маленький одинокий Нацу. Но психолога остановил требовательный стук о стекло — прямо каждым ударом выбивая весь возмущенный воздух из легких. Она перевела грозный взгляд на удивленного Локи, который тоже вопросительно смотрел на нее, и махнула головой, мол, «иди, узнай, что им нужно!». Парень собрался покинуть помещение, но стук участился, видимо, наотрез отказываясь от ее выбора собеседника и требуя именно ее присутствия.       Девушка резко встала, извинилась и сообщила, что отлучится на минуту, и они обязательно продолжат по ее возвращению. Игнил понимающе кивнул и опустил глаза к своим скованным запястьям. А у Люси, уже в который раз, до боли сжалось сердце.       Она вбежала в темную комнату, что была через стену: лишь яркий свет за единственным окном озарял ее. Ту самую, для наблюдения — помещение за разделяющим зеркалом Гизелло. Именно разница освещения не позволяла видеть следящих за процессом допроса. Нацу даже не повернулся в ее сторону, он не отрываясь смотрел на притихшего Игнила; не обращал внимание на крики Эрзы о том, что нельзя по своей прихоти прерывать процесс допроса. Следователь была в бешенстве: она ходила из угла в угол и жестикулировала руками, словно дирижёр, управляющий хоровой труппой. Люси хотела спросить, что произошло, но парень опередил ее. — Не говори ему обо мне.       Хотя его лицо было ярко освещено светом от окна, психолог так и не смогла разглядеть на нем ни единой эмоции. Но скованность и напряженность фигуры говорила сама за себя. Даже Эрза остановила свой поток возмущения и замолкла. — Но Нацу… — Нет, Люси. Я знаю, что ждет настолько жестокого убийцу. Если ты не сможешь его вытащить из всей этой передряги, то, пожалуйста, просто умолчи про меня. — Ты же слышал — его подставили! — самое странное было то, что именно она сейчас пыталась оправдать все действия Игнила. — Неужели он не достоин знать, что у него еще остались любящие родственники? — Люси было наплевать, что поступает непрофессионально. Ей стало до боли обидно. Хотелось в крошку проскрипеть своими зубами. — Именно поэтому! Именно потому, что люблю! — он повернулся к ней, встретившись взглядом, и психолог увидела в блестящих глазах Нацу застывшие слезы и всю горечь своего тяжелого решения. — Неужели ему станет легче на казни, если он будет знать, что вновь лишил меня единственного родного человека? Это все, что я прошу. Пожалуйста, Люси. — голос не был сломлен — просто немного грубее, чем обычно. Он отвернулся, чтобы в последние мгновения рассмотреть лицо своего дяди. Своего названного отца. — Больше я не потревожу твой допрос. — Нацу запрокинул голову, до конца высушивая проступившую влагу. И шумно сглатывая. Он не рыдал в три ручья, омывая все лицо. Даже ни одна слеза так и не покинула глазниц. Парень не ждал от нее ответа.       Пусть съедят свои языки те, кто утверждает, что мужчина не должен плакать. Люси всегда считала мужские слезы самыми искренними — они не будут ныть из-за сломанного ногтя и любые физические раны стойко перенесут. Но эмоциональная боль сможет сломить даже самого брутального представителя сильного пола.       Она покинула помещение для наблюдения, громко хлопнув дверью: девушка была зла, но не знала на кого именно. Скорее, на саму себя. За несвойственную несдержанность, за то, что не подумала о чувствах Нацу. За свою слабость. Она вошла в комнату для допроса, смотря себе под ноги, и села перед Игнилом. Пытаясь хотя бы внешне оставаться спокойной. — Мы можем продолжить в другой день, если пожелаете. — наверное, Люси сама хотела на сегодня прекратить. Так и не смогла поднять глаза, цепляясь за досье, как за спасательный жилет. — Нет, я бы хотел закончить именно сегодня. — в его голосе слышалась решительность.       Ну конечно, кто захочет возвращаться к неприятным воспоминаниям снова и снова? Люси обреченно поджала губы. Она снова оказалась слабой.       Психолог задумалась: можно попытаться выиграть время. И в комнате повисла давящая тишина. Она незаметно потянулась к кнопке записи под столом. Раздался щелчок нажатия.  — Замрите.       Игнил беспрекословно повиновался и напряжённо застыл. Сейчас все были будто восковые куклы. И время тоже остановилось. Краем глаза Люси увидела хмурого Локи, его прожилки на скулах злобно играли и прямо кричали — «какого черта ты творишь, Люси!» О, да, ему это не нравилось. Но он не шевелился. Она попыталась сглотнуть, но пересохшее горло лишь больно продрало. Казалось, девушка слышала, как затаил дыхание Нацу, а Эрза шумно выругалась. Капелька пота потекла по виску. Психолог надеялась, что ее, как минимум, не уволят, и, как максимум, не посадят в тюрьму. Но она по-другому просто не могла. — Я задам очень важный вопрос, от которого будет зависеть ваша дальнейшая судьба. — она не собиралась его выгораживать, просто хотела помочь ухватиться за единственный возможный шанс: не к свободе, но к встречам с Нацу. Дать больше времени для жизни.       Лицо Игнила расслабилось, он коротко кивнул. А Люси выдохнула и снова нажала на кнопку, продолжая видеозапись. — Вы осознанно совершали убийства? — да, если раскроется, что он находился в невменяемом состоянии или психологическом расстройстве — все станет иначе.       Мужчина как-то по-доброму улыбнулся. А Люси в душе выдохнула: строя планы, как они с Эрзой будут искать скрытую информацию семнадцатилетней давности. А потом пытаться связать ее с аварией Нацу. Все это может надолго затянуться. — Да. Я был в здравом уме и все четко понимал.       И сердце Люси ухнуло, казалось, глубоко — в самые низы преисподней, сгорая до тла. Она давала Игнилу шанс, а он с улыбкой на устах любезно от него отказался. Ей ничего не осталось, как продолжать допрос. — Расскажите, что вас связывало с жертвами? Почему вы выбрали именно их и так жестоко убили? — через плотно сжатые губы, Люси выдавливала из себя каждое слово.       Была ли она разочарована? Скорее — восхищена. Игнил готов нести наказание, что безусловно заслуживало уважения. — Дело в том… — он замялся и начал хмуриться, похоже, пытаясь подобрать нужные слова. — Это сейчас странно прозвучит, ведь мы с тем пареньком совершенно не знакомы… — Вы про Нацу Драгнила? — Люси едва не сломала синюю ручку, что держала в руках и не взвыла от безысходности, косо поглядывая в сторону зеркала. Она молила подать ей хоть какой-нибудь знак и разрешить все рассказать. Но ничего не происходило. — Три года назад я видел аварию, в которую он попал. От начала до конца. Я был на другой стороне дороги — ехал навстречу ему. У нас горел зеленый, был плотный, но быстрый поток транспорта. Некоторые не сильно поджимали, оставляя просветы — позволяя удалым лихачам маневрировать между машинами, втискиваясь в попавшиеся «карманы». Вот тогда-то я и заметил стремительно передвигающийся спортивный автомобиль, которому даже встречка не мешала. Все произошло слишком быстро. Парень на другом мотоцикле, эм, Нацу, видимо, захотел спасти девочку, что бежала к проезжей части. Я не сразу ее заметил, ведь находился на противоположной стороне дороги. В моем потоке уже начали притормаживать, предвидя возможность лобового столкновения, и опасаясь за сохранность своего транспорта. Со стороны они выглядели, как два обезумевших гонщика, только один хотел спасти чью-то жизнь, совершенно не думая о своей, а другой даже не смотрел по сторонам — видя перед собой лишь тоннель просвета, оставленный — как он, видимо, полагал — для него. Девочку остановила мать, услышавшая частые сигналы, посылаемые мотоциклистом. Жаль, его это тогда не спасло. — Игнил остервенело сжал челюсть. — Этот ублюдок даже не посмотрел в сторону обездвиженного тела, просто вышел из машины и первым делом осмотрел понесенный ущерб. Его мало волновало состояние лежащего мотоциклиста, и жив ли он был вообще.       На мгновение он затих, переводя учащенное дыхание и стараясь успокоиться. Люси не торопила его продолжать, ей тоже было трудно это слушать. Тело пробила мелкая дрожь. — Нацу сбил сынок богатенького бизнесмена. Какая ирония, не правда ли? — Игнил обреченно усмехнулся. — Именно он и стал моей первой жертвой. Я отрезал ему веки, потому что избалованный «мальчик» не нуждался в них. Теперь, будучи в гробу, он будет видеть все: вплоть до съедения его плоти червями.       Он не улыбался, как умалишенный. Казалось, даже не получал удовольствие от того, что сделал. Это походило на месть. Но за Нацу ли? Месть за себя! Только другим людям. Странно, но именно схожесть ситуации сыграла роковую роль. На лице Игнила были две эмоции: ярость и брезгливость. — Но даже не сама авария подтолкнула меня к дальнейшим действиям, ведь на дорогах бьются каждый день. А то, что произошло позже. — он выпрямился и откинулся на спинку стула: повел плечами, похоже, разминая затекшую от долгого сидения поясницу. — Я хотел дать показания в защиту Нацу Драгнила: у его друга в больнице узнал, когда будет суд. Первого в здании суда я встретил офицера Каракку, тогда он еще был простым дорожным смотрителем. Я лишил его языка — ведь на слушании он все время подло лгал. — лицо Игнила было убийственно спокойным. — Они мило беседовали с адвокатом Стинга — Мар Гиром. Тот, в свою очередь, завидев меня, сразу же подошёл и начал предлагать взятку — поэтому-то он и лишился кистей рук. — с презрением скривился. — Я отказался. Он пытался меня запугать, это было даже забавно. Но самым возмутительным было то, что судья не стал меня слушать. Жаль, но вы прибыли слишком быстро и мне не удалось закончить начатое.

***

      Суд приговорил Нила Фаербола к смертной казни через повешение. Они дали ему всего полгода жизни, когда в среднем этот срок составлял около шести лет. Его лишили возможности расследования дополнительных сведений об обстоятельствах произошедших убийств — возможности быть оправданным. Как уверил всех судья: «общественность боится безумного убийцу», на деле же, именно они, «честные» сторонники правопорядка, его и боялись. Страх подвернувшегося у смертника шанса на побег и возмездия: за глаза называя его «Тенью Мщения». Никто не безгрешен, и они, как никто другой, это четко понимали.       Нил, в свою очередь, не собирался сбегать, он проводил отведенное время в своей небольшой узкой камере два на пять метров. С пустыми стенами и постоянно включенным желтоватым светом. Без телевизора, радио, и любой возможности выхода в сеть, или на связь. Приговоренным к смертной казни не позволены свидания ни с семьей, ни с кем-либо другим — он стал отшельником общества. Ему разрешили прочесть лишь три книги на выбор. В каждой из которых находил письмо (наверное, светловолосая девушка из полиции подсобила, ведь и это было запрещено). Нилу писал Нацу, тот самый — так же, как когда-то и он, пострадавший мотоциклист. На бумаге не было ничего особенного, просто длинный набор предложений из всей жизни парня, без особого смысла. Но Нилу казалось, что он просто обязан об этом знать, даже если ответить никак не мог. Лежа на своей узкой и неудобной кровати, подперев голову рукой, он перечитывал их чаще, чем те самые выбранные книги — теперь они не казались столь интересными. Пожалуй, это было самое увлекательное, что происходило с Нилом на протяжении всего полугода.       О том, что пришло время казни, он узнал за полчаса до нее. Мужчине было дозволено встретиться со священником его веры, но он отказался. Нила вели трое охранников по затемнённому коридору, лишь скудный свет квадратных ламп освещал конечный путь. Путь в вечную тишину, спокойствие и темноту. Он опустил голову вниз, не желая видеть уже надоевшие стены и соседние камеры, решив считать последние шаги, но бессмысленные мысли постоянно сбивали. Он ни о чем не жалел. Лишь с детской наивностью надеялся, что его действия смогут хоть как-то повлиять на общественность. Нил не вырывался, с самого начала готовый понести наказание. Гуманное ли? Не столь важно. Он лишил жизни других, теперь лишится ее и сам.       Комната осуществления приговора была просторной, живого древесного оттенка. Но в помещении пахло смертью, словно Она сама сейчас стояла там, и именно костлявая женщина-Смерть своей косой в последние секунды выдернет душу из телесной оболочки Нила. Конец толстой веревки крепился у пола, она как ядовитая змея ползла вдоль стены, сквозь пять хромированных колец и спускалась завязанной петлей с потолка. Он попытался сглотнуть, но горло, как и губы иссохли, без намека даже на каплю слюны. А раньше казалось, что он готов так просто уйти. Но почему же шею до боли сдавило, хоть и веревки на ней ещё нет? Почему вдоль всего позвоночника прошёлся холодок, словно чьи-то ледяные когтистые пальцы прочертили тонкую дорожку? Почему сердце под ребрами так больно и быстро колотилось и комната сжалась до единственной дыры в волокнистой петле, в виде капли стекающей слезы?       Нила вывели на середину помещения — прямо в центр квадрата, обозначенного красным контуром. Продели через голову петлю, и плотный жгут стал царапать кожу шеи. Руки рефлекторно дернулись, чтобы унять неприятные ощущения, и словно только сейчас понял, что они скованы сзади. Трое охранников удалились в другую комнату, где и находятся три пульта управления взводом смертельного механизма. Никто из них так и не узнает, кто именно лишит его жизни, ведь только одна кнопка сработает.       «Игнил!»       Детский голос разрезал тишину. Он повертел головой, Нилу почему-то показалось, что это обращение было именно к нему, но лишь четыре светло-коричневые стены окружали его. По-видимому, начал бредить. Он опустил голову и прикрыл глаза, готовясь к неизбежному.       «Игнил!»       Образ светловолосого маленького мальчика появился под закрытыми веками. Ему было не больше пяти лет. Парнишка держал за руки молодых людей — женщину и мужчину. Но лиц их было не разобрать — слишком туманными казались. А вот мальчик… он был как во плоти. Они остановились и мальчишка громко и искренне засмеялся, отпуская взрослых и бросаясь бежать вперед. Прямо в объятия Нила!       «Я люблю тебя, дядя Игнил!»       Крепкие объятия не заставили себя ждать, такие, насколько было возможно сжать маленькими ручками парнишки. — И я люблю тебя, Нацу! — даже не осознавая, он проговорил это вслух.       Он запрокинул голову вверх и открыл глаза. На белом потолке, прямо перед глазами, всё ещё был различим смутный образ веселого мальчика. В один миг он сменился повзрослевшим розоволосым парнем. Лицо Нила стало серьезным, он ощутил болезненный удар сердца, но тут же расслабился, осознавая. Широкая улыбка спокойствия тронула уста, перед тем, как механизм со скрипучим шумом железа сработал, и очерченный красным квадрат исчез из-под ног. Горло сжало в тиски жгута; позвонки хрустнули. Он задыхался и бился в последней агонии. Несколько минут казались ему вечным адом. Ноги ещё пару раз дернулись в конвульсиях, и Игнил остался висеть, слегка покачиваясь на сломанной шее. Он погрузился в темную бездну безмолвия и пустоты. Так и не узнав, что появившееся воспоминание было запечатлено на единственной оставшейся фотографии Нацу.

***

      Пара сидела у озера, укутавшись теплым пушистым пледом, — день сегодня выдался на удивление прохладным. На поверхности воды плавали опавшие с дикой вишни пожелтевшие листья: деревья уже во всю начали менять свое зеленое одеяние на не менее прекрасное — осеннее. Люси склонила голову на плечо Нацу, а он думал: как жаль, что они познакомились при таких тяжелых обстоятельствах. Что-то теплое обожгло щеку, парень провел рукой, осознавая, что это была одна единственная, но самая печальная слеза в его жизни.

Наяву не бывает все настолько хорошо — только извечное чередование черного и белого. Поэтому когда что-то находишь, тут же что-то и теряешь. Но кто знал, что когда вновь обретешь самого дорогого человека, то именно его и лишишься навсегда!

      Люси сказала, что сны были игрой его разума. Что в какой-то момент, у них с Игнилом вновь произошла тесная духовная взаимосвязь. Даже, если тот и не помнил о существовании племянника. «Наш мозг слишком сложен для понимания. Даже для самого человека». — она по-доброму улыбнулась тогда, без задней мысли.       Нацу перевел пустой взгляд с водной глади на Люси — она дремала. Все же, не всего он лишился, что-то успел и приобрести: надо держаться за то, что имеешь сейчас. Он притянул ее ближе, усаживая меж своих ног и убаюкивая, как грудного ребенка. Она сквозь сон обвила его, тонкими пальчиками скользя по оголенной коже шеи и разнося табун мурашек, — поежился. Парень поцеловал ее в светлую макушку: определенно, Нацу успеет наверстать упущенное. И семью, и детей. И любовь.       Через пару часов, ему сообщат, что приговор был приведен в исполнение.