Брат за брата

      Рассвет только начинает сереть за окном, продираясь через запотевшее стекло светлеющим пластом, заполняющим постепенно старенькую кухню. От прохлады, идущей из открытой форточки, кожа покрывается мурашками, заставляя время от времени передергивать плечами, дабы унять разрастающийся по телу зуд. Курю молча. Прищурившись, стараюсь разглядеть обстановку улицы, найти изменения или хоть что-то из ряда вон выходящее, чтобы хоть на секунду сбить прицел обыденности, стереть эту въедливую прямолинейную постоянность, от которой уже порядком тошнит. Но ничего. Все именно так, как было вчера, позавчера и будет завтра.       Обжегшись о фильтр, тушу сигарету, добавляя к горе окурков еще один изогнутый бычок, взгляд от которого отвести выходит далеко не сразу. Пусто и одиноко. Слишком тихо.       Мало шума за окном, мало порывов осеннего ветра, запутавшегося в проводах электропередач и терзающего их своими играми, будто стараясь вырвать с корнем, погружая только начинающие просыпаться окна домов во мрак. Мало скрипа проржавевшей качели. Мало гула двигателя потревоженного старенького Жигули за домом. Мало мыслей в голове. Мало себя самого в этой плоскости.       Не глядя на часы, могу предположить, что сейчас около пяти утра, сна ни в одном глазу, да и не усну уже. Пустое лежание на кровати, безразличное разглядывание потолка, попытка протянуть время до начала наступления нового дня - все бессмысленно.       День все равно настанет, хочу я того или нет, реальность завертится вокруг меня, делая своей частью и лишая того, хоть и черного, ужасающего своей реалистичностью, мира грез, в котором могу чувствовать себя нужным.       Два месяца прошло с окончания последней командировки.       Два месяца, как я вернулся домой.       Служба осталась позади, в прожитых годах и воспоминаниях, но отвыкнуть от вбитого за прошедшие годы распорядка и привычек оказалось сложнее, чем я мог предположить. Вся жизнь кувырком. Да и не жизнь, бессмысленное коротание серых дней как попытка доказать себе, что все еще жив, что тлеет огонь на пепелище души, выжженной событиями, которые уже не смогу забыть, так же, как имена, клички и позывные...       Сжав на голой груди армейский жетон, втянув побольше воздуха через нос и быстро выдохнув, перевожу дыхание, заглушая потревоженные воспоминания. Помогает слабо. Настолько ничтожна эта попытка отвлечься, что непроизвольно улыбаюсь сам себе, поражаясь все еще не загубленной доверчивости.       Шум в коридоре такой знакомый. Тихое шарканье тапок по выкрашенному полу, тяжкий вздох - там, за поворотом, пропитанный жалостью, он ранит больнее пули, но не больнее ножа в спину, поэтому терплю, позволяя ей хоть так казаться нужной мне.       - Ма, чего не спишь? - не оборачиваясь, прикрываю банку с окурками крышкой, разгоняя ладонями сгустившийся вокруг меня дым. Юношеская привычка прятать сигареты от матери неискоренима так же, как и не выражаться при ней.       - Дак выспалась я, - прикрывая рот ладонью, устало зевает, копошась возле плиты и ставя чайник. - Давно не спишь? - спрашивает между делом, и так зная ответ. Хлопает крышкой чайника, поджигая газ.       - Только встал, - стараюсь улыбаться искренне, выходит как всегда - криво. Врать ей я так и не отучился.       Разговор короткий и бессмысленный. Я знаю все, что она хочет сказать, и ценю каждое слово, вот только от фраз "все будет хорошо" мои мозги не встанут на место, смысл жизни не замаячит перед глазами, а жрать себя изнутри я и сам умею, для этого озвучка не требуется.       В гробовой тишине наблюдаю за ее передвижениями по кухне, то и дело отходя в сторону и пропуская ее то к холодильнику, то к плите - на шести квадратах сильно не развернешься, а ведь звал в город, так нет же - "мне тут привычнее". Тяну время, отодвигая момент принятия решения, повисший в воздухе вот уже второй месяц подряд. Мать из дома не гонит, говорит, рано мне еще жить самостоятельно (и это в мою тридцатку), а мне особо и идти некуда. Вернее, все дороги открыты, стремись, добивайся успеха, только направления движения все выбрать не могу. Мрак полный.       - Ма, я... - не договариваю, трель дверного звонка режет слух, непроизвольно вжимаю голову в плечи, вздрагивая, сам на себя злюсь за слабость постыдную и иду открывать, не желая видеть, как в глазах матери осела жалость.       Не спрашивая, кого там черти принесли в такую рань, распахиваю дверь, честно говоря, теряясь не хуже, чем от звонка. На пороге стоит бледный как мел Тимоха, руки в карманы толстовки спрятал, осунувшийся весь, будто давит на него что. На плече небольшая дорожная сумка, изрядно потрепанная и местами измаранная пылью, словно он ее волоком по земле тащил не один километр. Но не это настораживает. Не общая усталость и изможденность совсем молодого парня, а взгляд: холодный, немного пьяный и прямой, как натянутая струна, смотрящий мне глубоко в душу с легкой издевкой и безразличием, чего раньше у него отродясь не было. У меня два варианта: либо он укуренный - это единственный веский довод, какого черта он тут забыл, либо он в непроглядной жопе, что тоже может быть, ибо это создание по природе своей пиздец жопой чует и непременно оказывается рядом.       - Проездом? - спрашиваю, немного придя в себя. Металл от ручки в руку въелся, кожа на ладони стала гореть. Разжимаю пальцы, складывая кисти на груди. Встреча с человеком из прошлого оказалась болезненней, чем я мог предположить.       - Пожить пустишь? - бесцветным голосом интересуется у меня, кривя губы в подобии улыбки, взгляд срывается на мой жетон, возвращается к глазам, и теперь уже улыбаться хочется мне, потому что выбора мне не оставили. На армейское братство давит. Знает, сучонок, что выгнать не смогу.       Отойдя в сторону, пропускаю его вперед, забирая с плеча сумку и сгружая ее на тумбочку в коридоре.       - Ма, у нас гости, - ору из коридора, Тимофей вздрагивает и, упав на корточки, прикрывает голову руками.       Сердце в горле встало, грудь болью сдавило, не продохнуть. Стиснув зубы, вздергиваю парня на ноги и, наступив на пятки кроссовок, стаскиваю обувь, подталкивая его вперед.       - Так чего человека на пороге держишь? - послышалось недовольное с кухни.       - Умоемся, ма. Чаю приготовь, - прошу негромко, подталкивая замершего парня в ванную.       Захлопнув за нами дверь и загнув его к раковине, врубаю холодную воду, умывая быстро, без грамма заботы, скорее по привычке действуя, чем мне бы хотелось возиться с ним. Он вцепляется побелевшими пальцами в раковину и не сопротивляется, разве что дышит ртом тяжело. Залипаю на пару секунд на его руках. Красивые. Истинный снайпер. Но быстро прихожу в себя, сдернув с крючка полотенце и протянув ему.       Не сразу, но все же берет его в руки, лицо не вытирает, так и сидит на краю ванны, разглядывая выцветшую от времени пожелтевшую махровую ткань.       - Извини, - просит искренне, сожалея о своей выходке, или может извиняется за что-то еще, не знаю, но видеть его таким потерянным тяжело и даже неприятно.       - Проехали, - отмахиваюсь немного раздраженно, выуживаю из кармана пачку сигарет и, быстро прикурив, коротко затягиваюсь. Тимка руки к сигарете тянет, отбив их в сторону, даю затянуться из своих, много не полезет - и так серый весь сидит. Фильтр от его губ влажный, но это не вызывает отвращения, стало привычным, когда с пацанами одну на восьмерых курили, там уже не до гигиены, лишь бы никотин в кровь попал.       - Какими судьбами, Тимоха? - не могу промолчать по поводу его пришествия. Куда логичнее, если бы Белый или Сокол заявились, с ними как родные стали, а это чудо я полгода от силы знаю, не так уж близко общались, но изучил неплохо, жили в одной палатке по зиме... На этом воспоминании мысли сбиваются, Тим, будто услышав мои размышления, беззлобно улыбается и отводит взгляд, утыкаясь им в крашенную белым стену.       - Если скажу, что страсть как соскучился по роже твоей кислой, поверишь? - голос довольно тихий, но вот гонору хоть отбавляй. Руки зачесались. Так хотелось ему по морде наглой съездить. И не ради насилия, вовсе нет, чисто профилактики ради, ведь не раз за это уже получал от пацанов, а все неймется - характерный.       - Нет, - выпустив струю дыма к вытяжке, прижимаюсь голой поясницей к раковине, разглядывая вроде бы знакомого и в то же время чужого человека. Нет больше того улыбчивого, вездесущего опездола, который умудрялся быть везде и сразу, который первый в драку и сам же мужиков, что пиздили его пять минут назад, по санчастям растаскивал. Глаза цвета неба выцвели и стали почти серыми, светлые волосы выкрашены в темный непонятный цвет, щеки впали, из него будто душу вынули, оставив пустую оболочку, и вряд ли у нас с ним похожая ситуация, уж слишком мало он отслужил. Года два в общем. Разве это срок?       - Может, все-таки чаем напоишь? - Медленно встав, возвращает мне полотенце. - Или выгонишь? - Взгляд, брошенный с вызовом, встречаю на полпути, отвечая тем же.       - Не груби, пацан. Мне свой характер поганый демонстрировать не надо, я его изучил досконально, - хотел сказать спокойно, но вместо внятной речи послышался тихий рык. - Если ко мне пришел, значит, идти больше было некуда, посему закрой свой поганый рот и пиздуй на кухню бодрой поступью, пока я тебя туда пинками не погнал. А мать чем обидишь, с лестницы спущу...       - Лейтенант, - шипит под стать мне, только потише, видать не все мозги растерял, - ты как был психом, - оттолкнув меня плечом, выскальзывает за дверь и добавляет, бросив через плечо: - так психом и остался.       Бодрой поступью топит к выходу, успеваю его за шкварник поймать, когда поганец сумку цепляет, и, впившись пальцами в тонкую шею, очень вежливо, почти доброжелательно требую:       - Добром тебя прошу, иди на кухню, - а самому матом орать хочется и посуду бить, и стену крушить, и я сам в полном ахуе, как за пять минут меня удалось довести до состояния немого крика.       Тим, дернув плечами, скинул мою руку и, врезав мне сумкой в живот, унесся на кухню, безошибочно двигаясь на запах, на ходу знакомясь с матерью и соглашаясь на все, что она предлагает.       Откинув сумку в сторону, следую за ним, занимая свободный стул возле окна. Тимоха щебечет с матерью, кажется беззаботным и даже успокоившимся, только рукой под столом вцепился до побелевших костяшек в джинсовую ткань на колене, а я бы и рад ему помочь, да самому паршиво от всего.       Непривычно шумно стало в квартире, Тимоха своим присутствием выдавил из голых стен пустоту, даже мысли стали течь совершенно иначе. Согревая руки о кружку с чаем, отворачиваюсь к окну, прикидывая в уме, во что мне выльется его визит.       Безусловно, я бы мог отказать ему, ведь не друзья мы, так, сослуживцы, или на крайний случай денег дать, чтобы хату снял на первое время - парень тоже не дурак, работу найдет, да и с таким цепким характером не пропадет. Но все оказалось проще, чем могло бы быть - я ни при каких условиях не смог бы его выгнать.       Знаете, это объяснить сложно и поймут немногие. Там, за "забором", проживая бок о бок с такими же пацанами, как и он, любого узнаешь в элементе. Расписать его характер на составляющие становится так просто, что даже смешно, как примитивно устроен каждый из нас. Все его темные стороны, гнильё и прочую мишуру, что вешают на себя здесь, в обыденной жизни, там сбивают в первые месяцы службы, и человек предстает перед тобой голым, чистым душой. Потому что жратва одна на всех, потому что быт один на всех, потому что если ты не будешь ему доверять, то он не доверится тебе, а значит, окажись ты в тяжких условиях, которые случаются ежечасно, ты не сможешь рассчитывать на то, что твою спину прикроют. И вроде бы абсолютно чужой человек становится родным, его общество, его речь, даже присутствие делаются необходимыми. И как бы ты не старался держаться на расстоянии, вас сближает опасность. Твоя жизнь в его руках, его - в твоих, именно поэтому "там" нет врагов и друзей, там есть братья.       - Не залипай, Лейтенант, - Тимка пинает меня под столом, дергаю рукой, проливая на пальцы остывший чай, смотрю на него с укором и немым вопросом. - Поговорить бы.       Замечаю, что на кухне мы одни, мать копошится в коридоре, сообщает, что до бабули пошла, и хлопает дверью, а я все так же, как загипнотизированный, смотрю на его пальцы, размышляя, сколько людей пало от этих рук.