Брат за брата

      - Отпусти его! - Голос монотонно-командный, уверенный, в руке не дрожит пистолет, только на краю сознания кто-то, пока еще живой, вопит в панике и бьется о стены черепной коробки в поисках выхода, которого нет.       - Дениска, - ухмыляется знакомо, почти не вижу выражения его лица, перед глазами все плывет, но точно знаю, он рад меня видеть. Это чувствуется даже на расстоянии.       Только Тим в его руках, зажатый захватом и с дулом у виска, меня не радует.       Ноги скользят по мокрой траве, и я бы уже рухнул вниз, сам спрыгнул, только одно неосторожное движение - и мы оба трупы. Я и Тим.       - Я соскучился, - сообщает так просто, будто между нами не пара метров с зависшими на грани баланса жизнью и смертью, а обеденный стол.       - Я тоже, - не вижу смысла врать, никогда не умел, он словно видит меня насквозь и не прет упрямо напролом, а с садистским мозготрахом приводит к верному выводу. - Пистолет опусти. Давай без глупостей.       Мне не нравится, как он ластится к Тиму. Тот, соглашаясь с моими мыслями, отворачивает лицо, когда Артем целует его в висок. Ревность. Жгучая. Жалит смертельным ядом, от которого внутри все отмирает. Давит на психику!       - И это тоже лишнее. - Он понимает меня с полуслова.       - Я был уверен, - его голос такой знакомый, что мурашки бегут по спине, - что ты не останешься к нему равнодушен, - говорит без злости или ревности, как я, словно делится любимой игрушкой. Спина холодеет, Белый сзади, боковым зрением смотрю, как он хочет опустить мне на плечи руки и не решается. Плачет.       - И это порыв ревности? - надо просто поговорить. Он сам всегда утверждал так.       - Нет, - у него не дрожат, как у меня, руки, спокойный голос, в то время как мой звенит и срывается, и я сейчас понимаю, столько лет не осознавал, а сейчас осознал, что мне-то есть что терять! Того бессовестного мальчишку, впустившего в мою жизнь потустороннюю реальность, запуганного, обреченного и ищущего взглядом у меня помощи. И Артема я тоже терять не могу. Словно прочитав мои мысли, словно заглянув в мое сердце, добивает Белый:       - Дэн, Тёмочка мертвый. Давно.       Внутри что-то сжалось, потом свернулось и рухнуло с ахуенной высоты вдребезги! Нечем дышать. Незачем!       - Шурка здесь, да? - читает, как открытую книгу. Меня - да, насквозь, а Сашку нет.       - Здесь, - сорвался, слеза по роже как лезвием ножа - слабость.       - Скажи, что люблю его, - просит серьезно.       - Он знает, - одними губами, палец сильнее вжимается в курок, Сашка за спиной всхлипывает в голос.       - Так нужно, Дениска, - уставший, потемневшее лицо, серые, почти безжизненные глаза - и это мой Артем. Всегда живой, всегда сильный, всегда первый.       - Кому? - опускаю пистолет, сажусь на край, зная наперед, что если он выстрелит, то в него стрелять нет смысла, пущу пулю себе в висок - такая простая мысль вызывает в нем злость.       - Не вздумай! - рявкает на меня, Тим дергается от неожиданности, хватка на его плечах крепнет.       - Покажи хороший пример. - Влага от земли сразу пропитывает одежду, тяжестью давит на плечи непогода, ветер свистит над головой, плачет, словно чувствуя мое состояние.       - Я был там, - смотрит на Тима, хочет положить ему голову на плечо, но не решается, знает, что дай ему шанс - и парень вырвется, а я выстрелю. - На той стороне. Где живых нет.       - Ка... к... как?       - Илью помнишь?..       - Я же тебя, сука, просил не ходить одному!!! - подрываюсь на ноги, кровь вскипела, чувство вины как кислота обожгло все внутри и потихоньку разъедает. - Просил!       - Остынь. Уже поздно что-то менять. - Руки в кулаки, нет сил сдерживаться - так хочется стереть с его рожи насмешливую улыбку.       Илью я помню. Нас тогда четверо было. Сдружились насмерть, да поздно поняли, что у него с башкой непорядок. Он над людьми издевался, не всегда над трупами, отрезая от них куски, все шептал что-то, смеялся потом. Это на последних порах выяснилось, когда он нашего пацана чуть живого тащил, и знали же, что не донесем... Артем и Сашка вперед ушли, меня он оглушил. Когда очухался - маньяк уже парню рот зашил, кишки из живота тянет, смеется, счастливый, а я тогда отключился: от злости, от ярости, от боли, с которой подсознание не справилось. В себя пришел - Белый меня уводит, Илья на земле, рану на плече закрывает, а Артема я вообще не узнал - он, словно демон, источал ауру зла, даже взгляд поменялся, черный стал. Я просил подождать. Я умолял Сашку, но тот заверил, что Артем сам справится. В итоге выстрел был. Один. Когда уже наши нас забрали. Это ж подсудное дело, докажи потом, что ты во благо, вот Артем и ждал, пока уйдем подальше. Тёма пропал потом, и только через девять дней вернулся, когда я уже всех богов о милости просил. Живой. Сказал - потерялся, отстал от колонны. Все вранье!       - Я не знал, что у него был нож, - оправдывается совсем по-детски. - Я ему пулю в сердце, в упор, он мне лезвие под ребра. Очнулся у его родных. Благодаря им меня с того света вытащили, благодарили, что от садиста спас, только вот нельзя вернуться в мертвое тело и жить дальше. Шаманы их мне сроку дали год, попрощаться, дела доделать, а потом обратно в чистилище, потому что иного пути нет. То, что мы делали, что убивали, пускай и по приказу, - он тяжело вздохнул, глядя на меня как на неразумного ребенка, а я уже почти начал спорить, почти, что за правое дело... - Этот контракт, по которому ты шел, на том свете не действует. Там свой имеется. Дениска, у нас руки в крови по самую жопу. И то, через что прошел я - не пожелаю ни одному из вас. Этот мир непригоден для жизни, но и в том я вас видеть не хочу.       - Он хочет убить нас всех, - прошелестел словно ветер голос Белого. - Ден, беги, - мольба, завывающий плачь, - он убьет и Тима, и тебя!       - Я заберу вас с собой. - Волосы встают дыбом, по роже пот, хотя трясет от холода. - Так проще. Понимаешь? - А я ни черта не понимаю, только дуло к виску - жжет холодом. - И тебя, и тебя, - снова целует Тима, теперь дольше прижимаясь губами. - Убиенных ждет помилование. - Становится плохо, теперь физически, всего ломает и дрожит рука. Это все дурной сон. - Я не позволю вам страдать, как и я. Не позволю, Чижик. Вы начнете новую жизнь. И ты, и Сашка, и Тим. Хватит уже страдать.       - Сокол, остановись, - сам себя не слышу, а он слышит, читает по губам, - пожалуйста, - чертово его самопожертвование, чертова любовь, которой сейчас слишком много, чертов он сам и его моральные принципы.       - У меня больше нет времени, Дис, его нет, совсем. Кроме меня никто не поможет, а я не оставлю вас в этом ебучем мире одних.       - Мы не одни, - рычит сквозь зубы Тим и, кивнув в пустоту, зло добавляет, - мы есть друг у друга!       Вспышкой света ослепляет, на месте Тимохи стоит Белый, медленно поворачивается к Артему, запрокидывая голову, тот послушно опускает руку, не может не отпустить, на инстинктах. Пистолет выпадает из пальцев, на губах улыбка, мягкое притяжение и поцелуй, наверное, тот, о котором он мечтал слишком долго. Подсознательно я знаю, что это Тим, что Сашка сейчас отдает последние силы, нас спасая, но выбор делаю однозначный, отодвигая боль и обиду.       Поднимаю руку. Плавное нажатие. Щелчок. Выстрел.       На землю падают двое. Артем - замертво. Тим - обессиленный от истощения. И я следом. В обморок, мечтая сдохнуть.       Белая палата. Стерильные полы, стены и даже потолок. Капельница, раствор в бутылке уменьшается слишком медленно. Следим за его количеством оба. Я и Тим. Тот теряет терпение быстрее, тянется к катетору, получает по рукам и бессильно бьется затылком о подушку. Ему такую вливать еще одну.       - Я больше не выдержу, - ноет похлеще соседа, которому ставят пятую клизму - а нечего было с главврачом спорить!       - Это всего лишь капельница, - уверяю его и снова бью по рукам, когда шаловливые пальцы тянутся вырвать иглу.       - Я в порядке!       - Анализы говорят обратное, - я непоколебим, - вот как сможешь сам до туалета дойти...       - Ой, не напоминай, - скулит в сгиб локтя, пряча лицо. - Я в полном порядке. Просто устал.       - Вот и отдыхай, - смотрю на часы, уже опаздываю.       - Ебал бы я такой санаторий! Сам отдохни.       - Я тут неделю был - и ничего.       - В том-то и дело, что ничего. Я предпочитаю витамины ртом есть, а не жопой. Забирай меня отсюда, на хуй, я домой хочу! Хочу котлет, водки и трахаться, а не вот это вот всё... Здравствуйте, Павел Артёмович. - Главврач каменным изваянием завис у входа. - Скажите, что я здоров!       Тот задумчиво пролистал карту, даже не читая результаты свежих анализов, и, хмыкнув, пробубнил себе язвительно под нос: "Я бы так не сказал".       Тим остается тут еще на две недели, восстанавливать силы. Запугивает меня смс-ками и просится домой. Только теперь понимаю, что "дом" - для него и для меня - это состояние, когда мы рядом.       Штукатурю стены, клею обои, линолеум, сам меняю канализацию - не для себя, чтобы ему понравилось. В хлопотах по дому немного забываюсь. Немного. Когда уложу малого спать, отписав смс с пожеланиями на ночь, бухаю беспробудно. Пью, плачу и молюсь. То за одного, то за второго. Потому что больше ничего для них сделать не могу. Потому что страшно даже засыпать, зная, что Сашка Тёмку одного бы не оставил, с ним бы пошел. И оплакиваешь не саму потерю, а то, где они сейчас. Чувствую, что старею. Поминутно. Душа увядает быстрее тела, хотя внешне я абсолютно нормальный.       Мне больше не снятся сны, и я знаю к кому они вернулись, и от этого тоже тошно. Еду забирать малого. Домой.       На нашей кухне тепло и уютно. Пахнет ароматным кофе, немного сигаретами и чем-то едва уловимым, но действующим на меня лучше любых феромонов. Даже душа выть перестает, словно, хапнув горсть снотворного, постепенно отключается.       - Ты решил себя похоронить? - спрашивает будничным тоном Тим, размешивая в кружке с чаем ложку сахара.       Подняв взгляд с его рук, возвращаюсь к глазам и почти сразу отворачиваюсь. Не потому что не хочу его видеть, хочу, еще как хочу, даже просто смотреть на него такого домашнего в моей помятой рубашке и шортах - награда. Он видит все, что чувствую, а иногда кажется, даже читает мои мысли. Мысли, которые я сам себе запрещаю слушать, не то что кому-то еще.       - А выглядит это именно так, - продолжает свой монолог; у меня измятая пачка в руках вибрирует. - Не рад, что остался я? Что стрелять пришлось в Артема, а не в меня, как видел? Да потому что тогда, во сне, ты насквозь смотрел, и в меня целился, потому что я на тот момент был еще жив, а он уже нет.       - Не глупи, - голос словно спросонок - колючий и хриплый. Слишком много курю. Слишком много думаю. Всего делаю слишком, и это при том, что могу не вставать с места часами.       - Так и не смирился, что потусторонний мир стал частью тебя? - снова прямой вопрос в лоб.       - Смирился, - отзываюсь легко. Хотя признаю, что если бы проводниками были не Сашка с Тёмкой, я бы давно свихнулся. И не окажись их рядом, когда всё, на этом свете им места нет - я бы не пережил потерю. Не принял. Не смог. Артем правду сказал, я бы их там не оставил одних, как и они меня здесь бросать не хотели. Может быть, поэтому, пока Сашенька был рядом, я постепенно свыкся с мыслью, что больше не часть их жизни... вернее, смерти. Но как же, сука, душит тоска.       - Тогда почему я чувствую себя виноватым, что я - здесь, а они там?       - Нет виноватых, - протянув руку, цепляю его холодные пальцы и тяну к себе, к губам, согревая дыханием шершавую кожу. Тимоха заметно краснеет, но руку отнять не торопится. Соскучился. Вообще, он слишком зависим от меня, и это я понимаю только спустя несколько лет. - Это судьба. Их выбор. И мы не имеем права его оспаривать.       - Ты тоскуешь.       - Я не умею пока жить иначе. Мне не позволяли этого. Братья всегда были рядом, теперь я остался один, - подняв взгляд, внутренне ликую, он понимает мои слова правильно. - Тим, мне привыкнуть надо. Понять.       - Ты боишься не одиночества, лейтенант, - высвободив мягко кисть, качнувшись, поднимается и плавно скользит ко мне, присаживаясь на корточки между моих ног. В груди, словно крепкое вино, разливается тепло, и давит на сердце неподъемная, но такая приятная тяжесть. - Ты боишься за них, за то, что Сашка Артема не бросит и хоть на девятый круг, но спустится за ним. Что не найдешь их, боишься тоже. И даже ад тебя не страшит так, как мысль, что ты будешь выше, чем они. Это неправильно, Денис.       - А что правильно? - Поганый характер поднимает голову и затмевает разум. - Правильно, когда молодые пацаны сотнями гибнут? Когда совсем юные спиваются из-за прессинга? Или на иглу садятся? Правильно хоронить близких? Что вообще в этом ебаном мире правильно?       - Жить по совести правильно, - улыбается так мягко, будто не я только что на него тонну дерьма скинул. - Жить, Денис. А не выживать. И ты живи. Как можешь. Как захочешь. И за себя, и за них, и за тех, кому помочь не смог, потому что сделал уже достаточно.       Он говорил еще долго, убеждая меня, что жизнь не такое дерьмо, как мне кажется, что в людей верить надо, что пацаны не зря собой жертвовали, и им это зачтется, и не бросал я их, в жизни этой не бросил... А потом его губы были слишком близко, чтобы я смог устоять. Щенячье желание прижаться всем телом, сгрести его в охапку, пускай и со всей дури, до хруста костей, задушить поцелуем, чувствуя бешеную отдачу, даже когда становится невыносимо. Помешательство. Мое личное помешательство.       Пьянеть не от алкоголя, а от тепла его кожи, ласкаясь о рваные края старых шрамов, роняя его на лопатки и прижимая собой.       Руками по телу, метя каждый прогиб, каждую ямку, губами говоря больше, чем если бы просто признавался в любви. Сладко, терпко, голова кругом, и дикая слабость во всем теле. Как после прихода - тот же драйв.       Стягиваю с него рубашку, не дает освободиться полностью, мешает, льнет всем телом, обвивая дрожащими руками за шею. Скучал.       Тянется к губам, от порыва страсти соударяемся зубами, я улыбаюсь, пока он, скрывая смущение, кусает меня за плечо.       Почти мальчишка. Ранимый, скованный, замкнутый, хотя тело давно приучено к ласкам, его даже подготавливать толком не надо, он сам просит большего, покорно подставляясь.       Мой личный мазохист, держащий в своей голове слишком много, чтобы расслабиться полностью даже сейчас.       Стянув брюки, не позволяю ему перевернуться. В глазах сразу мелькает испуг, будто делаем что-то плохое, и это его смущение... Такой неиспорченный, но уже одной ногой в аду. Парадокс этого мира.       Шлепнув по ягодице и звоном сопроводив его крик-стон, тяну к себе, вожусь с ремнем на своих джинсах, достаю презерватив, чтобы смазку не искать по всему дому. Тим ворчит, что я зануда, что это форменное издевательство, трется о меня горячим влажным членом, сладко стонет и, не давая простора для фантазии, выгибается на кафеле, пережимая пальцами себе член.       Как разрядом тока. Прямо по темечку. Соблазняет - неосознанно, дразнит - намеренно. Мелкий садист и тиран, от которого голова кругом.       В него толкаюсь осторожно, чтобы не повредить, чтобы не сделать больно, чтобы не кончить самому только от близости с этим человеком. А хочется брать и трахать, до изнеможения, до хрипоты и слез от невыносимого кайфа, но не сейчас, позже, а пока... Жарко. Влажно. Звук поцелуя сливается с хлюпающими толчками. Тим от переизбытка чувств сжимает мои бока коленями, тянется руками вверх, срывает к хуям гардину, и я в последний момент успеваю подставить руку, чтобы она не прибила его к чертовой матери. Хочет сильнее. Умоляет взглядом. И я даю ему желаемое, вкладывая в каждый толчок все, что чувствую, все, что гвоздем застряло прямо в грудине, буквально втрахиваю его в пол, пока реально не становится больно от давления, что тисками сжало внутри. Тимоха кричит, орет благим матом, пока я, зависнув над ним, задерживаю дыхание, и следом, буквально по щелчку - разряд тока от затылка и до паха такой мощный, что даже подкидывает, и, вопреки привычкам, вместо громкого дыхания - стон, настолько блядский, что даже Тим затихает. Кончаю как битым стеклом, и больно, и в то же время душа от тела отделяется, и ощущения становятся далекими от бытовых - нереально просто...       - Почему мне больше не снятся сны? - замотавшись в штору и оттолкнув ногой гардину подальше, снизу вверх наблюдаю, как голый Тим варит нам кофе в три ночи в полной темноте. Дотянувшись до него, скольжу пальцами по бедру к ягодицам, пока меня не отпихивают коленом.       - Я забрал их себе, - легко пожимает плечами, а вместо невысказанного - его ощущения мне на плечи мертвым грузом ложатся.       Могу ли я оставаться в стороне, зная, что он подыхает в одного совсем рядом, не справляясь со всей этой потусторонней хренью?..       - Верни! - не прошу - требую, выкидывая окурок в открытое окно, сквозняк под жопу пробрался, холодно, приходится встать. - Я серьезно, - в ответ на его упрямый взгляд.       - Денис, я сам.       - Кофе сварить, мозг мне вытрахать - это да, это ты сам, а остальное или будем решать вместе, или разбежались. Какой твой выбор?       - Разбежались, - и рожа такая пасмурная, что вот-вот заревет.       - А если вмазать и переспросить?       - Ден, я не дам тебе во всем этом тонуть.       - Я неплохо плаваю.       - Это не так просто, как может показаться. Не просто сны. Не просто увидеть и забыть. Оно будет с тобой всегда. Знамение. Знак, который либо ты растолковываешь правильно... - Я само упрямство. - Они за мной десятками ходят, понимаешь? Те, кому помочь не смог или не захотел. Духи, призраки. Я в туалет боюсь ночью один идти. Я забыл, когда высыпался. Хочешь этого?       - Я хочу тебе помочь. И помогу. Тим, - встав за его спиной, утыкаюсь носом в темный затылок, вдыхая мягкий аромат, - не перекрашивайся больше, тебе не идет темный.       - Я седой, лейтенант. Весь. Люди оборачиваются.       - Не плевать?       - Плевать, - кивает, откидывая голову мне на плечо, расслабляясь. - Думал, тебе будет стыдно.       - Не будет, - целую его в висок, покрепче сжимая хватку. - И я не шутил. Верни их мне.       - Ты же как губка, ты не можешь фильтровать, ты забираешь все! И тонешь во всем этом дерьме. Однажды ты просто не проснешься!       - Значит, тебе придется быть переводчиком и рассказывать, как с этим справляться.       - Это на всю жизнь.       - Я надеюсь...

***

      Время не просто тянется, оно растягивается, как расплавленный сахар, застывает на воздухе, как все та же жидкость, горчит вместо сладости, и становится невыносимым постепенно. Если бы не Тимофей. Если бы не он, я бы, наверно, в какой-то момент просто выключился, перестал существовать.       Дерзкий, своенравный, нахальный мальчишка!       С разбега вторгся в мою жизнь прямым ударом под дых, и до сих пор отдышаться не могу, легкие не разворачиваются, и когда совсем дышать становится в тягость - он мой кислород. Встрянет под руку, достанет до тошноты и битья рук о стены своим вездесущим "Лейтенант, ты в порядке?".       В каком, на хуй, порядке?..       Я кошмары видел каждый день, пока пацаны ко мне не пришли, а когда я во сне за ними пошел, мне же и наваляли. Артем так орал на меня, я его голос даже "там" как живой слышал и еще никогда так его не боялся. А потом отпустило. Как панцирь раскололи, и вместо затхлости и прелости, окутывающей долгое время, прохлада.       Тимофей через скандалы/забастовки/я сказал!/ну пожалуйста, мне надо - выбил себе место местного участкового. Мне ничего не оставалось, кроме как сунуться к двоюродному дядьке в ЧОП на сутки-трое, чтобы в законные выходные скакать с этим беспредельщиком по оврагам и подвалам в поисках очередной будущей жертвы. И находили. Не всегда живой. Чаще с опозданием. Тима потом ломало долго. Болезненно. Но когда все же удавалось в найденыше узнать черты живого существа из моих видений (да, я все-таки вернул их себе полностью, Тимоха перестал видеть даже призраков, они прильнули ко мне, в мой личный Ад), он делал все, чтобы помочь. Я гордился им, гордился и переживал как никогда, не представляя, во что нам выльется очередное "Денис, ну давай съездим, а? Мы только посмотрим".       - Что на этот раз? - выползает на кухню не в духе, опять проснувшись один. Подтягивает повыше рукава темной водолазки от пижамы, чешет нос ребром ладони и сонно щурится. Такой домашний. Родной.       - Много чего, - пожимаю плечами, тушу окурок, пока он не забрал его у меня, он же бросает. Стараюсь делать все плавно, но руки дрожат, а пальцы вообще не слушаются. Улыбаюсь. Тим укоризненно качает головой, ворчит на смеси немецкого и латыни и под вымученное: "Эх, где мои семнадцать лет" - влезает ко мне на колени.       Тяжестью сразу размазывает по табуретке, а ноги немеют и мышцы начинает жечь.       - Рассказывай, - настаивает, обняв меня за плечи, я ему руки под одежду запускаю, не особо задумываясь - куда, исследую все еще теплое со сна тело. Легчает сразу. Значит, живой еще. Значит, придется говорить, а то он просто так не отстанет.       - Пригород, - он закатывает глаза, - севернее города километров на сорок. Часовня, - прикрыв глаза, вспоминаю картинки, монотонно пересказывая их, и кажется, не уходил из того места - также трясет от страха и холода, только теперь осознаю, что все не по-настоящему. - Сумерки. Холод сучий. Снег валит, - оба оборачиваемся к окну и встречаем без удивления пару первых замерзших слез зимы, пухом осыпавшихся на подоконник. - Трое. Подростки. Два ножевых, один огнестрел. С насилием.       - Место попробуем по ходу найти, - соскакивает с моих колен, забывает про кофе, быстро споласкивает рожу под краном, - дальше по обстоятельствам.       - Какое новшество.       - Не язви, лейтенант, не идет тебе, - мягко улыбается, а в глазах уже знакомые черти пляшут. - И поторопись, теперь темнеет быстро.       - А может, выходной? - почти скулю, с трудом отдирая пятую точку от сидячей поверхности.       Тимоха даже не оборачивается, гремит в комнате, матерится, когда не может найти табельное оружие, а я и сказать ему боюсь, что очнулся ночью и чуть его из его же пистолета не пристрелил, а потом сам чуть не застрелился, когда понял, что реальность с миром за чертой понимания путать стал.       Перед выходом, как ритуал, он целует меня. Так по-мальчишечьи, порывисто, с надрывом и писком, целует как в последний раз, прощаясь, потому что оба не знаем, на какого отморозка нарваться можем. Целует так, что дух захватывает, и я готов в этот момент простить ему все. Все, кроме растворившейся в крови самоуверенности, этого ядовитого самопожертвования, бессмертия, которое доведет его однажды до могилы. Поэтому и иду за ним шаг в шаг, прикрывая. Не смогу уже отпустить. И так терял много. И не потому что эгоист такой и хоть как-то счастье на вкус распробовал, а потому что заслуживает этот мальчишка большего, хоть и губит годы жизни борясь с криминалом.       А сейчас всего минуту просто стоим и целуемся, как влюбленные подростки. Пока не начали орать друг на друга, морды бить, грудью закрывать друг друга, а потом, когда попустит малеха, сидеть по разным комнатам с мыслью: "Только подойди, сука, зарою". Целуемся.