мята и вишня.

он стоит посреди ужасных разрушений и дышит. этот факт сам по себе странен, но и от какого-то мягкого облегчения в груди он отделаться просто не может. он стоит, смотрит вперед на руины и тяжело, глубоко дышит. будто поверить не может в то, что заслужил этот дар. будто боится, что ему на голову прямо сейчас наденут пакет и всё. больше воздуха ему не видать. такой способ убийства в портовой мафии непопулярен, но ведь и нельзя сказать, что его и не существует среди этих загнивших людей. рыжему хочется смеяться лишь от мысли, что он, вообще-то тоже давно уже покрылся, как минимум, плесенью. он стоит и дышит. его шатает в разные стороны, стоит ветру лишь немного `поработать`. и он ненавидит это в себе. ненавидит и то, что уже еле-еле держится и что в любой момент готов упасть на бок, стоит ветру чуть сильнее дунуть. он вообще не против, чтобы этот ветер его куда-нибудь унёс. лишь бы подальше отсюда и подальше от этих осколков, которые будто бы впиваются ему в тело. не убивая. но раня так сильно, так больно. но вместо этого он сгибается и кашляет. кашляет надрывно, что причиняет ему ещё больше боли. будто пытается все свои легкие выплюнуть. только у него это совершенно не получается. и он пытается не поддаваться этому. проводит руками по лицу, даже не замечает, как начинает вытирать слезы с щек и кровь с губ. как старается убрать этот насыщенный привкус мяты вместе с этой красной субстанцией. ржавчина и мята — ужасное сочетание. и чуя накахара даже не замечает, как по его щекам проводят огрубевшими руками. не замечает, как его глаза целуют так невесомо, так мягко. не замечает и того, как рядом его обволакивает этот самый запах мяты, который ему уже противен. который уже впитался ему под кожу. он вообще ничего не замечает. лишь накреняется в бок и падает в пустоту, даже не пытаясь найти опору. ... когда глаза начинает слепить из-за яркого света, чуя в буквальном смысле готов убиться, попытавшись при этом уничтожить грёбанное солнце, которое так не кстати решило сегодня его разбудить. это в принципе не очень приятно, особенно, когда пытаешься прийти в себя и собрать силы после использования порчи. накахара не любит эту способность, презирает её. не контролирует. и это, наверное, самое главное. ему умереть не страшно, а навредить всему миру — да. нет, умирать, конечно, тоже страшно, но не так `летально`, как если бы по его вине пострадали невинные люди. заценили каламбур, да. мафиози переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку и пропадает. запах мяты буквально поглощает его, проглатывает и кричит `тебе от меня не уйти`. чуя не против. мята — это что-то успокаивающее. мятный чай помогает собрать мысли в кучу и наконец собраться с силами. мята освежает и наталкивает на цель сегодняшнего дня. мята всегда была чем-то холодным и одновременно мягким, как и ебанный дазай осаму. и почему его подушка пропитана этим запахом? он не знает. и почему у него вообще шторки в комнате открыты? он этого тоже не знает. почему мята ассоциируется у него с этим человеком? он не знает и этого. хотя, возможно, уже догадывается. то, что он не в своей комнате помогает понять полуторная кровать. накахара всегда любил комфорт, у него в комнате стоит огромная двуспалка. почему окно вообще такое мелкое, да и шторки открыты, относится к тому же ответу. но последнее предположение просто в голове не укладывается, да и верится с трудом. чуя не хочет в это верить. он встает, аккуратно проходит через всю комнату и выходит из неё. квартира дазая ему знакома, но вопрос, почему он здесь, всё ещё не исчезает. не исчезает и чертова тревога где-то далеко внутри. и сейчас так хочется набухаться в хламину, чтобы просто забыться. он находит хозяина квартиры в гостиной. и спит он так мирно, так сладко, будто и не уткнувшись носом в спинку кресла. накахара мстительно усмехается, одеваясь в коридоре. в голове только и мыслей о том, как осаму будет хреново когда тот встанет и будет чувствовать боль в своей шее. он предпочитает промолчать и забыть о том, что берет чужой шарф и точно так же забыть о том, как утыкается в него лицом, лишь зайдя за порог собственной квартиры. ... дазай вообще не очень-то понимает, когда всё это началось. зато чуя из половины этих случаев и вовсе ничего не помнит. у последнего уже голова болит от насыщенного запаха мяты, который будто вечно маячит перед глазами, стоит только закрыть их. и он сам не понимает, каким таким хреном запах вообще может маячить перед глазами, но одновременно с этим и сделать ничего не может. мол, вот, он закрывает глаза и всё. вновь и вновь пропадает. дазай вообще не очень-то понимает, когда всё это началось. зато чуя в половину из этих раз и вовсе ничего не помнит. не помнит, как «просыпается» от своей порчи и во все глаза пялит на осаму, который целует его так по странному нежно. не помнит, как падает на колени и матерится на напарника [хотя мат больше похож на бубнёж, но с этим уже ничего не сделаешь]. осаму умеет восхищаться красотой и искать прекрасное в мелочах. и он даже не удивляется, когда замечает всю ту завораживающую притягательность в способности его напарника. он не боится говорить об этом. он вообще ничего не боится. ни чую, ни его способности, ни их противников. потому что он отлично знает, что ему доверяют. что сам чуя и его способность давно уже в его руках. а как можно бояться домашнего котёнка, даже если он поцарапает тебя раз-другой? ты будешь холить его, лелеять. в конечном итоге, любить. дазай не знает, когда это началось. он помнит, как в самый первый раз просто не выдержал ощущения пустоты где-то внутри, и, чтобы её хоть как-то заполнить... просто поцеловал чую. он помнит этот привкус вишни и помнит, как в его руках резко становилось расслабленным тело. ему так нравилось это ощущение спокойствия, которое появлялось в их жизни. осаму даже не знает, что приятнее было в тот момент: ощущение вишни на собственных губах или же то чувство полной доверенности. накахара всем своим видом говорит: «я твой». и от этого осознания по всему телу пробегают мурашки. и это так странно, так прекрасно – ощущать что-то подобное, что-то, что заставляет чуть ли не задыхаться от ощущений. и дазаю, если честно, плевать, когда другой мафиози отстраняется и материт его всем, на чём только мир стоит. осаму почему-то находит и это очаровательным. таким странным, таким типичным. у дазая осаму всегда было хорошо развито чувство прекрасного и он, в принципе, прекрасно понимал, что чуя накахара заслуживает отдельную часть на полке «поклонения лучшим богам». пусть никогда и не признает этого. — придурок. — ага, я знаю. это входит у них в привычку. дазаю уже давно стало мало обычных прикосновений к чужой коже и совершенно точно ему уже давно плевать на кровь. на вкус. ржавчиной отдаёт лишь совсем немного, зато каждый раз к нему возвращается вкус вишни. и это так странно, но приятно. он никогда не думал, что вкус у этих губ будет таким. теперь припоминается и чужая привычка курить лишь с мундштуком. и даже вспоминается, как же сексуально это выглядит. притягательно. вкусно. только поэтому эти губы не отдают резким привкусом табака, хотя и есть небольшой оттенок дыма? и это ведь становится словно наркотик. а чуя и сам не понимает, когда привык к этим прикосновениям. когда он вообще начал так лениво, так устало отвечать. сил нет от слова «вообще», но ведь стоять столбом всё равно неприятно. общее движение, общее воспоминание, общий вкус. он уже давно потерялся, растворился в этой темноте и ему уже плевать, что у этой темноты такой яркий привкус мяты и когда он стал зависимым от него. он вообще стал зависимым. от мяты, от чужих рук на талии и от этих всех ощущений, которые заполняют его до краёв. чуя накахара чувствует себя таким ничтожным и слабым, когда валится с ног прямо на дазая. чувствует этот отвратительный [успокаивающий, приятный, давно привычный, но никак не гадкий, кого ты обманываешь] запах мяты. утыкаться дазаю в грудь совсем неприятно. осаму щуплый и, кажется, у него под бинтами одни кости да кожа. хочется пошутить, что даже хватануть не за что, но... зачем вообще что-то хватать, что за странные мысли. и рыжеволосый всеми силами старается не терять самообладание. когда дазай остановил порчу таким образом впервые, чуя его ударил. ну как ударил. отстранился, сказал пару нелестных слов, замахнулся и упал... бы. если бы не всё тот же дазай осаму, который так вовремя подхватывает его и будто специально притягивает к себе поближе, чтобы чувствовать лёгкие удары под рёбра и это «ебанный придурок» сказанное прямо в грудь. а потом подхватить и унести к себе домой. когда дазай уже в четвертый раз целует его, останавливая порчу он уже готов к шаблонным действиям накахары. вот парень отстраняется, уже выглядит не таким шокированным, но удивление на лице всё ещё присутствует. дазай ждёт оскорбительных слов и замаха, после которого его рыжий монстр падает прямо в его объятья. шатен уже даже руки разводит в стороны, будто так и говорит, мол, давай, я жду тебя, твой нос прямо у моей груди. только вот чуя падает на колени не в силах больше держаться на ногах. он матерится, ругается и говорит всё, что только можно. а потом пропадает: склоняется на бок, наваливаясь на осаму и говорит, что ему плевать на темноту. темнота уже давно его поглотила. они теряются в темноте и пропадают. только для чуи этой темнотой является сам дазай. пусть рыжий этого совершенно не понимает, не помнит, не знает, даже не догадывается о том, что тёплый воздух у его собственного уха — не холодное дыхание смерти, а всего лишь согревающие слова утешения. чую целуют в лоб, укутывают в плащ и несут куда подальше. говорят о том, что с ним будет всё в порядке, что он должен отдохнуть. что, в конечном итоге, он справится. ... — хэй, давай-ка снова разгромим этот мир. а потом я приму тебя в свои объятья. — захлопнись, ты меня раздражаешь. они никогда об этом не говорят. накахара убегает из дазаевского дома лишь проснувшись, а сам хозяин дома лишь улыбается себе под нос, видя, как его напарник суетится. это происходит каждый раз. и каждый раз они забывают об этом. пусть будто и не было ничего. пусть будто и не они вовсе целовались на руинах. пусть будто и не они искали спасения друг в друге. пусть будто и не они действительно спасались. пусть будто эти поцелуи для них никогда не являлись чем-то, что помогало дышать и наконец-то вновь почувствовать, что они живы. им, отчасти, стыдно. дазаю за свою несдержанность, а чуе просто потому что это осаму. рыжему не нравится одна мысль, что сначала он доверяет этому человеку свою жизнь, свой разум и просто всего себя. а потом решается доверить и сердце. он себя ненавидит за тот факт, что чужой шарф всё ещё находится в его комнате под подушкой и так сильно пахнет мятой. он ненавидит себя и за то, что покупает чай именно с мятной добавкой и честно говорит себе, что этот запах и вкус... успокаивает. и ничего не напоминает. они не разговаривают об этом, потому что каждому по-своему стыдно и кажется, что сейчас не время для разговоров. что сейчас в принципе не время. а потом всё повторяется вновь и вновь. их совместная работа — разрушающая. они партнёры, они знают все движения друг друга, но уже давно поняли, что не стоит лезть друг другу в голову. будет лишь хуже. там у обоих черти водятся. а если встретятся, то обязательно устроят вечеринку. и это ни коим образом нельзя допустить. они не пьют вместе, не общаются, если это не нужно по работе. между ними — лишь те моменты после «порчи» и утра, которые они не разделяют. стараются в них потеряться и сбегают друг от друга. только поэтому до чуи не сразу доходит, что дазая рядом больше и нет. что не слышно этих тупых подколов про его рост и рядом нет запаха мяты. из-за последнего у него резко начинается ломка. покупка мятных пряников, мятной зубной пасты или мятной жвачки совсем не помогает. ему так хочется какого-то спокойствия, что одновременно с этим, он совершенно не понимает, где его искать. доходит до того, что тратит деньги и покупает сигареты с привкусом мяты. чтобы потеряться. забыться. успокоиться. без этого мятного запаха ему просто тяжело. ... вечером он зарывается лицом в чужой шарф и долго, глубоко вдыхает уже начинающий выветриваться запах мяты. он не использует порчу, так, пользуется лишь для вида. лишь той её частью, которую сам он может обуздать. без этого чертового дазая осаму, чтоб его этот самый черт и забрал. чуя накахара ненавидит это в себе. ненавидит, что ему не хватает этих успокаивающих объятий и того странного, отчаянного поцелуя. всех тех поцелуев. ему так плохо без всех этих провалов и недоговорок. ему плохо и от того, что он так много не сказал. плохо лишь от мысли, что он делал всё неправильно. столько моментов у него было. у него было столько возможностей и рассветов. а он не смог использовать хотя бы одного. для самого себя. для того, чтобы хоть на пару минут побыть эгоистом и не бояться проблем, которые ты получаешь в итоге. просто побыть немножечко счастливым. хотя бы притвориться, потому что с дазаем быть счастливым просто невозможно. — ты мог хотя бы предупредить. — мы всего лишь напарники, почему я должен перед тобой отчитываться? — всего лишь? у горла будто нож приставлен и дышать так тяжело и больно. любое слово казалось чем-то странным и неприятным. чуя накахара никогда не плачет. он лишь берёт очередную бутылку вина, открывает её и осушает чуть ли не залпом. ему нормально. ему хорошо. только в такие моменты он чувствует себя хоть немножечко «живым». чуя накахара любит вишнёвую жвачку и в привычках имеет курение сигарет лишь с мундштуком. чуя накахара терпеть не может запах мяты и то, что он резко становится от него зависимым. он напивается в барах вновь и вновь, ему нормально. особенно если выходной. а даже если нет, то на его телефоне всегда стоит будильник, заведённый на семь тридцать утра и играющий какую-то очень громкую музыку. такую, что даже мёртвого разбудит. так что, проблема будет, только если он посеет телефон, а его он стережёт как зеницу ока. это уже тоже входит в привычку. ровно как и то странное чувство умиротворения, когда после алкоголя он вновь и вновь проваливается в бездну. это ему что-то напоминает, помогает отвлечься и вновь и вновь привыкать. будто он никогда и не терял чего-то важного и нужного ему сейчас. чуя накахара просто ненавидит себя за то, что однажды, вынырнув из этой темноты, он не сдерживает слёз. рыдает в чужое плечо, уткнувшись кому-то в шею. чуя накахара никогда не плачет. обычно просто запивает всё вином и забывает о проблемах. но лишь почувствовав этот насыщенный запах мяты он просто не понимает, как может отказаться от этих привычек.