Абонент временно недоступен

POV Саске Я не заметил, как оказался в своей комнате, закидывая школьную сумку в самый дальний угол моей давней обители. Несмотря на то, что комната до краев была наполнена сводившим меня с ума запахом старых нотных сборников и гробовой, изрядно поднадоевшей тишиной, я все же её любил. Такая привычная, небольшая, уютная, в мягких постельных тонах. Закрыв на ключ дверь, ведущую в мою комнату, достаю из кармана черных джинс старую, чуть потертую Nokia. Сколько ей уже? Года 3-4? Не столь важно. Взглянув на яркий дисплей, с удивлением для себя отмечаю, что на мой Богом забытый номер телефона поступило 9 звонков и 3 сообщения, на которые я благополучно забил. Сев на стул, тихо покоящийся за огромным роялем, я просматривал содержание сообщений, которое невольно заставляло меня улыбаться. Все три послания принадлежали красноречивому перу Наруто, писавшему всякую чушь, что в принципе в его духе. Сообщение 1: «Учиха, ты куда свалил? С кем я буду мучиться на уроках?» Сообщение 2: «Боже мой?! Ты молчишь? Может, ты изнасиловал привлекательного парня, скромно гуляющего в парке?» и сообщение 3: «Если ты все же решился на физическое насилие над невинным человеком, значит, ты уже в тюрьме! Тебе там нравится?». Ну, что я могу сказать? Во-первых, из всего класса количеством 25 человек я был в прекрасных отношениях с четырьмя ребятами. Одним из них являлся Наруто, сумасшествию которого можно было только позавидовать. В свою очередь, этот парень любил в своей жизни лишь три вещи: рамен, гитару (которую он в тайне называл женским именем) и барабанщиков, на которых можно было часами смотреть с заднего ракурса. Будучи одаренным гитаристом и человеком, над словарным запасом которого мы дружно восхищались всей компанией, он был отличным другом и надежной опорой в делах сердечных. Сасори, собственно, которому принадлежали все 9 звонков, был чистейшей воды математиком, яростно ненавидящим логическое решение задач, что само по себе странно. В частых, подолгу продолжающихся беседах он внимательно слушал, после чего высказывал свое мнение, к которому грех было не прислушаться. Как правило, обратная реакция на советы Акасуны влекла за собой плачевные последствия. Одним из моих лучших друзей так же является Сай, пожалуй, наиболее достойный и прекрасный художник из всех, кого я когда-либо встречал. Однажды, находясь у него в гостях, я открыл шкаф, из которого посыпалось множество различных листов, на которых изображались рисунки всевозможных видов. Тем вечером я узнал от парня, что главной его страстью является сам процесс написания картин: он обожал полное уединение и специфический запах красок. Его мягкая, чуть наивная натура не могла не способствовать возникновению симпатии по отношению к её владельцу. Отличительной чертой его характера, которую я упорно отказывался понимать, было умение прощать даже самые гнусные и подлые поступки. Единственной девушкой в нашей компании была Сакура - наимилейшее создание всей старшей параллели. Тихая, доверчивая, верившая в чистую непорочную любовь она не могла не нравиться. Но, несмотря на природную скромность, ей не было равных на льду. Часто пропадая на всевозможных соревнованиях, она неизменно побеждала, возмущенно бурча в том случае, если кто-то все же находил смелость открыто с ней соперничать. Честно говоря, я завидовал ей, ведь в отличие от меня она имела веру в людей и в то, что все же кто-то может подарить тебе счастье, не требуя ничего взамен. Во-вторых, столь компрометирующее содержание сообщений моего одноклассника было связано с тем, что я гей, причем не скрывающий этого не капли. Сакура лишь задорно смеялась, слыша пошлые подколки и шуточки в кругу нашей компании, её это не смущало нисколько. Видимо, привыкла за все это время. Знаете, ведь совсем недавно я все же смирился с мыслью о том, что единственный любимый человек меня бросил, не сказав ни слова. На протяжении всех этих лет я отчаянно пытался понять, что я сделал не так. Быть может, в силу своей неопытности, я не находил ответа на мучавший меня вопрос. Стерев пыль с крышки лакированного рояля, пытаюсь вспомнить, когда в последний раз я касался клавиш полюбившегося мне инструмента…Год назад или два. В памяти всплывают картины прошлого, вызывающие тягучую, обжигающую боль в груди. Открыв крышку массивного красавца, располагаю пальцы в аккорде ля минор, играя ровными, едва слышимыми четвертями. Воспоминания обрушиваются на меня с новой силой: в первую же ночь после твоего уезда моя комната была переполнена детским плачем и тихим шепотом, постепенно переходящим в душераздирающий крик, в отголосках которого я непрестанно звал тебя. Спустя несколько месяцев, комната начала превращаться в мой персональный склеп, усыпанный клочьями пожелтевших разорванных сборников и в стены, которого впитывалась едкая ненависть с примесью тошнотворного вкуса горечи и отчаяния. На ощупь набирая выученный номер телефона, принадлежавший тебе, я слышал лишь одно: "Абонент временно недоступен.". Ровный женский голос, повторяющий одно и то же на протяжении долгих пяти лет стал моим личным диссонансом, безжалостно резавшим слух. Изо дня в день слушая одно и то же, я слишком поздно понял смысл этих слов. Нет, он говорил не о том, что абонент занят или у него выключен телефон; он презрительно кричал о том, что абонент плевать на Вас хотел и Вы ему нахуй не нужны. Это я усвоил на всю жизнь… Руки безошибочно блуждают по клавишам, собирая гармоничные звуки в целостную мелодию. Ты помнишь? Да, это она - Ариетта, принадлежавшая Скултэ. После того, как ты покинул меня, я ни разу не заканчивал пьесу как положено, в мажоре. Последние такты неизменно заканчивались в устойчивом, бессменном миноре. Ведь больше некому было сказать, что менять текст произведения по-своему желанию есть непростительная ошибка. Закрыв глаза, сдерживаю рвущиеся на свободу воспоминания и горячие слезы. Не могу. Интуитивно делаю крещендо, не щадя не разыгранных пальцев, выстраиваю октаву, вжимая клавиши как можно глубже. С каждой новой слезой, текущей по моей щеке, звук становится неестественно и излишне громким. Плевать. Не выдерживаю, небрежно захлопнув крышку рояля с громким ударом, падаю на пол. Уткнувшись лицом в пушистый ковер темного цвета, чувствую, как к горлу подпирает крик, желающий вырваться наружу. Нет желания сопротивляться. Прижимая замерзшие, дрожащие ладони к лицу, я кричу из последних сил, мысленно проклиная тебя каждой клеточкой измученной, неупокоенной души. Будучи чуть повзрослевшем, я мечтал о смерти. Для меня это способ закончить все разом. Но разве я, простой смертный, достоин её снисходительности? Я смутно помню, как много прошло времени с того момента, как я наглотался таблеток в ванной. Я был уверен в своем желании закрыть глаза в последний раз, но капризная Смерть лишь брезгливо отдернула от меня худощавую, бледную руку, не желая забирать с собой. Я что, и ей противен? Из раздумий меня вывел удар в дверь и до боли знакомый голос, являющийся мне в ночных кошмарах. Брат? Сквозь пелену боли и обиды твой настойчивый крик доходит до меня, вырывая в жалкую реальность, которую я предпочел бы не видеть. Утирая слезы, поднимаюсь с пола, собирая последние силы, направляюсь к двери. Поворот ключа в замочной скважине. И я вновь вижу тебя, ничуть не изменился за прошедшие годы, лишь возмужал и твой неизменный взгляд приобрел несвойственные тона холода и отчужденности. Не хочу тебя видеть. - Ненавижу… - шепчу одними губами, поднимая на тебя больные заплаканные глаза. Расплываюсь в безумной улыбке, заливаясь истерическим смехом с немым намеком на сумасшествие. В голове отчетливо бьется лишь одно желание: ударить, смахнув маску безразличия, бесившую меня на данный момент больше всего. Замах. Удар. И твое лицо передернуло от пощечины. Стараясь как можно быстрее закрыть дверь, я отхожу на приличное расстояние от тебя. Но, видимо, в планы капризного Случая это не входило. Одним движение руки ты прижимаешь меня к своей груди, намертво заключив в объятья. Уткнувшись носом в белую рубашку, пропитанную твоим личным запахом и ароматом неизменного парфюма со сладкими нотками цитруса, я понимаю лишь одно: я готов простить тебе все…. POV Итачи С каждой прожитой секундой настроение опускалось все ниже, стремясь как можно быстрее преодолеть отметку «минимум». Вылетая из бухгалтерии по окончанию рабочего дня, надеваю черный плащ, для большей комфортности приподнимая ворот. Утренний инцидент начисто отбил способность здраво мыслить. Вся ситуация несказанно злила меня, вопрос лишь в одном: на кого я злился? На Саске? Нет. Не имело ни малейшего смысла винить в подобном поведении брата. «Удачно» я попал на самый рассвет юношеского максимализма, который неопровержимо занял львиную долю подросткового характера. Злился я скорее на собственную беспечность и не благоразумность. Хотя, о какой благоразумности может идти речь? В конце концов, я из Учих, а в нашем роду адекватность отсутствовала вовсе. Чисто интуитивно я четко осознавал лишь то, что должен найти тебя. Обшарив карманы, пальцы находят необходимую пачку сигарет. Чувство надежды что, быть может, последняя доза «успокоительного» все же имеется в золотисто-бежевой коробке, притупляло желание прыгнуть под колеса проезжающей машины. Закурив, я все так же мчался вдоль прохожих, не обращающих на меня никакого внимания, лишь изредка кидавших на меня косые, колкие взгляды. Выбросив недокуренные остатки сигареты, я не заметил, как оказался на пороге родительского дома. Ничего не изменилось.… Все те же мамины любимые цветы, латинское название которых было дано выговорить ей одной, неизменно росли под окнами дома, скрашивая скудные краски осени. Вся архитектура постройки пафосно показывала зажиточность хозяев. Да, в нескромности отцу все же стоит отдать должное. Сколько себя помню, Фугаку упивался выставлением на показ безграничных возможностей и немалых счетов в банке, но, несмотря на это, знал толк в непрощающем оплошности бизнесе. Запасной ключ так же, как и много лет назад, покоился под цветочным горошком, скромно расположившемся на белом подоконнике. Открыв дверь, я вновь погряз в прошлом, вспоминая его, словно вчерашний день. По всей видимости, отец был на работе, а мать у очередной подруги, любящей обсуждать мыльные сериалы и журналы со схемами для вышивания. Разувшись и повесив тонкий шарф с плащом на вешалку, я прямиком направился на второй этаж. Нахлынувшее несколькими минутами ранее чувство дежа-вю категорически отказывалось меня покидать. Как можно тише я расположился напротив двери, ведущей в комнату брата, прислушиваясь к происходящему за ней. Память щедро вырисовывала поблекшие со временем картины детства: вот ты, совсем еще маленький, бегаешь по дому, шлепая босыми ножками, радостно выкрикиваешь название выученных интервалов. Спустя несколько дней после этого я убаюкивал тебя во время грозы, пытаясь унять испуганное биение мальчишеского сердца,…Услышав звучание давно расстроенного рояля, узнаю знакомые аккорды медленно растворяющиеся в миноре, вызывая неумолимую дрожь в руках. В омуте памяти отзываются моменты нашего последнего объятия, которое, быть может, я вряд ли забуду. Мое внимание все больше привлекала музыка, звучавшая под клавишами рояля. Доиграв глухую октаву, ты просто остановился, небрежно снимая руки с клавиатуры, задевая пюпитр. Это было более чем странно, ибо раньше подобного ты себе не позволял никогда. Резкий хлопок крышки инструмента окончательно вывел меня из равновесия, заставляя откровенно нервничать. Тишину, намертво впитавшуюся в стены этого дома, вдребезги разбил душераздирающий крик, раздавшийся из твоей комнаты. Это стало последней каплей, вынудившей меня ломиться в проклятую дверь, которая, ко всему прочему, была заперта на ключ. Захлебываясь в собственных криках и дергая ручку что было мочи, я попросту намеревался выбить злополучную преграду, отделявшую меня от того, кто, не переставая, занимал все мои мысли на протяжении последних лет. В один момент дверь передо мной послушно открылась, впуская меня в помещение. Лишь ты стоял у самого порога с взглядом, прожигающим меня насквозь и лицом, черты которого презрительно уродовала злоба и обида. По щекам струились чуть высохшие мокрые дорожки, а ободок длинных влажных ресниц обрамлял покрасневшие глаза. Боже, малыш, что я с тобой сделал… -Ненавижу… - это, пожалуй, было единственное, что волновало меня на данный момент, принося нестерпимую, адскую боль в груди. Сердце пропустило резкий, возможно, последний удар. Я из последних сил надеялся на то, что слух сыграл со мной злую шутку, но опровержением всех моих надежд стал едкий непрекращающийся шепот, звучащий громче с каждой секундой в моей памяти. До меня смутно доносился твой истеричный смех, едва я мог распознать открытое сумасшествие в твоем взгляде. Щеку резко обожгло ударом ладони…Что ж, ты имеешь полное право, но вот закрывать передо мной дверь не смей. Одним движением хватаю тебя за запястье, рывком притягивая к себе. Обняв тебя за талию, зарываюсь носом в макушку, все так же, как и пять лет назад, пахнущую медом и молочным шоколадом.