Тайна обитателей западной башни

      — Аргх, бесит, бесит, бесит!!! — златокудрая девица молотила руками и ногами по водной глади небольшой лесной речушки, выплёскивая всю свою злость и негодование. Здесь можно. Здесь никто не увидит, не осудит. Эмоции для таких, как она, были под запретом. Но это не значит, что такие, как она, их не испытывали…       — Почему я должна это делать?! — от громкого вскрика, разнёсшегося эхом над водной гладью, с дерева на противоположном берегу вспорхнула потревоженная птица. День закончился, да и вечер шёл к концу. На западе разлились пурпурная и лиловая краски, они плавно переходили в фиолетовый цвет неба, готового отдать власть над собой звёздной ночи. Закат был ярким, резко выделялись на его фоне жирные облака-тучи, наползающие с севера. Погода портилась. Эта осень и без того дала много тепла и сухости. Пора бы уступить место дождям и студёным ветрам.       Илифия стояла по колено в воде, босая, в одной лишь белоснежной тунике, собраной на талии шнуром-поясом. Конечно, смертная форма чувствовала и холод воды, и пробирающий до мурашек и стука зубов ветер, невесомо шекочущий ткань туники и пряди золотистых волос. Но она не могла заболеть. Как и умереть по собственному желанию. В общем-то, по этой причине Илифия и злилась: её жизнь ей не принадлежала. Нельзя чувствовать, нельзя проявлять эмоции, действовать можно и нужно лишь рационально, логично, продуманно… Но, разве это возможно, когда внутри всё кипит и разрывается? Когда глупые решения тех, кто по непонятной причине вершит их судьбы, встают поперёк горла?       — Толку-то от этого бессмертия, если вечность — сплошная мука и угождение неизвестному…       Илифия вышла из воды и опустилась на мокрую траву на берегу. Несмотря на то, что уже наступила осень, растительность у лесной реки была яркой и по-летнему сочной. Смертная форма была удобна, хоть и непривычна. Илифия не сразу смогла держать равновесия без крыльев, которые имелись у её «божественной» формы. Впервые она попала в мир своего друга ненарочно, лишь вследствие глупого недоразумения. Элохим был лучшим из них. И молодая Создательница миров хотела только глянуть одним глазком на то, как её более успешный собрат создаёт свой мир. Но случайно попала в него, наделав своим появлением много шума среди местных обитателей. С тех пор здесь зародилась религия. Вообще, у Создателей считается плохим тоном посещать свои миры и вмешиваться в их функционирование без лишней надобности. Верхом мастерства Создателя считалось сотворить такой мир, который мог бы функционировать автономно и абсолютно гармонично.       Однако у Илифии не очень-то это получалось. Она куда более удачно управляла временем, легко взаимодействуя с данной формой существования материи. Но она была далеко не самой худшей из юных Создателей миров… Так её супруг, Алагор, был куда хуже и в практике созидания миров и галактик, и в обращении со временем. Не будь наследников Создателей столь мало, Илифия полагала, Алагора и вовсе бы не допустили к ремеслу миросоздания. Кроме его крайне неумелых и неудачных попыток создания миров, населённых разумными существами, Алагор отличался крайне постыдными для Создателей чертами: горячностью, завистливостью и… хитростью. Последнее способствовало тому, что Учителя не замечали «неправильных» поведенческих моделей этого существа. Элохим относился к их проявлению равнодушно, Илифия поначалу тоже. До тех пор, пока её не призвали на Совет. Старейшины решили, что она должна стать спутницей Алагора… Их жизненные показатели совпадали лучше всего, что гарантировало появление здорового потомства. Для малочисленной расы Создателей это было крайне важно.       Сказать, что Илифия была против такого союза, — ничего не сказать. Тогда-то она и высказала всё про «неправильное» поведение Алагора, пытаясь дать понять Старейшинам, что это существо не должно давать потомство. Иначе оно может унаследовать «неправильные» черты поведения своего родителя. Но Старейшины лишь равнодушно смотрели сквозь неё, будто бы не видя и не слыша пламенных речей юной богини. Они всё решили. И решения своего менять не намерены.       Илифия испытывала бурную смесь негативных чувств: досады, ярости и слепой злобы, на Совет и заветы Создателей — свода неприложных правил, по которому они вели своё существование. Она не хотела и не могла мириться с решением Старейшин. Как не могла и пойти против, с самого момента рождения в неё непрерывно вкладывали основы «правильного» для Создателей поведения. И она была «правильной», пока вдруг всё внутри не взбунтовалось от одной только мысли, что придётся разделить время, ложе и будущее потомство с Алагором…       Оттого-то юная богиня и сбежала в мир, созданный её единственным другом. Элохим не то, чтобы был за или против. Обычно он не занимал никакую позицию, совершенно равнодушно относясь ко всему вокруг. И на периодические посещения Илифией его миров смотрел всё с тем же равнодушием. Чем и пользовалась юная богиня. Благо, небольшой объём духовных сил позволял ей делать это, превращаясь лишь в две-три смертные формы. В то время как тому же Элохиму, чтобы спуститься в свой мир, необходимо было создать столько смертных форм, что они могли бы заселить средних размеров поселение. В этот раз Илифия создала три формы, одна из которых в данный момент оглашала криком отчаяния берег лесной реки, а две других — почтенный старец-отшельник и пожилая травница — вели свою, отдельную жизнь в мире смертных. Все формы были связаны друг с другом и, в то же время, связи не имели, существуя каждая сама по себе.       Илифия обняла руками плечи в попытке согреться. Она уже и забыла, насколько чувствительна к температурам смертная форма. Вскоре тело бессмертной Создательницы миров начало предательски содрогаться от крупной дрожи, а зубы выстукивали друг о друга ритм морозного осеннего вечера. Можно было бы вернуться, покинуть мир Элохима и без всяких задержек вступить в союз с Алагором. Да и нужно было это сделать. Но Илифия не торопилась. Хотелось хоть на немного отсрочить это…       — Ну, эдак ты совсем околеешь! — неожиданно раздавшийся из прибрежных зарослей голос заставил Илифию испуганно подскочить. Секунда, и камыш раздвинулся, являя миру загорелое лицо смертного. — На вот, накинь-ка. А то губы уже посинели.       Смертный протянул Илифии что-то меховое. Присмотревшись получше, она поняла, что это некий предмет верхней одежды, созданный их шкур животных. Создательница уже немного успела изучить этот мир Элохима, потому знала его примерную судьбу. В том числе, и судьбу населяющих его существ. Так, в данный период времени его населяли разрозненные племена людей, которые меж тем уже имели свою культуру, религию и освоили простые ремёсла. Знала богиня и то, что ожидает этот мир… как с течением времени всё будет меняться с гибелью одной цивилизации и появлением иной.       — Да бери же, морозец в ночь обещается быть, худо тебе придётся, — Илифия всё так же молча рассматривала молодого смертного, протягивающего ей одежду из шкур. Она не стремилась контактировать с обитателями этого мира, хоть они и были ей интересны. Но интерес этот был сродни тому, как наблюдает учёный ум за ходом занимательного эксперимента. И совсем не стремится наладить контакт с его составляющими.       — Да что же ты, блаженная что ли? — смертный вышел из зарослей уже полностью, непривычно возвышаясь над Илифией. — Или немая? Да нет, кричала громко, всех уток мне распугала.       Медового цвета глаза с детским любопытством и непосредственностью рассматривали фигуру странной гостьи. Эрк нечасто встречал кого-то на своих землях. В пору ранней юности он довольно агрессивно и жестоко разгонял чужаков со своей территории. А иначе было нельзя, иначе — не выжить. Многих калечил, возможно, смертельно. Потому-то со временем его земли и стали обходить стороной, а сам он смог прочно здесь укрепиться. Места эти были хороши и для охоты, и для рыбалки. Была здесь и земля для земледелия, и древесина для стройки и отапливания хижины в холода. И молодой охотник жил вполне спокойно, иногда обменивая у соседей шкуры на нужные ему предметы быта и утварь. Иногда в гости к Эрку приходила его бабушка, которая к тому же являлась жрицей. Она настаивала, чтобы тот уже задумывался о создании пары и о потомстве. Но молодой человек, несмотря на то, сколь жесток и беспощаден он мог быть к чужакам, оставался натурой довольно легкомысленной, непосредственной, и пока ещё не растерял черты, присущие зелёной юности. Да, это не вязалось с его грозным, суровым внешним видом, но в душе Эрк оставался наполовину ребёнком.       Появление на берегу реки незнакомки его удивило. Эрк как раз вышел на вечерней зорьке подстрелить пару-другую уток, пока те окончательно не улетели на зимовку в далёкие земли. Но странные всплески, а затем и громкие крики, распугали всю дичь в округе. Эрк был разозлён и хотел во чтобы то ни стало проучить незваного гостя. Каково же было его удивление, когда на берегу реки он увидел… девицу. Она сжалась в комок, очевидно, пытаясь согреться. Да куда там! Как не жмись, а в такой одежде сейчас только помирать. Эрк сжалился. Он не чувствовал угрозы от незваной гостьи, очевидно, она не претендовала на его земли. И что-то странное, незнакомое и непривычное подталкивало Эрка помочь… Видеть, как незнакомка трясётся и зябко ёжится, ему было очень неприятно. Но отчего-то, когда молодой охотник решил показаться и предложить свою помощь, девица принимать её не спешила. Она тяжёлым, странным взглядом осматривала Эрка. От этого взгляда по телу молодого мужчины пробегала странная дрожь — то ли страха, то ли ещё чего-то непонятного…       — И правда, блаженная? Эх, ладно, помогу, чем смогу, а там бабушке передам. Вот так, — Эрк накинул меховую жилетку, которую ранее, пока ещё не показался на глаза этой странной девице, снял с собственного плеча.       Илифия сразу ощутила тепло нагретой шкуры и запах, исходящий от жилетки: дым костра, хвоя и ещё что-то, что-то странное, едва заметное, но крайне приятное для обоняния смертной оболочки. Она всё так же молчала, не зная, как вести себя с этим здоровяком. Этот молодой охотник, хоть и не проявлял открытой враждебности, пугал своими габаритами. Он был почти на две головы выше, так что Илифии приходилось поднимать вверх голову, чтобы встретиться со взглядом медовых глаз. Пожелай такой бугай свернуть ей шею, это, конечно, не обернётся смертью. Но вот боль она всё равно прочувствует во всей её красе, а этого юной богине совсем не хотелось.       — А теперь потопали. Сумерки сгущаются, скоро ничего не увидим. Пойдём, пойдём, я очаг разведу, согреешься, поешь.       Есть Илифии действительно хотелось, со временем она привыкла к этой странной особенности своей смертной оболочки. Для Создателей это не было свойственно — насыщать своё тело путём поглощения чего-либо внутрь. Они поддерживали функционирование организма путём поглощения энергии, которая пронизывала пространство вокруг, и потому была в лёгкой доступности. Однако, когда Илифия впервые попробовала еду смертных, ей… понравилось! Потому как к насыщению приятным бонусом шёл вкус пищи, воспринимаемый телом смертных. Это было действительно приятно! Илифия тогда даже позавидовала смертным, ведь в своей истинной форме она такого никогда не испытывала.       Меж тем Эрк осторожно протянул руку и охватил тонкую, ледяную ладонь незнакомки. Он робко потянул её за собой, давая понять, что хочет вести. Молодой охотник диву давался, каким образом и откуда на его земли попала блаженая дева?! Обычно они жили со жрецами и жрицами, как проводники и глашатаи божественной истины. Блаженных не обижали — это считалось большим грехом. Наоборот, их всегда старались угостить чем-нибудь и порадовать. Это было, пожалуй, то немногое чистое и светлое, что встречалось в их бытности. Имели место и кровавые жертвоприношения, и жестокие сражения за территорию, и каннибализм у племён менее развитых, полудиких.       Илифия сделала шаг, потом второй. Смертный вёл её за собой по узкой тропе через камыш. Ей бы испугаться, оттолкнуть и убежать, но почему-то юная богиня не боялась. Да, она была настрожена, но не боялась. Этот здоровяк странным образом своим низким, глубоким голосом и лучащимися светом глазами, цвета мёда, внушал в неё спокойствие, умиротворение и уверенность, что всё будет хорошо…       Они прошли через высокие заросли камыша, иногда Илифия больно натыкалась босыми ногами на обломки прошлогодних сухих стеблей, оттого недовольно шипела. Эрк, погоужённый в свои думы, не сразу заметил этот звук.       — Что такое? Я слишком больно сдавил твою руку? — он не ожидал получить от блаженной ответа, просто спросил по привычке.       Каково же было его удивление, когда незнакомка ответила:       — Кажется, я проткнула кожу на ноге.       — О, так ты всё же говоришь… — Эрк сразу как-то смутился, на лице сама по себе расплылась глупая улыбка. — Давай-ка, я тебя понесу? А то нам ещё через перелесок идти, там много острых веток и сучьев. Ещё, чего доброго, насквозь проткнёшь.       Илифия заколебалась: с одной стороны, не хотелось испытывать боль и дискомфорт от раны, а с другой — подпускать к себе так близко этого здоровяка было страшновато…       Но в итоге страх перед возможными травмами, которые повлекут за собой столь нелюбимую Илифией боль, пересилил сомнения, и она молча кивнула, разрешая взять себя на руки. Смертный сделал это очень деликатно, не касаясь лишний раз её тела, перехватил под колени и спину и понёс, будто эта оболочка Илифии не имела веса вовсе. Юной богине было очень странно и непривычно ощущать кого-то столь близко к себе, казалось даже, что в данный момент она зависима от этого смертного. Хотя ощущение это и было ложным. Вскоре они уже стояли на пороге хижины смертного. Только тогда этот здоровяк опустил Илифию на землю.       Хижина Эрка была простой, но тёплой. Стены из крепко сбитых брёвен, пол устлан выделанными шкурами, очаг в центре — сердце дома — в котором Эрк быстро развёл огонь, костёр мягко потрескивал, отдавая тепло, которого Илифия так жаждала в своей смертной форме. Огонь словно пел ей песню, простую и древнюю, мелодию земли, неба и человека.       — Присаживайся, — Эрк указал на низкое ложе, покрытое мехами. — Сейчас что-нибудь приготовлю. Птицы не подстрелил, но есть вяленое мясо и коренья.       Илифия, не привыкшая к тесноте помещений, осторожно опустилась на край ложа. Она продолжала изучать своего спутника, как изучают новый, неизвестный элемент мира. Эрк не боялся её, не боготворил, не преклонялся — он просто принимал её, как есть. Это было… необычно.       Он колдовал у очага, как жрец у святилища. Положил на камни обугленные куски мяса, сверху — пучок душистой травы. Запах мгновенно заполнил помещение, пробуждая в Илифии нечто похожее на предвкушение. И, что удивительно, она чувствовала голод. Телесный, чуждый ей ранее, но в этом была странная прелесть.       — Держи, — Эрк протянул ей грубо вырезанную деревянную тарелку. — Не жаркое, конечно, но с голоду не помрёшь.       Илифия взяла пищу, слегка поклонившись в знак благодарности. Она не знала, как принято среди смертных, но жест казался уместным. Откусив, она прикрыла глаза. Тепло, соль, дым и дикая энергия охотничьего мяса — всё это взорвалось у неё на языке. Сладость ощущений была поразительной. Еда, простая, грубая пища, оказалась для неё откровением.       — Ты из жриц? — спросил Эрк после паузы. — Или, может… кто-то ещё?       Она долго молчала, прежде чем произнести:       — Я… путешественница.       Это была не ложь, но и не правда. Её голос был тих, словно ветер, что скользит над вечерней травой. Эрк не стал расспрашивать дальше, но по глазам его было видно — он понял, что перед ним не обычная женщина.       После ужина Илифия вдруг почувствовала усталость. Настоящую, тяжёлую, давящую на веки и разум. Она никогда не спала. Создателям это не требовалось. Их сознание всегда было ясно, они существовали вне времени и ритмов плоти. Но сейчас… её тело требовало отдыха.       — Здесь мягче, — сказал Эрк и хлопнул по мехам в дальнем углу. — Спи. Я у дверей посижу, если боишься.       Она хотела возразить, но зевнула. Такой странный жест. Смертное тело жило своей жизнью. Она легла. Сначала напряжённо, не доверяя, сжавшись в клубок, как зверёк. Но тепло очага, запах дыма, тёплая еда и мягкость под спиной сделали своё. Илифия впервые за бесчисленные эпохи закрыла глаза… и провалилась. Сон был — как бездна. Или — как река. Она плыла в потоках чужого времени, которого никогда не знала. Видела лица людей, рождение, боль, веселье, любовь. Она слышала сердца, как звонкие колокольцы в тумане. Всё это прошло сквозь неё, оставляя только тепло. Когда утром она открыла глаза, в груди было странное ощущение: лёгкая тяжесть и… тоска.       — Хорошо спала? — спросил Эрк, раздувая угли. — Даже не ворочалась.       Илифия молча села. Её волосы сбились, туника смялась, но она не замечала ни того, ни другого. Она просто смотрела в огонь, будто пытаясь осознать, что с ней только что произошло.       — Дурное что-то снилось? — мягко спросил Эрк. Он сел рядом, бросил в огонь щепку. — У меня тоже бывает… Особенно когда много думаешь. Или когда ешь перед сном.       Она чуть улыбнулась уголком губ.       — Это был… странный сон, — сказала она наконец. — Я будто жила… чьими-то жизнями.       Эрк почесал щеку, задумался.       — У бабки моей такое бывало. Она говорила — то духи ходят в гости, смотрят, как ты живёшь. А иногда — просто память чужая цепляется. От земли, от крови. Мы же не одни тут.       Илифия посмотрела на смертного с неожиданным вниманием. Он был прост, но в его словах была своя правда — не логика, а глубинное знание, как у тех, кто чувствует мир, а не разгадывает его.       — Спать — хорошо, — добавил Эрк просто. — Особенно когда рядом тепло и крыша над головой. В такие дни жить хочется.       Илифия медленно кивнула, словно соглашаясь с этим смертным в первый раз.

***

      Холода пришли внезапно, с северным ветром, который выл по ночам, будто духи леса спорили между собой. Земля покрылась серебристым налётом, вода в ведре по утру застывала коркой, а дыхание людей стало видимым.       Илифия осталась.       Сначала — потому что некуда было идти. Потом — потому что не хотелось. Теперь — потому что уход казался невозможным.       Смертная оболочка, к которой она не привыкла, начала подчиняться ритму этого мира. Даже связь с двумя другими оболочками ослабла, давая лишь понять, что те пока что существуют. Илифия научилась укутываться в мех, шить грубыми нитками, рубить мелкие ветви. Иногда она забывала, кто она есть. Иногда — вспоминала, и тогда на глаза её накатывало что-то вроде страха. Но он быстро рассеивался. Стоило только взглянуть на Эрка. Он не задавал лишних вопросов. Не приставал с расспросами. Просто приносил воду, разводил огонь, отдавал ей свою лепёшку, когда видел, что она не наелась.       По ночам Илифия спала в дальнем углу хижины, укрывшись до носа мехами. Иногда ворочалась, иногда тихо вздыхала. И только тогда, когда думала, что он не слышит. «Зачем он мне нужен?» — спрашивала она себя. «Я же должна… я должна…» Но с каждым утром «должна» звучало тише. А «хочу» — всё громче.       Эрк наблюдал за ней украдкой. Сначала — с подозрением. Потом — с интересом. Сейчас — с каким-то странным, тихим трепетом. Ему нравилось, как она сидела, поджав ноги, когда слушала, как потрескивают поленья. Как забывалась, уставившись в огонь, будто разговаривала с ним. Она была странной. И он это чувствовал. Не из их мира. Не из его лесов. Не из его племени. Но — своей. Её шаг по дому становился привычным. Её голос, пусть редкий, был как тихая капля — не броский, но неизменно проникающий вглубь.       Однажды, когда дверь заело, и он с руганью пытался её подчинить, она подошла и, не говоря ни слова, подложила под петлю клочок ткани. Скрип исчез.       — Спасибо, — сказал он.       Она лишь кивнула. Но потом, чуть позже, он услышал, как она едва слышно хмыкнула. И это «хмыканье» он потом вспоминал весь день.

***

      Снег засыпал тропы. Илифия помогала расчищать подход к колодцу, заносила дрова. Иногда он возвращался из леса, а она уже топила воду и клала ему к очагу миску с горячей похлёбкой. Иногда — пересоленную, иногда — недоваренную. Но он ел. И говорил:       — Всё лучше, чем ничего. Я в детстве с землёй ел — и то живой остался.       Она не смеялась. Но в глазах у неё появлялся блеск — будто лёд начинал таять.       Эрк понимал: она могла уйти. В любой день. И с каждым прожитым рядом утром он всё острее чувствовал эту возможность. А потому берег её молчание, её присутствие, как последний огонёк в ночной тьме.

***

      Декабрь сменился январём. Дни были короткими, ночи — длинными. Они жили, как пара, не называя себя так. Двое в хижине, делящие еду, тишину и холод.       Однажды, во время снегопада, Эрк вернулся весь в инее, с добычей за плечами. Илифия бросилась к нему и с неожиданной поспешностью помогла снять шкуру с плеч. Он обернулся, удивлённый этой заботой. Она отпрянула, будто испугавшись самой себя.       — Руки у тебя леденющие, — пробормотала она и опустила взгляд.       Эрк не сказал ничего. Только сел, взял её ладонь, сжал в своей. И молчал. Рука дрожала, но не от холода. «Она боится», — понял он. «Боится себя. Боится быть рядом. Но остаётся».       Ночью она не спала. Лежала под мехами и слушала, как он дышит. Ровно, спокойно. Словно земля. Или океан. «Я могу уйти. Прямо сейчас. Пока он спит. Просто исчезнуть. Вернуться в безмирье, Стать супругой Алагора, продолжительницей рода, кем мне и предначертано быть». Но сердце билось слишком громко. Она положила руку на грудь — оно колотилось, как птица в клетке. «Нет. Ещё не сейчас».       Когда мороз стал совсем лютым, Эрк принёс из леса несколько лишних бревён. Он работал с утра до ночи, чтобы утеплить стены, забить щели, натянуть ещё один слой меха на потолок. Илифия наблюдала. И впервые взяла топор.       Эрк не остановил её. Лишь тихо сказал:       — Вот сюда бей. Только не по руке.       Она сбивала кору, как могла. Потом разожгла огонь, когда он вернулся с озера с сетями.       — Проголодался? — спросила уже привычно. Такие вопросы и разговоры ни о чём крепко вошли в их обиход.       Эрк кивнул, сел рядом.       — А ты? Не устала?       — Устала, — честно ответила она. — Но это… приятная усталость.       Он улыбнулся:       — Так и живём.

***

      Постепенно между ними не стало «ты» и «я». Было просто: «надо вынести», «снег набился», «утром в лес». Совместность вошла в их быт так незаметно, что никто не отследил момента, когда одиночество ушло. Однажды Илифия перебирала свои скромные вещи: тунику, в котрой появилась в этом мире; пару безделушек, подаренных Эрком: бусы из маленьких ракушек, браслет из какого-то камня бирюзового цвета и металлический гребень, который Эрк обменял на шкуры, чтобы Илифия могла расчёсывать волосы.       Эрк вошёл в хижину и увидел её сидящей у очага, уронившей в руки своё убранство.       — Ты собираешься? — спросил он просто.       Она не подняла глаз:       — Думаю.       Эрк прошёл вглубь хижины и сел рядом:       — Если уйдёшь — я не держу. Только… не исчезай молча. Скажи. Я провожу.       Она посмотрела на него, и в этот раз в её взгляде не было отстранённости.       — Я не ухожу. Пока нет.       Он ничего не сказал. Только сжал её плечо. Тихо. Уверенно.

***

      В одну из ночей, когда пурга завывала над крышей, они спали ближе, чем обычно. Илифия, проснувшись от очередного кошмара — зыбкого воспоминания о том, как стояла перед Старейшинами в попытке доказать свою правоту, — оказалась в тени его руки. Эрк повернулся во сне и притянул её ближе. Инстинктивно.       Она не отстранилась. А он не проснулся. И она осталась. Так и лежала, слушая его дыхание, прижавшись щекой к крепкому плечу. «Вот так живут смертные? Не всегда осознанно. Но по-настоящему…»

***

      Холода постепенно отступали. Сначала — неуверенно и неохотно, не желая сдавать позиций. Но с каждым днём дни становились длиннее, солнце задерживалось над верхушками деревьев, снег оттаивал у порога. Воздух наполнялся водой и запахом оттаивающей земли.       Илифия всё ещё жила в хижине Эрка. Сначала — как гостья. Потом — как спутница. Сейчас — как часть этого места. Она убиралась, варила, штопала, чинила. Он приносил воду, дрова, добычу. Между ними уже не было той неловкости, которая сопровождала первые месяцы совместного быта. Они привыкли друг к другу, как к ветру или к огню. Но под этой привычкой росло нечто большее…       Однажды вечером, когда снег уже почти сошёл, и только в тенях ещё лежали серые островки льда, Эрк задержался у реки. Он вернулся поздно, с промокшими ногами, вымокший до пояса. Илифия молча помогла ему снять отяжелевшую от воды одежду, развесила у очага. Потом подошла, укрыла мехом его плечи. Эрк сидел на полу, прислонясь к стене, глаза полузакрыты. От него пахло дымом, речной водой и чем-то ещё — чем-то родным.       — Тебе надо согреться, — тихо сказала она.       — Я уже согрелся, — ответил он, не открывая глаз.       Илифия села рядом. Они молчали, слушая, как потрескивает огонь в очаге. Потом Эрк осторожно повернулся, глядя прямо на неё. Долго. Спокойно.       — Можно? — спросил он. Односложный вопрос, состоящий всего из одного слова, таил в себе столь многое…       Илифия поняла, о чём её спрашивает Эрк. Между ними уже давно витало нечто такое напряжённо-горячее, чему рано или поздно нужно было найти выход. Она кивнула.       Прикосновение было сначала осторожным, как дуновение. Потом — настойчивее, увереннее. Рука Эрка скользила по её коже, лаская плечо, шею, зарывшись в волосы, его пальцы мягко массируют затылок. Илифия не отстранялась. Её дыхание сбилось, тело, чуждое подобным ощущениям, отзывалось на каждое движение. Хотелось прогнуться, подставляя себя под эти, пока ещё, невинные ласки.       Эрк видел, как она реагирует на его прикосновения. Это не могло не разжечь в нём пожар ещё сильнее. Сердце бешено билось за грудиной, отдаваясь в ушах, подобно ударам шамана в ритуальный бубен. Чресла полыхали, точно объятые пламенем.       — Эфи… — сокращение имени, которым Илифия попросила себя называть. Её имя оказалось слишком сложным в произношении для Эрка. Это короткое слово было последним, что кто бы то ни было из них произнёс в ту ночь. Потому что более разум не мог выдать что-то связное, тела их действовали инстинктивно, подталкиваемые всё разгорающейся страстью.        Это не было похоже на слияние божеств — лишённое плоти, духовное. Это было настоящее, живое, полное несовершенства и теплоты. В этом было больше истины, чем во всём, что Илифия когда-либо узнала о любви. Было немного больно, но несмотря на то, что она боялась боли, в этот раз всё отошло на второй план, стоило губам Эрка скользнуть по её шее за ухо. От этой ласки по смертному телу Илифии прошлась приятная волна наслаждения. Что помогло легче перенести дискомфорт от распирания и саднящей боли там, где их тела сейчас соединялись. Эрк покрывал лёгкими поцелуями лицо, шею, плечи и грудь той, что стала незаменимой частью его жизни. Частью его самого. Он двигался осторожно, боясь нанести вред, ускоряясь лишь тогда, когда Илифия сама толкалась ему навстречу. И даже когда пик наслаждения приближался, он не смог сорваться в бешеный, животный ритм, хотя ему очень того хотелось. Ибо страсть смешивалась с желанием обладать, сделать её своей, а самим стать полностью и целиком её…       После они лежали, сплетённые телами друг с другом, глядя на обтягутый шкурой потолок. Огонь догорал.       — Я думал, ты уйдёшь весной, — сказал Эрк.       Илифия молчала.

***

      Тепло пришло стремительно. С каждым днём земля просыпалась, птицы возвращались, в воздухе стоял запах влажных корней и пробивающейся молодой зелени. Илифия работала в огороде, помогала заделывать грядки, сшила себе новое платье. Она научилась смеяться громко, по-человечески. Научилась любить медленно, без отчаянья. И всё же однажды её утро началось не так, как обычно. От куска мяса, который она собиралась сварить, её вырвало. Затем — запах рыбы вызвал приступ тошноты. Тело стало тяжёлым, соски — чувствительными, голова — туманной.       Она долго сидела на крыльце, смотрела на мокрый мох под ногами. В голове было пусто. Но тело уже знало.       Беременна.       Сначала Илифия не поверила. Потом — не поняла, как такое возможно. Она была Создателем. Даже в смертной форме её тело не должно было зачать, если она не использовала намерение, волю, позволение. Но, видно, что-то изменилось. Или её воля уступила давно.       Илифия тронула низ живота. Под ладонью — тишина. Но внутри — жизнь. Её и его. Эрк подошёл позже, неся охапку веток. Увидел, как она сидит, бледная, с растерянным взглядом.       — Что случилось? — спросил он, бросив ветки.       Она посмотрела на него долго. А потом сказала:       — Я жду ребёнка.       Эрк не сразу осознал сказанное возлюбленной. Потом сел рядом. Молча.       — Ты уверена, Эфи?       Она кивнула. Он опустил голову, пряча счастливую улыбку. Затем поднял, глядя ей прямо в глаза:       — Ты останешься?       Юная богиня не ответила сразу. Но на этот раз в её взгляде было больше уверенности, чем когда-либо прежде.       — Да. Я останусь.       Так началась новая весна. Весна томительного ожидания, весна будущего. Илифия больше не думала о Старейшинах и безмирье. И даже имя Алагор звучало, как далёкий шум.       Она была здесь. С Эрком. И с тем, кто начинал расти внутри неё. И этого было достаточно.

***

      В тот день небо потемнело слишком рано. Весенние тучи закрыли солнце, ветер налетел с востока, как вестник чего-то чуждого и тревожного. Илифия почувствовала это сразу — дрожь в груди, стягивание воздуха, едва уловимый зов сквозь ткани пространства. Она вышла из хижины, оставив Эрка за работой у плотины. Сердце билось быстро, будто что-то внутри неё уже знало, кто приближается.       Он появился у старого дуба, где земля была ещё холодна от прошлогоднего снега. Высокий, без возраста, с чертами лица, будто высеченными из света. Элохим.       Илифия остановилась. Её губы дрогнули, но слов не было.       — Ты знала, что это произойдёт, — проговорил он, без упрёка, но с тяжестью.       Она кивнула. Словно ребёнок перед отцом.       — Старейшины ищут тебя. И уже не скрываются. Они будут забирать миры. Один за другим. Пока ты не вернёшься.       Илифия не знала, что ответить. Она молча отвернулась, глядя на лес, зелёный и тёплый, такой живой.       — Разве один ребёнок… одна любовь… стоит целого мира? — еле слышно прошелестел её голос.       Элохим подошёл ближе, но не коснулся. Его голос тоже стал тише:       — Для них — нет. Потомство Создателей важнее всего. Мы теряем себя, исчезаем. Ты — носитель будущего. А потому нужна нам там, в безмирье. В роли спутницы одного из Создателей, а не смертного, чьё время… слишком коротко.       Илифия закрыла глаза. Небо гремело, но дождя не было. Только тяжесть. Только выбор.       — Я не могу… — прошептала она.       — Ты должна, — мягко, но непреклонно ответил Элохим. — Ты можешь спасти этот мир. Но только, если уйдёшь. Сейчас. И предстанешь перед Старейшинами.

***

      Она вошла в хижину, как в последний раз. Тихо, будто каждый звук мог разрушить то, что между ними было. Эрк стоял у очага, рубашка приспущена, волосы взъерошены. Он обернулся, и сразу понял — что-то произошло:       — Эфи, ты бледна. Ты… плакала?       Илифия подошла к нему. Медленно. Взяла Эрка за руки.       —Ты должен знать, кто я.       Он нахмурился:       —Ты не из моего народа, я это давно понял. Но ты — моя. И это главное.       Юная богиня покачала головой. Слёзы не шли. Только жгло в горле.       — Я не человек. Я Создатель. Бессмертное, чуждое этому миру существо. Я… я не должна была любить. Но полюбила. Тебя.       Эрк молчал. Долго. Он что-то обдумывал, нахмурив лов и сведя вместе брови. Потом шагнул ближе и спросил тихо, будто боясь услышать ответ:       — Ты уйдёшь?       — Если не уйду — этот мир погибнет. Один за другим, они будут рушить то, что строил Элохим. Будут стирать цивилизации. Ища меня.       — Из-за меня?       Илифия отрицательно замотала головой, со временем она переняла этот жест смертных:       — Из-за меня. Я сбежала, скрылась, воспротивившись их воле. Но я слишком ценна как единственная возможность продолжить род Создателей. Да, мы считаемся бессмертными. Но со временем, став Старейшиной, каждый из нас может уйти, исчезнуть, стать частью бесконечного потока энергии. Потому появление потомства нам всё же необходимо…       Эрк смотрел на неё, молча слушая. И впервые его лицо стало неуловимо старше. Глубже.       — Ты вернёшься? — спросил он наконец.       — Да. Клянусь. Я вернусь. Если наше дитя родится и будет живым… я найду путь обратно.       Эрк сжал её руки слишком сильно:       — Я запомню тебя. И буду ждать. Сколько нужно. Хоть до последнего вздоха.       Они стояли так — как будто время остановилось. Как будто мир ещё можно было спасти тишиной. Потом она поцеловала его. Глубоко. Горько. Как прощание, и как обещание одновременно.       Когда она ушла, воздух в хижине будто опустел. Но в сердце Эрка что-то горело. Не отчаяние. Не ярость. А память. О ней. О той, что обещала вернуться.

***

      Безмирье встретило её тишиной. Не небом и не землёй — здесь не было ни того, ни другого. Только вневременная гладь, где Создатели витали мыслью, формой и намерением. Её возвращение не вызвало вопросов — только молчаливое присутствие. Старейшины, как и ожидалось, не стали наказывать. Она была носительницей новой жизни. Того, что могло изменить их род, спасти его от вымирания. Но цена была оговорена.       — Алагор — твоя судьба, — произнёс один из них, его голос раздавался не звуком, а трепетом в самой сути. — Ты станешь его супругой. После рождения дитя от смертного. Мы позволим ребёнку жить. Но ты останешься здесь. С нами.       Илифия смотрела в бесконечную даль безмирья и молчала. Потом кивнула:       — Только с одним условием: вы не тронете моего сына. Он будет свободен. Он — не вещь.       Старейшины не возразили. Рождение нового Создания важнее любых догм.

***

      Беременность проходила иначе, чем в мире смертных. Без боли, но с тягой — к запахам, к воспоминаниям, к голосу, который она не слышала, но который всё ещё звучал в её сердце. Эрк.       Когда дитя родилось, все увидели то, чего не ожидали: младенец с телом человека… и парой крыльев. С золотистым оперением, как у матери. Его назвали Лаэр.       С первыми шагами в нём проявилась и сила, и мягкость. Он был дитя двух миров. Сердце у него било ритм человеческий, а свет в глазах шёл от Создателей.       Илифия смотрела на сына и плакала. Хотя слёзы были так чужды этому месту.       — Я отведу тебя к твоему отцу. Ты должен знать, кто он.       Но Алагор явился прежде, чем Илифии было суждено осуществить своё желание. Он был зол. Зол, как солнце в зените, ослепительный, жестокий.       — Ты позволила этому смертному оставить в тебе след. Я приму тебя, как требует Совет, но только по закону. Без этих… сентиментальностей, — слова, точно едкий рассол подземной реки лились с его языка. Но им не суждено разъесть её, Илифия была абсолютно равнодушна к словам своего будущего супруга.       Она прижимала к себе сына, который с любопыством рассматривал множество глаз на чёрном лице Алагора.       — Сегодня я добился того, чтобы тебе запретили покидать безмирье до заключения нашего с тобой брака, — Алагор бросил это перед тем, как исчезнуть в клубящейся дымке. Встреча Илифии с возлюбленным и отцом её дитя откладывалось.

***

      Эрк прожил долгую жизнь. Один. После её ухода он больше не искал любви. Построил новую крышу, расширил хижину. Занимался землёй, обучал детей соседнего селения ловить рыбу и работе по дереву. Но сердце его всегда было повернуто к северу — туда, где однажды растаял след златоволосой девы. Он ждал.       Время обтёсывало его, как камень водой. Он стал сед, согбен, руки тряслись от дрожи, зрение помутнело. Но каждый день он выходил к реке и ждал. Просто сидел. Иногда шептал: «Я всё ещё здесь.»       И вот — весна. Последняя.       Он сидел на скамье, укутанный в шкуру, когда почувствовал: не ветер, не звук, а присутствие.       Она стояла у порога. Та самая — в белой тунике, с золотыми волосами. Рядом — юноша с крыльями. Высокий, ясный, прекрасный.       Эрк заплакал, не скрывая:       — Ты пришла, Эфи…       Она кивнула, подошла ближе, опустилась рядом, падая на колени и обхватив руками ноги своего любимого. Своего смертного.       — Это наш сын. Его зовут Лаэр.       Старик посмотрел на юношу. И в его глазах — бездна: его молодость, его любовь, его надежда.       — Ты… настоящий, — прошептал он и взял руку сына, робко подошедшего к родителям. После того, как минули десятилетия, а его Эфи всё ещё не появлялась, Эрк невольно начал думать: «А не придумалось ли ему это всё? Не привиделись ли в болезненной горячке те дни, что они провели вместе в этой хижине?» Но вот она вернулась, а вместе с ней — их сын. Красивый, статный, взявший лучшее от обоих родителей.       А потом Эрк снова взглянул на Илифию. Долго. С нежностью и усталостью. И проговорил скрипучим старческим голосом:       — Позволь мне увидеть тебя. По-настоящему. В последний раз.       Она побледнела. Тело замерло.       — Ты умрёшь. Тело смертного не выдержит такого...       — Я всё равно умираю. Но я хочу уйти, зная, кто ты есть. Не ту, что показываешь. А ту, что я полюбил за гранью слов.       Создательница колебалась. Потом встала. Шагнула назад. И преобразилась.       Крылья расправились, как сияние. Золотые глаза вспыхнули, свет пролился на хижину, как утро мира. Вокруг затрепетал воздух, будто каждый атом вспоминал своё предназначение.       Эрк взглянул — и улыбнулся.       — Ты — чудо, — со своей прежней непосредственностью проговорил он.       А после закрыл глаза. Тихо, как свеча в тишине. Его дыхание остановилось, но на лице осталась улыбка. Илифия опустилась на колени и держала его руку до последнего. Потом встала. Молча. Не плача. Она подарила ему то, что не дарят смертным. Истину. И прощание.

***

      Юноша стоял у отцовской могилы. Земля была тёплой, зелёной. Он касался её и чувствовал: здесь его место.       — Я не пойду с тобой, — сказал он матери. — Здесь мои корни. Здесь я — весь.       Илифия кивнула. Впервые — без боли. Её сын, в отличие от неё самой, был свободен. Он — начало нового народа.       Лаэр поднял голову. Ветер трепал его волосы, крылья складывались за спиной. — Я останусь с людьми. Ведь я тоже человек. Хоть и с крыльями.

***

      Илифия вернулась в безмирье. К Алагору. К долгу.       Но она больше не плакала. В сердце её жил тот, кто смотрел на неё без страха. Кто любил её до последнего вдоха. Кто принял её настоящую, несмотря ни на что.       А где-то в мире смертных поднимался в небо первый из крылатых. И его тень ложилась на траву, как новое обещание.