Анданте для скрипки с гитарой

У Пашки в душе все пело. Утро началось замечательно, они с Аликом немного потискались в постели перед тем, как встать, благо Алька очень вовремя свалила по каким-то своим девчачьим делам. Пашка надеялся, что она поехала на учебу, а не решила пошляться по ярмарке — тратить деньги на всякую ерунду сейчас не стоило, но это же Алька! Все ее доводы про праздник и маленькие сюрпризы для хорошего настроения он знал, но это означало лишь, что ему самому стоило озаботиться подарком для сестры. Что подарить Алику, он и так знал, заранее улыбаясь от предвкушения, как будет выбирать ему заколку для волос или шпильки со стразами. Серый день за окном казался удивительно приятным, холодный чай — божественным напитком, и вообще жизнь перестала напоминать унылый роман нобелевского лауреата, имя которого Пашка не вспомнил бы и под пытками. Он быстро зажевал бутерброд, пока Алекс ждал свистка закипавшего чайника, быстро чмокнул его куда-то под глаз, где уже не было бороды и, пообещав, что вернется как можно скорее, убежал. Глеба выписывали в двенадцать, и время уже поджимало. Пашка очень удачно добрался до больницы всего за сорок минут. Пробки, как по мановению волшебной палочки, рассосались, а может быть, сработали выделенные для автобусов полосы — Пашка не обратил внимания, уткнувшись в экран смартфона. В отделении он не менее удачно проскочил мимо старшей медсестры, цербера и просто противной тетки, и забежал в палату. — Привет! Глеб сидел на краю кровати, положив под больную ногу костыль. Рядом стоял мужик, одетый в очень приличный костюм. — А это мой друг Павел, о котором я вам говорил. — Здравствуйте, — осторожно сказал Пашка, не очень понимая, что здесь происходит и что это за тип. — Паш, ну ты знаешь, что в больничке скука смертная, — начал Глеб почти заискивающе, но глаз почему-то не поднимал. Пашка не понимал, к чему эти преамбулы, сам же приносил ему гавайскую гитару, и Глеб развлекал палату, да и все отделение, пожалуй, песнями под бренчание на четырех струнах. — Ну и вот, Александр Анатольевич был тут по делу и случайно услышал, как я пою одну из своих песен. — А Александр Анатольевич у нас кто? — поинтересовался Пашка, примерно уже представляя, куда дует ветер. — Мякинин, продюсер, — недружелюбно ответил за Глеба мужчина. — Поздравляю, — сказал Пашка. — Так это он тебя заберет? — Ты что! — заржал Глеб. — Ну то есть заберет, но несколько в другом смысле: мне сделали предложение, от которого невозможно отказаться, берут в новую группу солистом. — А что, в нынешних группах есть солисты? Я думал, исключительно хоровое пение. — Паш! Придержи язык, между прочим, Александр Анатольевич любезно согласился прослушать и тебя с Алькой! — Зачем? Мы же не поем. — Ну как зачем, это может стать фишкой группы — скрипачи сейчас в фаворе, а гитара классика. Короче, я договорился о прослушивании! Не благодари, вы же мои друзья. Пашка похлопал глазами, повернулся к продюсеру и понял, что сказать что-то кроме банального: «Э-э-э», — не сможет. Александр Анатольевич тоже, по всей видимости, был не в восторге от навязываемых ему и совершенно не нужных музыкантов — лицо у него было соответствующим. — Я очень занятой человек, но сегодня с семи до восьми вечера у меня как раз будет свободный час. Вот адрес, приходите и не опаздывайте, — он небрежно кинул на кровать Глеба белый прямоугольник визитки и, холодно кивнув на прощание, вышел, оставляя после себя нехорошую тишину. Пашка порадовался, что почти все кровати в шестиместной палате были свободны и только на крайней у окна спал, отвернувшись к стене, какой-то дедок. Устраивать разбор полетов здесь и сейчас он не стал — не время и не место. Можно и до дома потерпеть. Он глубоко вдохнул через нос и помог другу подняться, им еще предстоял долгий путь до стоянки такси, почему-то на территорию больницы посторонним машинам въезд был категорически запрещен. Пашка подозревал, что эта категоричность имела свою цену, но денег лишних и так не было, а Глеб уверял, что сможет доскакать на костылях эти несчастные сто метров. Слава богу, дорожки были хорошо почищены и не скользкие. Таксист попался человечный и помог возле Глебова дома довести бедолагу до подъезда — тут-то тротуар блестел ото льда, как полированный. Пока Глеб возился с замками, Пашка дотащил до двери квартиры мешки с пожитками. Едва дверь отворилась, их сразу обдало спертым воздухом — тем кислым запахом, который бывает только в квартирах сильно пьющих людей. — Может, все-таки к нам? — в который раз предложил Пашка. Глеб упрямо помотал головой: — Домой хочу. Не волнуйся, в комнате запрусь — нормально будет. — Я завтра все равно приду. — Хорошо. Спасибо тебе. — Глебушка, сынок, — в прихожую, едва переставляя ноги, вышла неопрятная женщина. — Как ты? — спросила она, чуть не плача. В воздухе отчетливо запахло перегаром. Пашка брезгливо поморщился. — Все хорошо, мама. — Может, тебе надо чего, так ты скажи. Я в магазин пулей метнусь. — Спасибо, мама, — устало сказал Глеб и, наконец, отпер свою комнату. Пашка с облегчением зашел внутрь, мысленно костеря на чем свет стоит старую алкашку, которой и смолоду было на сына плевать. Глеб был ему как брат, выросли, считай, рядом. Бабушка его тоже привечала и жалела… А он просто любил свою мать, какой бы никчемной она ни была. — Ты ей только денег не давай, — попросил Пашка перед уходом. — Не учи, — Глеб растянулся на кровати и, закинув руки за голову, смотрел в потолок. — Сам знаю. А ты не торчи тут со мной, езжай домой. Вам еще с Алькой на прослушивание ехать. — Не думаю, что что-то выйдет. Мы банально не готовы. — Глупо упускать шанс. — Какой шанс? — Пашка нервно поправил выцветшие ситцевые занавески. — Какой-какой, такой! Только попробуй его просрать, столько сил положил… Иди давай, и без победы не возвращайся! Пашка навис над лежащим на кровати Глебом, хотел устроить скандал, но передумал: друга было жаль. Такая жизнь, не позавидуешь. Вместо этого он пробурчал что-то невнятное. — Иди, Паш. Устал я что-то. — Глебушка, сынок, — в дверь поскреблись. — Мать! Если я через час пойду в сортир и там будет грязно, денег на магазин неделю не дам! За дверью наступила тишина. — У тебя есть деньги? — тихо спросил Пашка. — Нет, — Глеб слабо улыбнулся. — Но ведь и она сортир мыть не пойдет. Пашка пожал плечами: отношения с матерью у Глеба были странными, больными. Сколько сил было положено на то, чтобы вытянуть ее со дна, но она упорно возвращалась к исходному состоянию. Удалось дружков отвадить, и то радость. Пашка скомканно попрощался, пообещав забежать завтра с подробным докладом. По дороге домой он зашел в супермаркет — там на отдельной стойке продавали нехитрые девчоночьи радости — и выбрал заколку. Темно-бордовые сердечки без стразов и прочих излишеств смотрелись почти стильно. Прихватив еще и подарочный пакетик, Пашка пошел на кассу, отчаянно борясь с желанием присовокупить к подарку еще одну заколку с бубенчиками. Для бороды. Он пытался придумать, что сказать Альке и как ее вытащить на это самое прослушивание, и в то же время молился, чтобы она не согласилась — ничего, кроме позора, это мероприятие не сулило.