Храните любовь в кармане

Фотографии нет и месяца, но уголки у неё уже обтрёпаны, а места сгибов разбегаются белыми заломами-трещинками. Но Бетти она всё равно нравится просто до безумия, и сердце каждый раз не на месте от сияющих лиц, освещённых почти родными неоновыми вывесками. Счастье, навсегда отпечатанное отголоском прошлого на бумаге, греет озябшие пальцы поздними вечерами и толкает на то, чтобы верить в лучшее. Даже сейчас. Потому что Арчи, по-хозяйски закинувший руку на плечо довольной Веронике, улыбается как никогда солнечно; Кевин посередине — прямой, как стрела — мигает красными оттопыренными ушами и ямочками у губ; а сама Бетти, зажатая в самом уголке дивана вместе с Джагги, сияет просто невыносимо. И даже не слишком-то весёлый коронованный мальчик не портит общую картину своей истёртой курткой ничуть, потому что несмотря на нетронутые улыбкой губы глаза у него едва заметно смеются. А больше всего греет — до сих пор — его тёплая ладонь, украдкой зажимающая её пальцы под только что вымытой столешницей.

Hearts are never broken And times are forever frozen, still

Время замирает на этой фотографии, осторожным прямоугольником выглядывающей из потайного кармашка в личном дневнике. В кармашке с давних пор живёт всё самое сокровенное: письмо от подруги, что давно не учится в их городке; нелепый и забавный рисунок ребёнка-Арчи, в точности изображающий принцессу-Бетти; и большое, разукрашенное фломастерами сердечко от Полли на день Святого Валентина. Две чуть кривоватых дуги, смыкающихся предположительно там, где сжимаются две руки, красным контуром выталкивают Бетти и Джага прочь от остальных. Сердце, любовно выведенное ею поверх сомкнутых плеч, объединяет их рамкой и делает особенными. Время замирает на этой фотографии, и всегда-всегда напечатанная Купер будет сверкать такой же лучистой звёздочкой, и всегда-всегда у бумажного Джагхеда будет перехватывать дыхание от того, как доверчиво цепляются за его ладонь. Их собственные глянцевые сердца полыхают влюбленным пламенем, лукаво проблескивающим в позах и глазах, и — сильные и невыносимо прекрасные — храбро бросают вызов любой невзгоде.

When it gets hard, you know it can get hard sometimes, It is the only thing that makes us feel alive.

Теперь её сердце больше не целое. Теперь его душа вывернута наизнанку и выпотрошена так, что остаются одни кровавые ошмётки-лоскуты. Любовь, дымом чадящая внутри, горит едко и пахуче, так, что глаза жжёт от горечи и от слёз, и едва-едва можно разглядеть сквозь этот невыносимый смог робкий раскалённый проблеск. Но только она — всё ещё она — делает их по-настоящему живыми, даже когда оба они просыпаются порознь дождевом утром с головной болью, когда порознь ворчат на непогоду и дурное самочувствие. Когда дышат даже порознь, пусть и выходит с трудом, потому что наполнять кислородом лёгкие без другого — немыслимо. Их чувства ранят, выжигая алеющие секущие следы, как от раскалённого прута. Но по-другому и не бывает, потому что ощущать — что бы то ни было — никогда не может быть простым.

I swear it will get easier, remember that with every piece of ya, And it’s the only thing we take with us when we die

Бетти клянётся себе, что ей будет легче — непременно. Время лечит, не правда ли? Но исчезнет ли со временем не боль, а любовь? Можно ли вообще забыть счастье, что до сих полыхает где-то на истрёпанной фотографии? «Чувства не умирают», — с досадой осознаёт Джаг час спустя после того, как та же мысль озаряет её. — «Это то, что я заберу с собой в могилу». Осознание того, что до могилы ему такими темпами как рукой подать, веселит и вместе с тем заставляет передёрнуться от омерзения. Любовь может ранить, но по-другому и не бывает.

And if you hurt me, Well that’s ok baby only words bleed, Inside these pages you just hold me, And I won’t ever let you go.

Слова, слетевшие даже не с её губ — с губ Арчи — ранят, без сомнений, его так глубоко, что заплаканной Бетти даже и думать страшно об их смысле. Каждый раз, глядя на рыжеволосого друга, она таит в себе желание спросить: «Как всё прошло?», но давит его внутри безжалостно и остервенело. Потому что знает — расплачется, если только Эндрюс скажет хоть слово. На деле ему больно только на словах, в то время как на проклято-нежной фотографии пальцы их сплетаются всё так же крепко и чужое касание всё также будоражит кровь. В мыслях оживляя кусок бумаги, Джаг воображает, как девушка робко льнёт к нему всем своим гибким, невыносимо тёплым телом, и как он держит её в своих объятиях так, словно не хочет отпускать. Никогда.

When I’m away, I will remember how you kissed me, Under the lamppost back on 6th Street Hearing you whisper through the phone, Wait for me to come home.

Нельзя оборачиваться, и Джаг это знает, как никто другой. Но всё равно это делает: скользит торопливым взглядом по ночным охладевающим улицам, будто в надежде застать её где-то помимо дома в полуночный час, и смотрит на ненавистно-любимую фотографию так долго, что перед глазами — одни круги. Он оборачивается и помнит о поцелуе, когда Бетс впервые шагает навстречу сама, нежно прижимаясь к его губам и нашаривая в полутьме его ладонь. Он оборачивается и слышит её шёпот, когда долгими безлунными вечерами она никак не может провалиться в сон и всё говорит с ним на бесконечные философско-книжные темы. Мысль о том, заглядывается ли на ту же фотографию его Бетти, не даёт ему покоя и мутит что-то внутри. ** А потом они возвращаются. Он возвращается. Еле волоча ноги от усталости и со злостью прокручивая всевозможные исходы событий, Джагхед вваливается в трейлер привычно и измождёно и, только закрыв глаза, вспоминает о присутствии Бетс. Это остро и неприятно колет его в кадык, отчего он морщится и думает, что совсем не готов к тем объяснениям, что вот-вот предоставит ему девушка. Вместе с тем их разговор становится залогом чего-то нового и несомненно прекрасного. ** Бетти смотрит на него во все глаза и не знает, с чего начать. Джаг, хмуро обосновавшийся на диване, смотрит колюче, и его взгляд, впервые по-настоящему стальной, пугает её и выбивает из-под грудной клетки всю уверенность. — Ну так что? — сквозь зубы выдыхает он, закинув ногу на ногу. Девушка молит всех богов о том, чтобы не разрыдаться прямо сейчас, когда церемониться с ней явно никто не станет. — Если ты так и собираешься молчать, то я бы посоветовал тебе уйти. И ты отдохнёшь, и я. «О нет», — с ужасом думает Бетти. Тонкая грань, когда слёзы душат за горло и подбираются всё выше и выше, звенит и резонирует в ответ на грубость. Сердито приказывая себя не плакать, Купер мнётся с ноги на ногу и знает, что вот-вот умрёт от стыда или страха. Молчание такое затяжное и непривычное, что от него мурашки по позвоночнику бегут у обоих, только вот Джаг и бровью не поводит: за стремительно короткий отрезок времени он мало-мальски приспосабливается не показывать своих слабостей. К счастью, Бетти смотрит в пол и не видит, как сведена у него от напряжения челюсть, и как сожалеюще-виновато блестят глаза — Бетти слышит только голос, полный усталой злости и пренебрежения. — Это было ради тебя. Чтобы защитить, — наконец нехотя выдавливает она спустя издевательски-медлительную минуту. Предложения, сиротливо слетевшие с губ, выходят несправедливо короткими, обрубленными. Хромой полуправдой, не годной для того, чтобы преподносить её вот так. — И? Неловко обхватывая себя руками, спрятанными в рукава, она дрожит лихорадочно и быстрым жестом вытирает сухие колючки в глазах. С глупой надеждой мечтает, чтобы парень не увидел этого жеста — не выходит. Джагхед Джонс Третий, порывисто поднявшийся с места, кажется ей сумасшедше-высоким, хотя на деле они почти одного роста. А может, конечно, дело отнюдь не в циферках — в куртке, небрежно накинутой поверх подростково-острых плеч. В куртке, на спине которой зигзагом извивается ядовитая змея со сталью в глазах такой же, что и у Джага. Бетти зажимается от ужаса, и самой ей где-то глубоко внутри становится нелепо — как можно бояться столь очаровательного угрюмого паренька, до смешного влюблённого в бургеры и хорошее кино? И улыбается самой себе, как дурочке — можно, когда паренёк вдруг превращается не в безобидного ужа — в кобру. Миг, когда она пересиливает себя и поднимает мутные от набегающих слёз глаза, становится решительным. Она ждёт маски равнодушия, злости, обвинений — чего угодно, только не закоренелой, обречённой усталости. И вдруг оказывается, что змея перед ней никакая не ядовитая — просто измученный, глубоко несчастный ужик. — Джагги? — шепчет она тихо и с придыханием, будто боясь спугнуть чудной момент. Выходит так благоговейно и нелепо в целом, что уголок губ у него нахально и смешливо дёргается вверх, пускай и только на миг. Секунды хватает для того, чтобы увидеть в его взгляде печаль и понимание. Ещё половины — чтобы узнать в мужском придвинувшемся силуэте знакомого влюблённого мальчишку, хамящего только от того, что ему страшно. — Давай поговорим, — на выдохе роняет он, едва шевеля губами. Рука, замеревшая у её полыхающего лица, привычно перехватывает её дрожащие пальцы и тянет за собой. Послушно переставляя ноги, она с облегчением нащупывает ладонью диван и садится так резко, что острые пружины больно впиваются в бёдра. Из приоткрытого окна тянет вечерним холодом, и, ёжась от мурашек, пробегающих по позвонкам, Бетти неловко обнимает себя за плечи и, вся сжавшись, позволяет усесться Джагу совсем рядом. Зажимается она скорее не от холода — от осколков страха, крепко засевших в самом сердце. Полуобернувшись к ней навстречу, он соприкасается с ней подогнутыми под себя коленками, и оттого ей особенно неловко и странно. Хочется отодвинуться, очертить в воздухе невидимую, но острую линию. Бетс кажется почти ненормальной та скованность, что охватывает каждую клеточку тела, поэтому она, скрепя сердце, осознанно придвигается к парню ближе. Должно быть, Джаг замечает иней в её взгляде, исподволь брошенном на него, потому что в следующую секунду его оголённое запястье ложится совсем рядом от её ног, линиями на ладони вверх. Тонкие пальцы, наверняка уютно-тёплые, податливо раскрываются навстречу, но не шевелятся. Он смотрит на Купер чутко, с горьковатой толикой опасения и ждёт. Ждёт, когда она соберётся с мыслями или на худой конец вложит свою нетвёрдую ладошку в его. Но Бетти всё смотрит — робко, украдкой — покусывает губы и желает провалиться сквозь землю. Потом наконец глубоко вздыхает, чуть распрямляя плечи, и произносит коротко-пронзительное: — Чёрный Капюшон. Джаг сглатывает и молит всех богов, чтобы ему просто-напросто послышалось. Расширенными от страха зрачками он приклеивается к губам девушки и обмирает так, будто ждёт смертельного приговора. Выстрелы-слова пронзают разгорячённую, мягкую плоть с ещё большим мучительным сопротивлением, чем когда стреляет-говорит Арчи. — Он звонит мне уже несколько дней и каждый раз требует невозможного. А я… — уголки губ у Бетти уже солёные от слёз и подрагивают так трогательно, что к ним немедля хочется прижаться ртом. Всем телом, — я это выполняю, потому что страшно боюсь, что Чёрный Капюшон сделает что-то непоправимое. За окном больше не слышно шума ближайшей дороги. В трейлере больше не капает из плохо завинченного крана вода. Звуки умирают вместе с сердцем Джагхеда, которое колотится так невозможно-громко, что становится понятно: оно уже давно нереально, обращено в выдумку. Слизывая с губ кислотно-полынную горечь, ошарашенный и потерянный Змей вцепляется в подушку под рукой почти до боли, а в висках стучит страх-ненависть-сожаление. Полустон, срывающийся сам по себе, заставляет Бетти испуганно вскинуть голову и наткнуться на затуманенный взгляд. Джагхед порывается ей навстречу так резко, что она почти отскакивает, неуклюже столкнувшись лопатками с диванным валиком. В глазах его — суматошная, лихорадочно-болезненная беспомощность. — Бетти, — с хрипотцой молит он, сам не зная о чём, и тянет навстречу оледенелые пальцы. Ей хочется отвернуться, пусть и скорее в отместку за прежнюю грубость, но лицо у него такое подавленное и оторопелое, что девушка просто не смеет проявить жестокость. И она раскрывается ему навстречу: лёгкое движение ресниц на грани склеенных секунд шелестит ему облегчённое «да», и Джаг почти остервенело стискивает застывшее, тревожное тело в неосторожных, требовательных объятиях. Утомлённый вздох нежно щекочет его ключицы, и ему невыносимо хорошо от того, как доверчиво чужая голова падает на его острое плечо. Потребность быть рядом кипучим ядом выжигает в сердце кровоточащую, необъёмную дыру, а теперь она зарастает бурой коркой только от того, что Бетти позволяет гладить свои дрожащие открытые плечи и дышать нежной кожей. Упоённо и методично она наматывает на пальцы его чёрные вихры под шапкой и, вымученная и опустошённая, роняет Джагги на грудь щекотливо-мгновенные, мутные слёзы. Его тяжёлая ладонь на собственном плече кажется такой реальной и правильной, что тепло от неё кажется почти фантастическим. — Что он тебе сказал, Бетс? — его голос надломлено дрожит. Она неосторожно пожимает плечом — его губы, замеревшие у изгиба шеи, случайно ловят стайку родинок. Позволяя пробежаться под кожей мурашкам, Бетти облизывает пересохшие уголки губ и выдавливает: — Что я должна порвать все связи с Вероникой и… тобой. Иначе он сделает это вместо меня, своим способом. У Джагхеда внутри всё переворачивается так стремительно, что он вздрагивает и прижимается ещё ближе, не то боясь её исчезновения, не то сам опасаясь пропасть. Улыбка, несмело озаряющая бледное хорошенькое личико, похожа на рождественское чудо — до того она внезапна и искренна. Он, конечно, не видит её — слышит в вечерних сумерках и, отстраняясь, неосознанно дёргает губами в ответ. — Единственное, что удерживало меня от того, чтобы окончательно нырнуть в отчаяние, — голос Бетти нарастает с каждой секундой, а потом она неловко приподнимается, чтобы достать из заднего кармана порванных джинсов фото с белыми заломами-трещинками, — это ты. Сердце заходится так удивлённо и сладостно, что это почти больно. Разве может его холодное равнодушие стать для кого-то опорой? Но Бетти сегодня на несколько шагов вперёд — она знает ответы на все вопросы и больше ни в чём не сомневается. — Здесь. Поэтому смело тянет ему сложенный вчетверо лист, где напечатанные Джаг и Бетс украдкой скрепляют свои чувства стиснутыми под столешницей пальцами, будучи вытолкнутыми из остального мира трогательно-кривым сердечком. Их глянцевые сердца — сильные и невыносимо прекрасные — храбро бросают вызов любой невзгоде. Ощущая, как остро-мятный ком подкатывается к горлу, ощущая, как крепко подступающие слёзы застывают налётом в голове, Джонс Третий смеётся сквозь потаённые шмыги носом и, заведомо зная, что это за фотография, вытаскивает наружу идентичную, спрятанную в измятом джинсовом кармане. — Так что ты можешь хранить меня в кармане своих рваных джинсов, держа близко к себе, пока наши взгляды не встретятся. Ты никогда не будешь одинока… — напевает он себе под нос и первым, растапливая осколки айсбергов в глазах, подхватывает её одуряюще-тёплые губы своими. Бетти почти задыхается от нахлынувшего счастья и думает, что фотографии всё же стоит носить с собой, потому что только они смогут напомнить тебе о том, что такое любовь, когда мир вокруг рушится по кусочкам и важнейшие люди порастают изморозью равнодушия. Так что… храните, пожалуйста, любовь в карманах.