honey breath

Электрическая стрела вонзается в плечо, и Дирк понимает: все. Конец. Джентли покорно ждет удара током, способного в лучшем случае очень надолго вывести организм из строя, а в худшем... про худший думать как-то не хочется. Хотя кто он такой, чтобы надеяться на лучший случай, правда? Поэтому детектив ждет. Миллисекунды тянутся, превращаясь для него в тягучую вечность, которой ему все равно мало. Удара не следует. Тодд рядом сдавленно вскрикивает, содрогаясь от электрического разряда, и последнее, что чувствует Дирк перед тем, как теряет сознание, – противная боль в легких. Все остальное как в тумане. Он говорит какие-то слова, мысли в голове ужасно путаются, и даже цветы, кажется, решают пока не тревожить и без того обессиленного детектива. – Пусть тебя это не обнадеживает.       сиплый вдох. Ладони Тодда накрывают его собственные, только чтобы повернуть рукоятку машины.       из горла рвется надсадный кашель. А потом – темнота.

***

Джентли не знает, сколько времени провел в больнице, изредка просыпаясь, чтобы через пару минут снова провалиться в нереалистично, до боли в глазах яркие сны, которые впору было бы назвать галлюцинациями. Риггинс, собаки с человеческими головами, отрывки воспоминаний из детства, Тодд и цветы. Цветы просто повсюду, но никогда те, что на самом деле растут в его груди. Ромашки, розы, лилии – они все пахнут так, что в палате нечем дышать. Так кажется Джентли, пока он спит. Но когда он просыпается, становится понятно, что дело вовсе не в них. Дело в одуванчиках. Они такие же желтые как его любимая куртка, как иронично. Дирку бы нравились одуванчики, если бы не росли в его легких, оплетая корнями альвеолы, самодовольно отбирая у мужчины жизненные силы. Медленно убивая. Он помнит, когда все это началось с точностью до мгновения. Они с Тоддом тогда стояли у машины, грязные, уставшие, с гудящими от ночи в машине спинами, но до жути довольные собой. Теплое солнце густой карамелью путалось в волосах, совсем рядом шумела, перекатываясь по камням, мелкая речка, а в легких у детектива вдруг что-то кольнуло. К вечеру это превратилось в неприятное ощущение, сводящее Джентли с ума, потому что каждую минуту хотелось почесать себя изнутри, забраться пальцами прямо за ребра, выскрести инородное нечто из груди. А уже через пару дней Дирк откашлял первые лепестки. Поначалу всего несколько, совсем крошечных, таких, что даже не разобрать, какие именно цветы оккупировали его легкие. Но количество растений росло в геометрической прогрессии, и очень скоро детектив стыдливо прятал желтые головки одуванчиков. Он слышал про Ханахаки, но никогда не думал, что это может случиться с ним. Закон жизни: если избегаешь чего-то больше всего, оно настигнет тебя рано или поздно. Не сказать, чтобы детектив избегал любви, а если и избегал, то по крайней мере делал это неосознанно. Сложно задумываться о высоких чувствах, когда за тобой гонится альпака на коньках или разъяренные тени-людоеды. Так или иначе, карманы кожаных курток теперь были забиты засохшими, вялыми или совсем свежими цветками, которые Джентли незаметно выбрасывал в уличные мусорные баки. Конечно, в больнице заметили его болезнь. Еще бы, рентгеновские снимки были по большей части размытыми, и врачи долго не могли понять, что не так, пока молодая медсестра не рассмотрела в одном из пятен очертания лепестков. Конечно, Джентли предложили операцию, и он даже мог ее себе позволить, потому что Спринг заплатил за расследование своей смерти немалые деньги, но, во-первых, половина из них по праву принадлежала Тодду, а во-вторых… Дирк совсем не хотел потерять все чувства. Он не хотел отдавать им свою больную любовь…

***

Выписка из больницы. Время только-только перевалило за двенадцать, а Дирка уже выставили из больницы, оборвав его историю на полуслове. Спрятав пальцы в рукава серой ветровки, детектив осматривается. Яркий солнечный свет неприятно режет глаза, привыкшие к больничному освещению, а шум города бьет по ушам. – Ну… вот я снова здесь, – неуверенно произносит Дирк, потому что абсолютно не представляет, что делать дальше. – Где? Голос, до боли знакомый голос, раздается совсем рядом. Джентли даже думает, что ему показалось, потому что человек, которому этот голос принадлежит никак не может быть здесь. Он ненавидит Дирка. Поэтому детектив поворачивается на звук, ни на что особо не надеясь, но действительно видит Тодда. – Тодд, ты… пришел. Одуванчики в груди просыпаются, с удвоенной силой сдавливая несчастные легкие, отчего Дирк немного путается в словах. Когда Бротцман достает из рюкзака его куртку, дыхание перехватывает, потому что она желтая.       Он надеется, что не оставил в карманах изорванные цветы. – Почему ты пришел? – Я пришел, потому что я твой друг. Дирк всего на долю секунды жалеет о том, что отказался от операции. А потом срывается вслед за другом, потому что Фара хочет с нами встретиться. Наверное, она хочет сказать что-нибудь важное…

***

– Ну, в общем, мы… мы с Тоддом… решили сойтись, – девушка смущенно улыбается, ожидая реакции детектива. Тот открывает рот, чтобы сказать что-то, но тут же поджимает губы. А что тут скажешь? Спасибо, что мой мир рухнул в одно мгновение? А я не говорил вам, что скоро умру? Я люблю тебя, Тодд, чертов ты идиот. – Вау, рад за вас! – восклицает Джентли и выдавливает из себя свою самую счастливую улыбку, надеясь, что они не замечают, насколько она ненастоящая. – А теперь позвольте мне отойти на минутку. Всего на минутку. Дирк неловко встает со своего места и спешит в уборную, чтобы, согнувшись над унитазом, несколько минут откашливать содержимое своих легких. Нажав на кнопку смыва, Джентли устало прислоняется затылком к стене кабинки и наблюдает, как ярко-желтые лепестки исчезают в канализации. Горло саднит, на губах отчетливый привкус крови, кафель, на котором он сидит, ледяной, но ему все равно. Главное не там, главное не мешать их счастью, не видеть, как они держатся за руки. Рано или поздно ему придется выйти отсюда, но пока у него есть пара минут. А сколько времени ему осталось жить? Судя по всему – недолго. Дирк только сейчас осознает, действительно осознает, что скоро умрет. Он столько раз был на волоске от смерти, пока распутывал самые сложные свои дела, но каждый раз оставался в живых. Только для того, чтобы сдохнуть, задохнувшись ебаными одуванчиками.       Надо признать, что чувство юмора у Вселенной отменное. Дирк рыдает в туалетной кабинке придорожного кафе, запустив пальцы в волосы, пока виновник торжества мило улыбается своей девушке. Видимо, так просто надо.

***

Они подвозят Дирка до Риджли, намереваясь продолжить вечер вдвоем, и Фара тепло улыбается ему, пока он идет до входной двери. Когда ее улыбка стала для него ядовитой? "Может быть, когда она увела у тебя Тодда?" – ехидно подсказывает внутренний голос, но Джентли тут же обрывает его. Тодд ему не принадлежит. Они просто друзья, и все будет хорошо. Сейчас Дирк повернется и поймает на себе совсем слегка недовольный, но больше веселый взгляд голубых глаз. Дирк поворачивается. Тодд целует Фару, прижимая ее к капоту новенькой машины, пока она бесстыдно запускает руки под его рубашку. Только оглушающий кашель детектива заставляет их отлепиться друг от друга и одновременно посмотреть на друга. – Порядок, – сипло отзывается Джентли и преувеличенно радостно машет рукой. Во второй руке он сжимает рваные одуванчики. Фара пожимает плечами и садится за руль, заводя машину. Тодд еще несколько секунд смотрит на застывшего возле ступеней Дирка, и в глазах его читается легкая тревога, но тот улыбается, и улыбка выходит почти искренней. Джентли не должен заставлять Тодда волноваться. Не имеет права. Не заслужил. Только когда машина скрывается за поворотом, Дирк наконец позволяет себе не сдерживаться. Ослепительная боль заставляет его буквально согнуться пополам, а потом и вовсе упасть на колени, содрогаясь всем телом. Капельки крови на асфальте в свете уличного фонаря кажутся почти черными, а одуванчики – неестественно-яркими. Он кашляет, не переставая, уже минут пять. Любимая куртка испачкана кровью, дорога рядом усыпана цветами, смешанными с кровью и слюной. Детектив помогает себе пальцами, вытягивает из горла склизкие стебли, выскальзывающие, ломающиеся, листья, царапающие неба, и сами цветки, от которых удушливо пахнет медом. Еще через пару минут становится немного, совсем немного легче. Дирк обхватывает себя руками, размазывая кровь по предплечьям, в попытке хоть немного согреться, потому что ему холодно. Невыносимо холодно. Одуванчики такие солнечные, напоминающие о лете, но от этого еще хуже, потому что он знает – до лета ему не дожить. Вздрогнув от испуга, когда тяжелая рука вдруг ложится на его плечо, Джентли даже перестает задыхаться от кашля. – Проект Икар. Кажется, ты заигрался в любовь. Пора возвращаться домой. Дирк поднимает глаза и видит человека в знакомой черной форме. Ему действительно пора возвращаться.

***

Они делают ему операцию. Естественно, они делают ему операцию, потому что проект Икар – очень важный проект, один из немногих, что удалось вернуть в Черное Крыло обратно. Даже если им не хватает финансирования, они находят деньги, находят специалистов, а Дирк не сопротивляется. Только взгляд у него грустный-грустный. – Сестра Бротцмана или эта женщина… Флора? – Фара, - рефлекторно поправляет детектив, но Фридкин принимает его слова за ответ и только качает головой. – После операции станет лучше. Отлично, что мы вернули вас, проект Икар. Сразу после полного восстановления продолжим тестирование. Уходит. Врачи в белых халатах делают укол и… все. Дирк просыпается медленно, долго приходит в себя, сосредоточенно пытается сфокусировать взгляд на сером потолке своей комнаты. Надо отдать ему должное, через какое-то время очертания ламп и правда перестают расплываться. Дышится на удивление легко. Непривычное ощущение. Операция, видимо, прошла успешно, потому что, сколько Дирк не прислушивается к своим ощущениям, ничего инородного в его легких нет. Больше нет.       Это, наверное… хорошо? Дни в Черном Крыле проходят однообразно. Завтрак, тесты, тесты, бесконечные тесты, перерыв на обед, снова тесты, ужин, сон. Привычный механический голос оповещает обо всем, что Дирк должен сделать, и он делает. Он честно пытается угадать загаданное число или указать на человека, которого зовут Боб, но получается, мягко говоря, не очень. Зато здесь не надо волноваться ни о чем. Все стабильно, спокойно, тихо, мирно, как бы это… бесчувственно. С ним даже не разговаривают живые люди. Везде только механизмы, изредка – фотографии, но живые люди – никогда. Дирк абсолютно точно уверен, что его отсутствие эмоций связано именно с этим, что это не последствия операции. Постепенно Джентли начинает сомневаться, что вообще когда-то прошел через операцию. Ему кажется, что вся жизнь прошла в этих грязно-белых стенах, что Тодд – просто игра его воображения, детская сказка, которую он слышал когда-то в детстве. Поэтому, когда среди ночи в его комнату врываются Роуди-3, Дирк паникует и даже пытается отбиваться, но его без лишних церемоний тащат наружу. На плечи одного из четверки накинута грязная ярко-желтая куртка. Джентли равнодушно смотрит на пролетающий мимо размазанный мир из окна фургона, пока они несутся куда-то. Несложно догадаться, куда. Только когда пятна фонарей по краям дороги сменяются знакомыми домами, Дирк ощущает что-то, отдаленно напоминающее страх. Машина тормозит, и вандалы вопросительно смотрят на детектива, ожидая от него хоть каких-то действий. Наконец, не выдержав молчания, один из четверки распахивает дверцу и делает приглашающий жест рукой. – Ну, провожать не будем, – каркающим голосом произносит он. Мартин грубовато подталкивает Джентли к выходу. Как только его ноги касаются асфальта, ему на плечи приземляется куртка, а фургон, взревев, срывается с места. Кажется, Роуди даже не удосужились закрыть дверь. На дворе ночь, дует пронзительный ветер, фонарь перед крыльцом, заливающий улицу холодным светом, мигает. Кругом ни души, и Дирку становится не по себе. Он как будто попал в тот самый вечер. Возможно, он даже увидит раздавленные множеством ног лепестки, если подойдет ближе к ступеням. Нет, конечно, их тут нет. Джентли облегченно вздыхает, но не решается подняться, чтобы открыть входную дверь. Там ведь Тодд. Дирк поднимает глаза и видит свет в знакомых окнах. Ну, конечно, Роуди-3 предупредили Бротцмана, как же иначе. И прямо сейчас он ждет его там, наверху, надо всего лишь подняться по ступенькам, позвонить в дверной звонок и… А дальше что? По коже детектива пробегают мурашки, когда он думает о том, какой прием его ждет. Будет ли Тодд сердиться? Может, он не захочет его даже видеть. Все может быть, но только не – Боже, Дирк! – Тодд прижимает его к себе так сильно, насколько это вообще возможно. – Фара уже едет, она работает сегодня в ночную. Она будет так рада тебя видеть! Господи, даже не верится, что ты тут. Ты должен все мне рассказать. Бротцман отстраняется, заглядывая детективу в глаза, и Дирк вдруг понимает, что не объятия друга не дают ему дышать. Внутри, где-то за ребрами, наступает весна.

***

Сбежал, позорно сбежал. Дирк несется по темным улицам, не разбирая дороги. Он задыхается. От быстрого бега, от страха, от того, что у него в легких снова ебаные цветы. Зря он вернулся, зря, зря, зря. Джентли падает на землю, больно ударяясь коленями, но даже не замечая этого. Еще не поздно убежать, убежать совсем, забыть все, как страшный сон. Может быть, еще не слишком поздно, чтобы остановить цветение. Остаток ночи детектив проводит, вычитывая на старых кирпичных стенах обтрепанные объявления об аренде квартир. Убежать и забыть. Теперь это его цель, и нахуй Вселенную с ее дурацкими шутками.

***

На часах три часа ночи. Стук в дверь. Спустя две недели после всего, что Дирк так отчаянно пытается забыть. На пороге – Фара, в черной толстовке с капюшоном, накинутым на голову. Джентли испуганно замирает, заглядывая ей за спину, но коридор пуст, а значит, Тодда с ней нет. – Ч-что т-тебе нужно? – Дирк неуверенно переступает босыми ногами по холодному полу. – Фара? - Почему ты не отвечаешь на звонки? – без предисловий спрашивает девушка, и в ее голосе звенит угроза. – Ты хоть понимаешь, как мы волнуемся? Тодд весь извелся! От одного только упоминания его имени в груди щемит, а к горлу подступает кашель. – Извелся? Из-за меня? – удивленно спрашивает детектив. – Не из-за меня же! – огрызается Фара. – Ты почему телефон не берешь? Дирк смущенно косится за спину, где вот уже две недели на полу валяется разбитый вдребезги мобильный. – Дирк, я надеюсь, ты понимаешь, как ты нужен Тодду, – устало интересуется девушка и скидывает капюшон. – Я войду? Джентли отходит в сторону, но вдруг заходится в приступе кашля, прижав руки ко рту. Подняв глаза через минуту, он встречает взгляд Фары, с ужасом смотрящей на цветок в его руках. – Не говори Тодду, - только и может выдавить из себя он. – Фара, пожалуйста, не… – Боже, Дирк. Он должен знать. – голос девушки дрожит. – Прости, но я не могу не сказать ему. Она разворачивается, чтобы уйти и устремляется к лестнице. – Фара, пожалуйста! – отчаянно окликает ее Джентли. Блэк замирает на месте, качает головой, но все-таки поворачивается. – Не говори ему. Пока. Пожалуйста. Если он хоть что-нибудь для тебя значит, Фара, не говори. Ты же сама сказала, что он волнуется, хотя я не понимаю, почему, но дело не в этом, а в том, что он с ума сойдет, если узнает. В детективе на мгновение просыпается тот самый Дирк, и девушка прикусывает губу, чтобы не заплакать. – Ладно, – поколебавшись, кивает она головой. – Я пока не скажу ему, где ты, и что с тобой. Но мне кажется, ты должен ему рассказать. Рано или поздно он узнает, Дирк. Фара накидывает на голову капюшон и скрывается в полумраке коридора. Джентли оседает на пол, даже не потрудившись закрыть дверь. Руки слегка дрожат, и Дирк абсолютно не представляет, что ему делать дальше. Он не может сказать Тодду, не может. Остается только надеяться, что он умрет раньше.

***

Детектив замечает знакомую фигуру в толстовке издалека и круто разворачивается на месте, звякнув молочными бутылками в пакете. Как, как, КАК он его нашел? – Дирк? Джентли шумно вдыхает морозный воздух. Паника накрывает его с головой, в голове бьется одновременно минимум сотня мыслей. Он мысленно считает до десяти, натягивает приветливую и немного удивленную улыбку и наконец оборачивается, тут же встречаясь с пронзительным взглядом ярко-голубых глаз. Тодд смотрит на него. Непонимающе, грустно, обиженно. – Фара мне все рассказала. И в который раз внутри Дирка рушится целый мир. – Тодд, я правда хотел сказать тебе, но- – Зачем ты скрывался? – А. Ты об этом. – Джентли немного расслабляется и благодарит Вселенную за то, что догадался надеть не обтягивающую рубашку, а ветровку. – Это нужно для дела. Я расследую дело, да, и мне нужно было спрятаться, потому что все это определенно связано с деятельностью шпионов, которые, возможно, открыли портал в другое измерение, откуда- Детектив замолкает, потому что читает по глазам друга – тот не верит. Ни единому слову. – А теперь честно, Дирк, пожалуйста, – устало просит Тодд, – почему ты убежал тогда? Джентли не знает, что сказать. Как описать все это словами, как сказать о том, что он ему остались считаные недели? Вместо ответа Дирк, бросив продуктовые пакеты прямо на асфальт, поднимает голову друга за подбородок и целует, вкладывая в этот поцелуй все, о чем не смог рассказать. Тодд не отвечает на поцелуй и отталкивает его, тяжело дыша от возмущения. От возмущения ли? – Что ты творишь?! – кричит он, толкая детектива в грудь. – Ты, твою мать, больной что ли?! Бротцман, не дожидаясь ответа, срывается с места. – У меня вообще-то девушка есть! – кричит Тодд, обернувшись, и скрывается за углом дома. Дирк не чувствует ничего. Он рассеянно смотрит на белые потеки молока, бутылки с которым все-таки разбились, на асфальте. Дирк правда не чувствует совсем ничего. Он даже не кашляет.

***

Тодд застывает на пороге, удивленно обводя взглядом квартиру. Весь пол устлан ковром из одуванчиков, покрытых отвратительными бурыми пятнами. Посреди комнаты стоит Дирк, и, глядя на него, хочется кричать. На нем серая футболка и простые домашние штаны. Волосы цвета молочного шоколада растрепаны, под глазами залегли серовато-синие тени, скулы заострились настолько, что о них, кажется, можно порезать пальцы. И самое страшное – улыбка. Такая теплая, такая родная, но такая лишняя. Дирк просто стоит и улыбается, обхватив руками тощее тело, пока Бротцман в панике осознает, что тот отчаялся уже настолько, что даже не собирается убирать все эти цветы. Наконец Тодд просто подходит ближе и обнимает своего детектива, и Джентли тут же начинает кашлять. Друг терпеливо ждет, пока приступ пройдет, а потом смотрит в потухшие серо-зеленые глаза. – Прости меня. Я мудак, – говорит Тодд. – Ты мне не принадлежишь, – горько усмехается Джентли, спокойно выдерживая взгляд голубых глаз. – Все равно я скоро умру. То, как равнодушно он произносит эти слова, заставляет Тодда похолодеть. – Ты должен был сказать мне раньше, – качая головой, укоряет Бротцман. – Ты не смог бы мне помочь. В любом случае. Ты счастлив с Фарой. Это она тебе рассказала? Парень кивает. Какое-то время они проводят в молчании. – Знаешь, что я понял? – вдруг спрашивает Дирк. Тодд поднимает на него взгляд, полный надежды. – У Вселенной отвратительное чувство юмора. – Прости меня, Дирк. – Повторяет Бротцман. – Не виноват. – Джентли коротко пожимает плечами. – Присядем? Он кивает на диван, усыпанный засохшими цветами, и друзья садятся, не обращая внимания на шуршание лепестков. Дирк приваливается спиной к груди Тодда, а тот обнимает его руками, сплетая их пальцы на груди детектива поверх футболки. Они сидят в полной тишине, потому что слова уже ничего не исправят. Дирку, кажется, немного легче дышать, и почти не хочется кашлять. – Тодд? – тихо зовет Джентли спустя какое-то время. – Да? – Как ты думаешь, умирать больно? – Не знаю, – честно признается Бротцман. Говорить, что все будет хорошо уже не имеет смысла. Убеждать, что его ждет долгая и счастливая жизнь, слишком поздно. Потому что он умирает. – Не бойся, Дирк. Я буду рядом, обещаю. До последнего. – Почему? – шепотом спрашивает Джентли, слегка повернув голову. – Потому что я твой друг. Дирк улыбается. Ему, правда, почти не страшно умирать, разве что совсем чуть-чуть, но Тодд обещал, что останется с ним, и от этого немного легче. Детектив вдруг заходится кашлем, сгибается пополам, судорожно сжимая пальцы Бротцмана. Тот бессильно наблюдает, как друг корчится от боли, пронизывающей все его щуплое тело ослепительными вспышками. Дирк отстраняется, утыкается лицом в колени, заглушая всхлипы. В комнате пахнет кровью и медом. Тодду кажется, что проходит целая вечность, прежде чем мужчина выпрямляется, вытирая краем футболки кровь с подбородка. Когда он задирает ткань, Бротцман замечает на голой коже странные выступы и неосознанно прикасается к ним рукой. Дирк вздрагивает и резко одергивает футболку, но Тодд подцепляет ее край пальцами и тянет вверх. Детектив перехватывает его руки, испуганно качает головой. – Пожалуйста, Дирк. Не бойся. Джентли колеблется всего пару секунд, а потом покорно позволяет стянуть с себя одежду, и Тодд с трудом подавляет в себе испуганный вздох. Вся грудь детектива испещрена косыми блеклыми шрамами, а среди них, сквозь кожу, отчетливо различимы очертания цветков. Бротцман проводит пальцами по розоватым полоскам, и одуванчики внутри отзываются на его прикосновения. Дирка снова душит кашель, но он старательно его подавляет. Вдруг Тодд, не убирая теплых ладоней с чужой груди, подается вперед и прижимается своими губами к губам детектива. Всего на пару секунд, почти невесомо, ощущая металлический привкус крови. Дирк спокойно дожидается, пока друг отстранится, и, грустно улыбаясь, качает головой. – Это так не работает, Тодд. Прости. – Попытаться стоило, – неловко пожимает плечами Бротцман и, откинувшись на диван, жестом приглашает детектива вернуться в прежнее положение. Тот молча кивает и удобно устраивается между ног друга, опираясь на него спиной. Примерно через час Дирка накрывает такой сильный приступ, что он даже не кричит, а тихо скулит от боли, прижимая руки к груди. Тодд гладит его по спине, чувствуя каждый выпирающий позвонок, но ничем больше не может помочь. Постепенно кашель стихает. Детектив обессиленно закрывает глаза и уже не пытается вытереть окровавленные губы. На удивление, приступов больше не случается. Дирк понимает, что его время закончилось. Странно, но смерть похожа на сон. Его сознание просто медленно угасает, мысли приятно путаются. Пару раз Джентли проваливается в уютную темноту. Он лежит, чувствуя спиной, как ровно дышит Тодд, обнимающий его сзади. Дирк чувствует себя почти счастливым. – Расскажи мне что-нибудь, – тихо просит детектив, балансируя на грани реальности. Устраивается поудобнее. Закрывает глаза. – Где-то далеко-далеко есть сказочное королевство Вендимур, – начинает Бротцман сказку, которую слышал когда-то в детстве, – луна там огромная и всегда-всегда улыбается, а по небу летают поезда. В красивом замке живут люди с розовыми волосами, которые учатся драться на мечах и танцуют под звуки барабанов в свете костров. – Как аборигены? – сонно интересуется Дирк. – Как аборигены. – Тодд, глотая слезы, продолжает, – А в лесах живет забавный народец. У них разноцветные волосы и маленькие лапки, и все они подчиняются лесной ведьме, которую называют- – Тодд… – Да, Дирк? – Прости меня. – За что? – За то, что я слишком сильно тебя люблю, – шепчет Дирк, и сделав глубокий вдох, навсегда закрывает грустные серо-зеленые глаза. – Я никогда тебя за это не прощу, – тоже шепотом отвечает Тодд и ладонью стирает предательскую слезу.