I'm not okay

*** Ему было трудно уснуть, когда в голове столько мыслей. Финну ничего не снилось сегодня ночью. К тому же, спал от силы два часа, не меньше. Только ближе к утру, ворочаясь в постели, уже подавно прогретой его телом, в его подсознание буквально врезался образ Дори. Прелестно, — подумал он. - Ещё кого не хватало. Её. С такими же рыжими короткими волосами, с точно такой же, как у него самого, мелкой россыпью веснушек на носу и щеках, в дурацких шортах, улыбающуюся, со скобами на зубах. Вечно позитивную, такую «солнечную» Дори, которую так все привыкли видеть. Образ, кажется, навечно впечатавшийся в мозг, поставленный клеймом точно в память. А когда он, дернувшись, сел на кровати, у него разболелась голова и загудело в ушах, да так сильно, что на миг показалось, будто он и впрямь сейчас оглохнет. Состояние, больше всего напоминавшее испуг, потому что Финн помнит и никогда не забудет, как он совсем недавно чуть ли не упал в обморок от шока, поранив палец струной во время игры на гитаре. Финну приходится прикрыть веки и мысленно сосчитать до десяти, прежде чем боль окончательно исчезнет. Шипит, силой вцепляясь пальцами в кудри, а затем опускается обратно на спину и начинает таращится в стену, на которую падает тень от голой сирени за окном. «Уходи к черту» — повторял, как мантру. По его лбу, из-под черных кудрей скатилась капелька холодного пота. Он был готов уверить любого, что нихрена не подписывался на это дерьмо. У Финна скоро сдадут нервы. Изолируйте его от Дори Уиттмор. Сделайте что-нибудь, только уберите её, увезите куда-нибудь. На Камчатку. Ирреальное представление о том, что от этого станет проще, намного легче, так свободно — надолго не задержится. Финн не сможет. Сначала же было куда проще. Внимание друг на друга обращали раз через раз. А сейчас что-то значительно другое. Финн вспоминает, как реагирует его тело под присутствием девчонки, как запотевают ладони, как нечто отбивает в черепе непрерывную трель молоточка, как, блять, начинает печь глаза. И вот оно — раздражение, до зуда под кожей, казалось, незаменимое ничем иным. А он впитывает его в себя так жадно, давясь, задыхаясь, словно как утопающий идет на дно. Негромкий, оставленный в памяти, голос старшего брата: втюрился. Свой собственный покрывает молчанием. Теряется. Чувствует, как стена рушится. Под развалинами его убеждение, его неосознанная ложь. Его страх. Финни думает, что лучше стоило бы обратится к врачу. Может, реально с головой непорядок? Ударился ли где, сотряс. Или побочный эффект от того, что нажрался тогда гидрокодона? Всё так здорово и быстро изменилось за эти полгода. Дори всего лишь девчонка, амёба с математическим потенциалом, плевать-что-Финна-бесит-херов-фотограф — такая, сука, бесючая, что хочется примотать к стулу скотчем и закрыть в каком-нибудь темном подвале с одной держащейся на одних соплях лампочкой. Больная фантазия в кудрявой головушке. Он переворачивается на бок и прижимает свои руки к груди. Чувствует, как к горлу подступает комок тошноты. По-лу-ду-рок. Совсем съехал с катушек. Финн зажмуривает глаза и старается унять дрожь во всём теле. *** Светловолосый мальчик с воплем ныряет в воду и окатывает рыжую брызгами с ног до головы. Дори раздраженно рычит, встряхивая руками. У «солнышка» нет сегодня настроения. «Солнышко» лучше не трогать сегодня, иначе обожжет. Иногда Дори хочется обнять Финна крепко, до хруста костей, а иногда ей хочется долбануть его красивое лицо о стену. Иногда Дори хочется поцеловать Финна, а иногда даже скинуть с многоэтажки. Непостоянство. Она смотрит на Финна хмуро, тёмным взглядом, как-будто намереваясь уничтожить в сию секунду, стереть с лица земли вместе с той, что сейчас жмется к нему плечом, до рвоты противно и фальшиво хихикая. Мразь, а не ревность. Дори считает, что проще будет выпить яд и дождаться своей смерти, нежели чувствовать, как медленно и больно нечто царапает в грудине. Как разъедает сердце изнутри, подобно термитам, поедающим деревья. Дори отводит взгляд и до крови прокусывает губу. Слева от неё — мать, загорающая на шезлонге. Справа — двое ребят, играющие в мяч, большинство все в бассейне. Над головой чистое небо и слепящее сетчатку глаза яркое солнце. Погода в Лос-Анджелесе значительно отличалась от погоды холодного Ванкувера. И если бы не поганое настроение, возможно, Дори бы была счастлива. Играет какая-то дурацкая песня, но Дори настолько все равно, что она даже не разбирает её слов. Она сидит на самом краю, наблюдая, как дети, чуть постарше её самой, радостные, веселятся в бассейне. Кроме нее. Потому что Дори, блять, не умеет плавать. Ага, шутка века, зашла, да ведь? Рыбка не умеет плавать, просто заебца, не шутите так, пожалуйста, у меня слезки на глазах выступили. А Дори нихера не смешно. Вроде того первого раза — шевели ластами, Дори, не изображай из себя бревно. Вспоминать так стыдно, унизительно, как нелепо выглядело со стороны. Хотелось стереть из памяти. Но это невозможно. И Дори это понимает. — Дори, — мать снимает очки и смотрит на дочь. Женщина приподнимается на локтях. — Дай крем, пожалуйста, в левом кармане. Девочка вздыхает и пододвигает к себе красную сумку. Пиздец, веселье. А Финн в то время отодвигается от приставучей блондинки, прижимает к себе колени, делая лицо ещё более хмурым, но та лишь хихикает и берет парня за руку. В груди у него неприятно и сильно жмет. Поэтому лучшим способом в данной ситуации было сделать вид, будто этот жест не вызвал в нем ни капли эмоций. Он поднимает взгляд и как-будто крапивой обжигается — Дори дыру в нем готова прорвать. Сейчас брови рыжей сдвинулись в переносице, губы сжаты в токую полоску, и Финн просто уверен в том, что никогда не видел это на её лице никогда прежде. — Дори, — зовёт её Вулфард. — Лицо попроще. Смотрит, как девчонка дергается с психу, сжимает ткань футболки. Следит за тем, как она пытается направить неизвестно откуда взявшуюся злость прямо на него. Но все быстро обрывается. — Осторожно! — кричит кто-то. Уже поздно. Она лоханулась прямо на скользком полу. Дори мечтает вернуться на пару мгновений назад и не смотреть на чёртова Вулфарда. Дори мечтает о маховике времени, какой есть у Гермионы, чтобы предотвратить своё падение прямо в воду. Падая, рыжая успевает подумать: твою же мать. В глазах темнеет, мысли глухие, смазанные, рябью отдают, тело онемело, в голову гвоздём вбивают — ты же плавать не умеешь, рыбка. Звон в ушах заставляет потяжелеть черепную коробку, лёгкие сжались до предела — а падать на дно нельзя, Дори знает. Знает, и ничего не предпринимает, когда затылком больно бьётся о кафель. Чужие руки, тёплые даже под водой, хватают сразу за обе её руки, потянув на себя. Падать нельзя, — мысль, проносяшаяся вихрем в его голове. — Помнишь, я тебе говорил, дура? Финн вцепляется в запястье и тянет его с такой силой, что, казалось, вот-вот его оторвет. А ему хочется ещё сильнее, потрясти его, да так, чтобы мозги у той на место встали. Узнать ответ, почему она такая, почему не может быть нормальной, как все?! Почему, если случается какое-нибудь дерьмо, там находится именно он? Последние его мысли в воде — он закашливается, чуствуя, как глотку разрывает от боли, а в уши бьют крики, вперемешку смешавшиеся с музыкой. В груди холодеет, а потом ударяется огромным куском льда о дно желудка. — О, Дори! — Зоуи Уиттмор бьёт по щекам дочери, думая, что таким способом сможет привести её в сознание. — Господи, давай же, открой глаза… И все столпились вокруг, смотрят, как, блять, практиканты на реанимируемого. Хватает одного лишь раза надавить на ребра — и Дори выблевывает изо рта всю воду, скопившуюся внутри глотки. Она кашляет, перед собой видит лишь пятна красных и желтых цветов. В груди давит что-то холодное и быстро растущее, от которого первый полувсхлип- полувздох срывается с девичих губ. — Эй...рыжая…ты чего? Его глаза до ужаса виноватые. Финни хочется заплакать. От всего, что накапливалось в течении долгого времени, от всей херни, что преследовала его и не покидала ни на одну секунду. Внутренний голос звонко смеется: Когда ты успел стать таким ранимым, мальчишка? Тогда, когда все началось. Когда пришло ебаное осознание. — Всё хорошо, — он обнимает её, так напряженно, так тепло, — и это тепло заставляет кожу покрыться мурашками. Финн прекрасно понимает, что вышел за грань дозволенного. Дори — незаменимая, желаемая, скромно зовущаяся рыбкой, что не умеет плавать. Дори — это просто жизненный пиздец, от которого, увы, никак не избавиться. — К-кретин, — хриплое, приправленное лёгкой иронией. Тот в ответ слабо хмыкает и зарывается носом в изгиб тонкой шеи, а после говорит: — Дура рыжая. …И если кто-то вдруг спросит у кого-то из них, всё ли в порядке, то те без особых раздумий ответят, что да. Финну и Дори просто хотелось верить в это.