I'm not okay

*** Она не нуждалась во влюбленности. Не сейчас, когда мне всего четырнадцать, — именно так звучало убеждение. Дори Уиттмор не была девочкой, мечтавшей о жизни, как у Мартины в книге Вишневского. У неё ни единой мысли не было бессознательно пасть в эту бездну безумия. Но она даже не понимает, что (недо)нужда давно приобрела форму действительности. Об этом можно было прочитать во взгляде. Дори четырнадцать, и она почти уверена, что мальчик с копной непослушных черных кудрей, её никак не интересует. Да, именно тот, который год назад на День святого Валентина подложил ей в рюкзак мохнатого тарантула, доведя тем самым до белого каления. Кто сказал, что будет легко? Девочка делает два вдоха: один глубокий, другой — короткий, чтобы успокоить своё внутреннее состояние. Она считает, что никто не достоин видеть её заплаканной. Дори просто могла поклясться, что никому — никому! — она не скажет, что с ней не всё в порядке. Натянет улыбку, поправит резинку на дурацких коротких шортах бордового цвета и побежит вприпрыжку. Финн обернётся и скажет: «Полоумная». Цокнет, засунет руки в карманы и пойдёт себе дальше. Ведут себя одинаково. Разнообразия друг на друга не хватает. Можно взять его в рассрочку на три месяца, а? Сколько это будет стоить? Каждые их встречи начинаются одинаково. У Финна незаметно дернется верхняя губа после того, как заметит привычную тошнотворную улыбку рыжей. Кто-то случайно, по большей вероятности, Финн, толкнет в коридоре, скажет какую-нибудь нелепую гадость, «нечаянно» прольёт на одежду апельсиновый сок, выдавит из тюбика любимую вишневую пасту и смоет в раковину. Буквально, абсолютно всё вышло случайно. Как и их знакомство. Просто случайно. Так вышло, понимаете? Никто в этом не виноват. А Финн любит прятаться за маской. Он считает это как должное. До омерзения смешно признаваться, но да, — Финн действительно привык притворяться. Привык настолько, что это самое притворство, казалось, вовсе вросло под кожу и теперь является его неотъемлемой частью. Удивительно, как за такое короткое время из нейтралитета со скоростью света можно перейти в обоюдное мнимое раздражение? Никто понятия не имеет. Да и, по правде, всех это мало волнует. Чего им, своих проблем что ли не хватает? Может быть, напоследок саркастично посмеялись бы от драматичности ситуации между ними двумя. Ха-ха, блять. — Не понимаю, откуда столько враждебности, Финн. Тебе не стоит так относиться к девочке, — сказала миссис Вулфард своему сыну за ужином. — Это некрасиво. Естественно, некрасиво. У неё все «некрасиво». Горбиться, сидя за ноутбуком. Дурачиться с друзьями, бросать какую-нибудь тупую шутку про член. Даже шарлотку есть руками. Нэкрасыва, пфф. Как ещё, если по-другому никак не выходит? Финн наворачивает суп, крепко сжимая ложку так, что та уже согнулась, и смотрит исподлобья на мать, чувствуя себя оскорбленным. Пережевывает картошку так, что зубы вот-вот сотрутся в крошку. Глаза потемнели. Не нравится, злится. А чего, собственно, агриться? — Некрасиво, красиво, прилично, как хамло, — ворчит, закатывая глаза. Откладывает столовый прибор в сторону, чувствуя напряжение, что витает в воздухе. — Рыжая — девчонка, согласен. Но с ней по-другому никак нельзя, честно говорю. Финн срывает с ворота пуловера салфетку, тщательно, и, в какой-то степени, даже грубо вытирая руки. — Я вижу, как его уже прёт, — вставил свои пять центов его старший брат, Ник, который откусывает смачный кусок от сэндвича с беконом. — Заткни пасть, — огрызается, злобно щуря веки. — Готов поспорить, что он только выкобенивается перед ней, — медленно, но подливает масла в огонь. Смеется, сжимает губы, чтобы ничего изо рта ненароком не выпало. У Вулфарда сейчас случится инфаркт. Сердце с каждым ударом делает трещину на ребрах. Его бросает то в жар, то в холод. — Мама, скажи ему, чтоб перестал, — с надеждой смотрит на женщину. Мать прикрывает лицо ладонью. — Финн! Ник! — в силу вступает отец. Он кричит, его лицо становится максимально серьёзным. — Прекратите немедленно. — А еще у него в комоде их совместная школьная фотка за третий класс, — Ник игнорирует отца и продолжает. С какой целью он рассказывает, ему лишь и известно. — Втюрился он, отвечаю. Младшего как в рожу бьют. Несколько охерительно мощных ударов меж глаз. Разве что сознание только осталось потерять. После того, как Вулфард, старший из братьев, увидел разозленного Финна, он понял, что окончательно обидел его своими словами. Ник никак не хотел обидеть брата, он просто хотел помочь ему всё прояснить. С лица Ника моментально стирается усмешка. — Марш изо стола! — последние три слова, произнесённые главой семейства. Финн молча подрывается со своего стула. Вдох-выдох. Не забывай, как нужно правильно дышать. Быстрым шагом доходит до лестницы, потом топает по ступеням, направляясь на второй этаж. Шмыгает носом, одновременно ощущая, как глаза начинает щипать от подступающих слез. Сукин сын. Почему, блять, во всём виноват он? Вот, пожалуйста, что и требовалось доказать. Фаза тотального отчаяния. И он сейчас не так уверен в том, что он в порядке. Финни, накрыв голову подушкой, думает: Твою мать, Дори. За что ты сдалась мне?.. Он думает, что он не выдержит. Взорвётся от эмоций и мыслей его переполняющих. Однако Финн не может позволить себе такого. Это охерительная роскошь для его жизни. Однажды Финн был в гостях у Дори. Он помнил, как гулял по дому и смотрел на фотографии в рамках, а ещё там была полка с золотыми кубками и медалями. Также он точно помнил, как фыркал каждый раз, когда видел на них имя рыжей. Дори прозвали в классе гением математики, поэтому эта выскочка, как считал сам Финн, не упускала ни одного ебанного алгебраического конкурса. В тот день он спросил у её матери, чему равняется корень из шестисот двадцати пяти. Вместо того, чтобы ответить, она задала вопрос: — Для чего ты это спросил? Она не знала. Финн промолчал, посчитав, что Дори — не её родная дочь. Начиная от внешности, заканчивая интеллектом — они были разные. И в помине ничего общего не наблюдалось. А может, так на самом деле и есть? Серьёзно, ребят, любой дебил сможет вычислить корень из шестисот двадцати пяти. Особенно, если ты мать Дори. Ходить туда-сюда ему быстро надоело, поэтому Вулфард решил пойти в комнату рыжей, от которой со времени приезда гостей не было ни слуха, ни духа. В комнату Вулфард зашёл бесстрашно, перед этим посчитав, что всё страшное-кошмарное за свою сознательную жизнь он уже успел увидеть. Точнее задницу миссис Фернандес, его соседки через дорогу. Дори спала на кровати. Острые коленки торчали из-под одеяла, сжалась вся, уткнувшись носом в угол, руки свесила и дрыхнет, принцесса, блин. У Финна мысль проносится, что фотка бы не помешала, ну, чтоб чисто поржать потом над ней, уж больно нелепо выглядела она в тот момент. Но всё-таки не решается, сразу строит в голове сцену того, как она истерит в своей привычном манере и бьет ладонью по спине. Хотя Дори вообще-то непредсказуемая. Мстить по-умному будет. Матрицы заставит решать, или вообще на кол посадит. Кто ж знает, что творится в её огненной головушке. Ей богу, въебись в грузовик, безызвестность. Вулфард тычет в её бок пальцем, сжимая губы, а ей всё по барабану — лежит в том же положении, зараза, не шевелится. — Рыжая, — Финн снова тыкнул Дори в бок, на этот раз сильнее. — Рыжая, вставай. Хватит дрыхнуть. В ответ — молчание. Дори как лежала в одном положении на кровати, так и осталась лежать. — Мать твою, просыпайся, — толкнул её в бок, отчего тело девочки покачнулось. На секунду разлепив сонные глаза, — а это уже прогресс — девочка завыла. — Ты чё творишь?..Пошёл вон отсюда, — после этого Уиттмор перевернулась на другую сторону, и пробубнила куда-то в подушку, отпихиваясь одной рукой от кудрявого: Видеть тебя не хочу. — Норм хочешь, чтобы было тебе? — хватает край одеяла и дергает на себя. — Не дождешься, Дори. — Холодно, придурок! Отвали, достал уже! — полностью проснувшись, Дори стала ругаться и пытаться выхватить единственный источник тепла из чужих цепких пальцев. Он говорит: — Мне скучно. Она отвечает: — А мне плевать. Уходи отсюда. Он не слышит. Взгляд Финна ниже лица Дори. Сглатывает, языком проводя по пересохшим губам. Рассматривает голые ноги, замечает даже мелкие веснушки на острых коленках, и неосознанно про себя отмечает, как они контрастируют с белой кожей. Дори — девчонка, он уверен. И, черт возьми, всё это лучше любой пощечины. Хер он клал на ебучий пубертатный период. У Дори щёки краснеют, а в глотке пересыхает. Руками сразу нащупывает простынь, прикрывает себя, сменяет растерянный взгляд на тяжелый. Притворство. — В следующий раз я пну тебя, понял? Скалит зубы, кидая одеяло прямо на её голову. — Боюсь, брекеты. Вон уже в штаны наложил, — язвит, как дышит. — Аргх, бесишь, — злится девчонка и валится обратно на кровать, укутываясь с головой в одеяло. — Чего тебе надо? — Твоя маман испекла пирог с кинзой. У меня аллергия на кинзу. С языка готово слететь «я знаю». Но сжевывает его и проглатывает. Ещё чего. Скажешь, потом всю оставшуюся жизнь стебать будет. — И ты приперся ко мне? — косо смотрит, морща свой курносый нос. — Правильно, возьми конфетку с полки, — засмеялся Вулфард. — Пошли в приставку играть. Там такой тухляк, сдохнуть можно. А тут типа воскреснуть, ага? Дори приподнимается на локтях, и наклоняет голову, смотря на него многозначительно. У Финна сразу легкие сжимаются, отчего приходится приоткрыть слипшиеся пухлые губы. Хмурит брови, смотря на Дори сверху вниз. Вот же хитрожопая, напридумывала себе, наверное. Стоп. С каких это пор он так заволновался? — Чего? — Чего, — кривит губы, передразнивая. — Что слышала. Сыклово да, со мной в ФИФА на желание? Что-то после этих слов щелкнуло в голове Уиттмор. Пиздец, ребята, это конец всему миру. Рыжая и кудрявый будут рубиться в приставку. Потому что у кого-то аллергия на кинзу. Зашибись. Где-то точно должен произойти термоядерный взрыв. — Кому сыклово должно быть, так это тебе. Десять минут на подготовку, бигуди, — и она отбрасывает одеяло в сторону, со скрипом вставая с кровати и убегая умываться в ванную комнату. Вулфард фыркает и падает на не застеленную постель. Да, тогда он был в гостях. Да, Дори и Финн в тот день не ругались. Наверное, поэтому у каждого в календарике двадцать четвертое число обведено красным маркером. Ничего не могло быть предвидено. Никто ничего не знал.