Как в плохих балладах

Пять лет спустя Кассандра Алора изгнали из его собственного кабинета и закрыли перед его носом дверь. Всего только десять минут назад, но этого времени хватило, чтобы нервозность пропитала воздух в приемном покое, как удушливый дым. Лекарь резким пассом бросил в дверь какое-то заклятье, как сперва подумал Легард — полог тишины. Но... — Открой рот, Вер, мне нужен контакт с живым телом, — голос Альбина был негромок и ласков. Он так с Эрвилом обычно разговаривал. Кассандр сжал кулаки так, что сквозь пальцы засочилась кровь от прорвавших кожу ногтей. — Поставьте заглушку, граф, не трепите себе нервы, — посоветовал Легард, со скучающим видом перелистывающий страницы какой-то книги, ни строки при этом не видя. Его тоже терзала ревность, но куда более слабая: ему Альбин пояснил, что, как и зачем будет делать. — Тише, тише. Это немного больно, — нежный голос никтеро прекрасно был слышен здесь, и Легард подозревал, что Кассандр не «перепутал» заклятья. Вот охота же идиоту страдать! — Потерпи. Думай о том, что чувствуешь, я должен тебя слышать. Кассандр отошел, тоже взял в руки какую-то книгу. Легард видел, как впиваются в обложку его пальцы, белея от напряжения. — Скажите, магистр Алор, вам важнее чувство собственности, или полноценная жизнь вашего супруга? — вкрадчиво поинтересовался он. Граф никогда ему не нравился. Ни как человек, ни как специалист. Слишком резок, слишком нетерпим к мнению других. — Жизнь Вера, разумеется. — Тогда поставьте, наконец, эту долбанную заглушку и прекратите дергаться, во имя всех богов! — Ты веришь мне? — Альбин дождался короткого решительного кивка и улыбнулся: — Раздевайся. Полностью. Кожа Верлинна была на ощупь как теплый мрамор. И осторожно скользившая по ней магия никтеро не могла проникнуть внутрь. Тогда-то Альбин и приказал: — Открой рот, Вер, мне нужен контакт с живым телом. Это не было лаской, хотя, наверное, было интимнее самых откровенных ласк. Альбин обнимал его узкое лицо ладонями, запустив в рот большие пальцы, чувствовал, как слегка подрагивает, напрягаясь и расслабляясь, теплый, влажный язык. Никаких неправильных чувств в нем это не вызывало — он был слишком сосредоточен на том, чтобы настроиться на резонанс с телом своего учителя, ставшего за долгие пять лет обучения еще и другом. Когда первые искры магии впитались в плоть, Верлинн вздрогнул, и он поспешил успокоить его хотя бы голосом. — Тише, тише. Это немного больно. Потерпи. Думай о том, что чувствуешь, я должен тебя слышать. «Жжет. Как будто я сдуру съел ложку перца». — Все хорошо, тело откликается. Сейчас будет немного сильнее. Только пальцы мне не отгрызи, ладно? «Постараюсь, хотя я с утра не ел». — Я невкусный, честное слово! — фыркнул Альбин. — Постарайся расслабиться и не шевелиться. Огненный вал чужой и чуждой, извращенной магии хлынул в тело Верлинна, пропитывая его, словно губку. И дальнейшие ощущения он попросту не смог идентифицировать, ему просто хотелось орать от боли, кататься по полу и биться о стены. Рванувшему к дверям графу путь преградил Легард. — Нет. Нельзя. Сядьте на место, магистр. Кассандр с трудом сдержался, вернулся в кресло. Брачную татуировку жгло попеременно то льдом, то жаром. И то, и другое обычно означало смертельную опасность. — Волосы и глаза... Я не рискну, Вер. То есть, волосы я бы еще попробовал, но глаза не стану. «Это меньшая из проблем... Больно, садист ты малолетний!» — Уже не такой уж малолетний. Терпи, ты же взрослый. Верлинн мысленно рыдал и от боли, и от смеха. Кассандр обнял ладонью татуировку, пытаясь успокоить супруга и себя. — Как долго это... это будет длиться? — Откуда же мне знать? Не думаю, что дольше, чем в этом будет необходимость. До конца ритуала Кассандр едва дотерпел. — Все... Все, ты молодец, — Альбин опустил ладонь на грудь тяжело и бурно дышащему «подопытному», провел ею по коже — мягкой, податливой, в чуть заметных золотистых веснушках. — Я чувствую, — потрясенно прошептал Верлинн. — И чувствительность пока снижена, но это ненадолго, — устало сказал Альбин. — Пусть супруг тебя заберет домой и не тискает слишком интенсивно. Может быть шок от сенситивной перегрузки. Лучше всего зашторить окна, раздеться и укрыться чем-то легким и не раздражающим кожу. Или не укрываться вовсе. Все, одевайся. Я впущу исстрадавшегося магистра. Кассандр сразу же бросился к супругу, на ходу запуская аж четыре проверяющих заклинания. — Ограничьте сенситивную нагрузку супруга, магистр, — сразу предупредил его Альбин. — Я уже порекомендовал... — Я слышал, — рявкнул Кассандр. Никтеро, изрядно вымотавшийся, творя требовавшую ювелирного владения даром и знания анатомии магию, пропустил мимо ушей его рык, одним жестом остановил собиравшегося уже высказаться о неуважении к королевскому родичу Легарда. — Идем, Гард, идем. Сейчас они оба несколько не в себе. Легард поспешил увести супруга. — Как ты? Здоров и жив, мыш? — Устал, как последняя собака. Можем уехать куда-нибудь подальше от города? К лесу, к озеру? — Конечно, озеро нас ждет. Там же, у давно облюбованного ими обоими крохотного озерца, Альбин сделал мужу предложение, от которого тот на некоторое время впал в кататонический ступор, пытаясь его осмыслить. — Я не смогу мгновенно вернуть тебе руку. Но я могу попытаться сделать это постепенно. И начать потребуется с костной основы. Предупреждаю сразу — это будет чужая рука, возможно, даже не одна — кости я буду подбирать каждую по отдельности, чтобы идеально воспроизвести твою конечность. — То есть, я буду ходить с торчащей из локтя костью, взятой с какого-то мертвеца? — Костями. Будет выглядеть жутко, особенно когда эти кости оплетут магические каналы. Еще более жутко, если мне удастся воспроизвести рост мышц и сосудов. — Я все равно согласен, мышик. Альбин вскинул на него глаза, обведенные темными кругами. Он не сразу понял, что уговаривать не требуется. — Согласен? Правда? — Правда. Согласен. Отдохнешь, выспишься, отъешься. И примешься за работу. Альбин сдержанно просиял. Пять лет назад он бы, наверное, выказал свои чувства более явно и открыто. Но это время, прожитое большей частью при дворе, заставило его сменить маску. Глупенький белокурый младший превратился в довольно жесткого аристократа, безукоризненно вежливого, застегнутого на все пуговицы, расточающего холодные яркие улыбки, в которых совершенно нет чувств. Вся его нежность дарилась только двум людям: мужу и сыну. На теплое отношение могли рассчитывать чуть больше человек: герцогиня Кларисса, герцог Антоний и его супруга, леди Аннабель и ее супруг, оказавшийся очень легким в общении человеком, маркиз Батор — с отцом мужа Альбин сошелся достаточно близко. — Так что давай, любуйся природой, ни о чем не думай. Вернее, думай только обо мне. — Я думаю о тебе всегда, — Альбин устроился у него на коленях, опираясь руками на плечи. Он так и остался невысоким и худощавым, хотя на заморыша, каким появился на своем первом балу, походил теперь только мастью. — Всегда, Гард. Каждый вдох, каждый удар сердца сопровождается мыслями о тебе, потому что ты — мой воздух, ты то, что позволяет мне жить. Он замолчал, потом смешливо зафыркал, ломая патетику момента: — Добрые боги, я сейчас болтаю, как какой-нибудь идиотик из самой плохой баллады? — Именно, звучит отвратительно, — поддакнул Легард, ухмыляясь. — Ах ты! А ведь тебе такие нравятся — слащавые и романтичные до невозможности! — Конечно. Там ведь все так любят друг друга... — Я тоже люблю тебя! — с горячей искренностью возразил Альбин и слегка покраснел, сообразив, что сам себя загнал в ловушку и выдал то, что уже давно крутилось в мыслях, обдумывалось не по разу, со всех сторон, и рациональной, и эмоциональной. Должно быть, он слишком много об этом думал, раз язык среагировал быстрее головы, хотя подобных промахов он себе давно не позволял. Легард крепко обнял его одной — пока что одной — рукой, прижал к себе. — Мой белый мышонок. — Твой. Только твой. Два года спустя Свадебное торжество было красивым. И на сей раз совершенно правильным: обоим «женихам» теперь хватало сил, чтобы пройти от дворцовой площади до храмовой. Правая рука Альбина и левая — Легарда были обнажены, и татуировки неравного брака сверкали и переливались в ярком свете весеннего утра. Собравшийся народ перешептывался и разглядывал обоих, идущих рядом. В алых нарядах, расшитых золотом и белым шелком, они выглядели иначе, чем семь лет назад. Уже не «жертвенный агнец и его убийца». Правая рука Легарда была затянута в особую перчатку, которая очень аккуратно облекала медленно восстанавливающиеся ткани, не раздражая их. Пока что, как Альбин и говорил, это выглядело жутко, и перчатку до локтя герцог не снимал даже дома. — Теперь ты счастлив, Альбин? — Я был счастлив каждую минуту моего брака с тобой, — задумчиво улыбнулся никтеро. — Но сейчас стану еще счастливее. Жрец богов уже ждал их. Сурово кивнул и зачитал освобождение супругов от брачной клятвы. Золото на их руках замерцало и погасло. Легард судорожно вздохнул, разрыв брачного обета, пусть даже и временный, был болезненным для обоих. Однако вид сияющего счастьем мужа помог это преодолеть. Он твердо проговорил клятву, обещая во всем быть поддержкой и опорой, прислушиваться к мнению и решениям супруга, учитывать его интересы, как свои собственные. Любить и заботиться. Альбин повторил его слова. Вспыхнули и сложились в новый, одинаковый у обоих, узор золотые линии, украшенные аметистовыми «брызгами». Легард улыбался, уже совсем живой улыбкой. Шрамы сглаживались, уже не заставляли его лицо перекашиваться в жутких гримасах. Голос, хоть и не восстановился до конца, больше не звучал ни кошмарным шипением, ни сиплым карканьем. И он, благодаря Альбину, снова мог полноценно магичить, подтверждая свою славу одного из сильнейших огненных магов королевства. Во дворце первыми подошли их поздравить Антоний и Илона. Вообще, они нечасто появлялись на публике после свадьбы, особенно когда Илона родила первенца. Она и сейчас была беременна — ждали третьего ребенка. Сестра не волновалась: целители утверждали в один голос, что будет девчонка. Но даже если это будет мальчик, он не будет воспитан как младший. В Эллоре многое изменилось за последние годы. И в первую очередь — морально устаревшие законы. Следующими подошли Фиоран и Лана, поздравили, пожелали еще большего счастья в браке. Альбин заметил во взгляде, брошенном королевой на его руку, вовсе не ту жгучую и острую зависть, что должна была там таиться, и в свою очередь внимательно вгляделся в ее лицо. Понимание пришло к нему, стоило чуть-чуть отпустить жесткий контроль над силой. — И мы вас очень, очень поздравляем, — с намеком улыбнулся он. — Благодарю, — кивнула королева. Вмешательство никтеро в структуру ее тела не прошло бесследно. Семь долгих лет понадобилось на то, чтобы она смогла забеременеть. Альбин пообещал сам себе, что будет присматривать. Пусть о добром короле и его прекрасной королеве продолжают складывать только хорошие баллады.