Close my eyes

 — Ты знаешь, как зажечь дождь? — Санс удивился столь интересному вопросу своего маленького братца, который недавно начал учиться магическим трюкам, становиться мужественнее и сильнее, не то что он — мазохист и никому ненужный мусор.  — нет, я не волшебник, — парень кисло улыбнулся, вспомнив одни самые душераздирающие слова занятого отца и слегка потрепав уложенные волосы Папируса, в ответ получил слабый удар в плечо.       Волнистые, неубранные лохмы старшего съезжали на глаза, закрывая прелестный вид Водопадья: небольшая речная система с водопадами, освещающая местность и придающая ей какой-то сказочности, необычности; расстилалась целая поляна эхо-цветов, которая назло подслушивала их разговор и запоминала на мрачные деньки. Колыхалась травка, пыталась защекотать до смеха ноги детей, сидящих неподалёку от всего этого тихого «безумия». Умиротворяющие порывы ветра сопровождались тихим писком в ушах, где-то вдалеке выпирали камни, даже целые скалы, создавалось ощущение, что находишься в Раю, а не дряхлом Подземелье, куда тебя заточили на неопределённый срок. Братья здесь не каждый день бывали, постоянно сбегали от отца, который, словно марионетка, должен был выполнять обязанности Королевского учёного, да ещё и хлопотать по дому, следить за своими бродячими сыновьями, пытаться вдолбить в их ещё светлые головы, что к чему. В этом мире побеждало лютое зло. Любовь и доброта вообще считалась заоблачными чувствами, теснясь где-то в глубине ледяных сердец. Эти бедные дети, которых оклеветали и сбили с правильного пути на жёсткое месиво, на блядский цирк, где выживали лишь сильнейшие.  — Здесь красиво, не правда ли? — Папирус нарушил тишину своим детским, наивным голосом и устремил свой взор на напряжённом лице Санса, что слегка кривилось от некой… внутренней боли? Постоянные синяки на теле, ссадины, всё это уже было для истинного мазохиста чем-то обыденным. Парнишка понимал, что имеет к этому особые наклонности, чего не сказать о брате, который хоть и слабак, но сто процентов вырастет воином, Санс даже не сомневался в этом. Пустой обескураживающий взгляд окутал тело, отчего младший чуть поёрзал по земле и чуть отвернул голову, лишь бы не видеть эту физиономию, полную разочарования и безысходности.  — я напугал тебя?.. — тихо проговорил двенадцатилетний Санс, нервно прикусывая сухую губу, что в один момент стала покрываться алой оболочкой, субстанцией. Острые зубы отлично справлялись со своей работой, создавали раны на нижней части губы, растирали её в кровь, после чего одежда частично окрашивалась в красный цвет. От этого не раз мальчик получал пиздюлей, но ему было только в кайф.  — Н-Нет! Великий и Ужасающий Папирус никогда не испугается, особенно братика! — его голос звучал убедительно, уверенно, несмотря на дрожь, он всё же испугался. Всегда был шанс на то, что из него не вырастет такое чудовище, как из Санса, по словам родного отца.       Старшему давно уже вдолбили в башку, что он несобранный, надоедливый и жалкий со слабым здоровьем и блядской меланхолией. Он постоянно слышал какие-то голоса, но списывал это всё на крики с улицы, совмещающие в себе кряхтение и стон. Драки часто можно было лицезреть за окном, чем Санс упорно занимался, пока никого нет дома. Один в школе, другой в лаборатории. Кромешная тьма и долбанное одиночество.  — слушай, Папс, — подросток быстро развернулся к будущему садисту, взял того под руками и посадил себе на колени, прислонившись своим уже не раз поломанным носом, что был весь в ссадинах, застывшей крови, к волосам младшего. Руки плавно провели по детским плечам, так Сансу было спокойнее, — обещай мне, ты не станешь таким, как я.       Самоуверенный в себе мальчишка застыл на месте, чувствуя как родной нос водит по его белокурым коротким волосам, подло щекоча, но и доставляя удовольствия, в последствии чего слышался сдавленный смешок. Семилетний Папирус расплылся в наивной улыбке, слегка подёргивая кончиками губ, в непонимании давясь этими нахлынувшими чувствами, которые, к сожалению, никто не одобрял в нынешнем мире.  — Почему? — робко отозвался тот, вмиг переплетая между собой свои пальцы и крепкие, но бледные пальцы Санса. Мальчик любил чувствовать себя защищённым, а когда он чувствует, что брат в порядке — ему становится ещё лучше.  — не будь болваном, стань чем-то большим, молю тебя, — жалобно промолвил Санс, жадно сжимая неокрепшую маленькую ладонь в своей, — не разрушай свою жизнь…       Последние слова отдались звонким эхом, что наверняка приметили синие цветы, забрав к себе эту информацию, которая была произнесена в полуголос, а скорее шёпот, но толку от неё больше, чем от обыденной, никому не нужной болтовни юного мазохиста. Все считали его речь полной бредятиной, никто не выслушивал мнение. Для нынешнего Санса это было до слёз обидно, которые он скрывал в разгаре ночи, полной мрака. Жалкое зрелище.  — Тогда я тоже попрошу тебя кое о чём, — парнишка замялся, но потом вновь продолжил разговор. «Зажги дождь ради меня».       Зажечь дождь? Юнец не мог отказать младшему брату, но с другой стороны — это даже не соответствует законам физики, усложняющие наивную и невинную задачу. Клятву давать было легко, но самое сложное — сдержать её. «… конечно, бро…»

***

«с тех пор я не ненавижу давать обещания…»

***

      Кардинальные изменения в жизни повлияли на характер, образ жизни и общее правило в этом блядском мире. Теперь один из них стал заядлым любителем толстой верёвки, которая отлично смотрелась на его хрупкой шее; так же поменялся взгляд на мир, окружение. В последнее время, одна фраза постоянно слетала с его уст: «Жизнь — всего лишь игра». Главным героем является именно он — самоубийца или же беззащитная кукла, которую устраивают местные понятия и приоритеты.       Аргументов уже не хватало, чтобы сказать, какие пристрастия у него образовались из-за тяжёлых проблем с психикой. Особенно когда очередной перезапуск вновь переводил таймлайн к «заводским настройкам»: сил терпеть попросту не было, да и клясться каждый раз старой леди в том, что и кончиком пальцев не тронет ребёнка — сущий вздор. Санс единственный видел в человеке образ дьявола, что пришёл лить алую кровь других, не имея и капельки сожаления в адрес противоположного народа и расы.       Другой из наивного дитя превратился в жестокого садиста, который мог часами смотреть на мольбы о пощаде, исходящие от старшего брата. Сейчас же невозмутимая жертва просит добить окончательно, сбрасывая с себя всю ответственность, весь груз, который когда-то погрузил его в темноту. Папирус считал это слабостью, а то, что мазохист во всю старается помочь ему, хоть и незаметно, никак не сказывалось на самооценке, с ней был небольшой перебор, мягко говоря.  — не трогай меня, я тебе нужен только как игрушка, которую можно вертеть на все сто восемьдесят градусов… — сошло с губ Санса, после чего дверь болезненно скрипнула и захлопнулась прямо перед носом, не дав младшему право на слово.       Пустые стены, комната полная хлама — это единственное постоянное окружение затворника, издавна считающиеся родным. Уже давно дырявый матрац, откуда выпирали пружины, царапая спину по ночам, после чего она вся отдавалась тянущей болью на утро. Он лежал в углу всего этого сумасшествия.       Уставший от своей повторяющей жизни, Санс обессиленно рухнул на вещь, что являлась ему мягкой кроватью, прикрывая неконтролируемые им веки. Мешки под глазами уже считались значительной деталькой в его образе. Никому был не секрет, что в такой обстановке высыпаться очень трудно, да ещё и плюсом нескончаемые кошмары, прекращаемые на одном моменте и перематываемые каждый раз к самому началу. За спасительной дверью слышались громкие ругательства в адрес мазохиста, после чего кулаки задубасили по ней. Тому уже было всё равно, сон поглотил тело полностью, а Санс не мог не поддаться такому соблазну.       «Зажги мне дождь, братик! Молю тебя, это моё искреннее желание… Сделай это, ради меня».       Голоса слышались повсюду, заставив лицо рефлексивно скривиться. Среди всех, Санс узнал этот детский голос, эту манеру речи, лёгкую картавость, показывающую всю невинность маленького Папируса. Жизнь уже давно никого не щадит, не имеет чувства меры, вмиг закапывающее все радостные моменты в единую могилу. Сердце встрепенулось в груди, отдаваясь острой болью, будто в грудной клетке образовался клинок. Ноги сами по себе подкашивались в этой темноте, мраке, где лишь, затаив дыхание, можно было услышать тоненький голосок маленького мальчика. Оставалось только идти на этот тихий зов, Санс был готов наслаждаться им вечно.       Проходя по бесконечной пустоте, словно по нескончаемому коридору, Санс разглядел низкую, слегка подрагивающую фигуру. Она увидела кого-то для себя родного и побежала со всех ног, чтобы сомкнуть в объятиях. Через мгновение два сердечка билось ровно в такт, умиротворяя владельцев. Именно такого брата не хватало сейчас: милого, любящего, а самое главное — родного и настоящего. Малец широко улыбался, держа в одной руке эхо цветок, что повторял истинную, всё ещё не исполненную прихоть. Он повторял и повторял, пока огонёк в эхо-цветке вовсе не угас, словно растение завяло.  — всё будет сделано, бро, главное иметь терпение, — сорвалось с губ у казалось бы двенадцатилетнего мальчишки. Голос был слегка грубоват, но нежности и «лёгкости» в нём хватало. Хотелось видеть такое каждую ночь, как только его подсознание уходило в царство Морфея. Не всегда выпадает шанс понежится с братом, зарыться носом в его прилизанные белокурые волосы, подмяв при этом Папируса у себя под боком. Только здесь он может услышать радостные восклицания, своё имя, которое ему ранее никогда не нравилось, а так же почувствовать нежность и любовь.       Они бы простояли так вечность, но один момент младший начал хрипеть, сжимая в своей тонкой ручонке белую футболку, на которой постепенно появлялось красное пятно, с каждым разом увеличивая свой размер. Отстранив брата за плечи, Сансу ничего не оставалось делать, кроме как следить за медленной и мучительной смертью родного человека. В глазах очевидная паника, страх за потерю близкого — парень просто не мог этого вынести. Аптечка к тебе сама не побежит, а в кромешной тьме, где ещё как-то можно разглядеть друг друга, её и подавно не будет.  — Б-Больно… Санс, помоги мне! — это всё звучало так жалобно, пока из глаз текли прозрачные слёзы, сразу падающие в «бездну». Настало напряжение, старший присел на колени перед умирающим братом, а потом приподняв окровавленную футболку, увидел широкую рану, которую уже никак не залечить магией, выносливости не хватит, да и слишком поздно. Слеза потекла по бледной щеке, Санс винил себя в этом, что такой казалось бы ответственный за воспитание человек, не смог уберечь от погибели семью. Отец, мать, брат погибли не своей смертью — от блядского несчастного случая.       Изнуряющая боль протыкала изнутри, валя с ног. Санс поднял кричащего от боли мальчика и прижал к своему сердцу, что учащённо билось от навевающего страха и паники, проклиная себя в мучениях. В суровой реальности он считал также, причинять себе боль — занятие для психически нездоровых, самобичевание — у него течёт в жилах.       Вскоре настала тишина, которая только сильнее испугала и свела Санса с ума. Рука крепче сжала маленькую ладонь ребёнка. Санс закричал, так громко, что после пустота залилась кряхтением и сильным кашлям. Парнишка удушливо стонал из-за нехватки воздуха, задыхался от накатившихся слёз и сбивчивого дыхания.       Эхо-цветок сгинул полностью, лежа неподалёку от братьев. Оставить брата здесь? Да ни за что, казалось бы, есть надежда на его спасение… или нет? Сердце не билось, дыхание вовсе иссякло.

«Это конец…»

      Мальчик зажмурился, убирая руки от брата и хватаясь за свои волосы. Он считал себя убийцей, безумной тварью, даже не брав в руки нож на тот злосчастный момент. Душераздирающий крик разносился по всем сторонам, после чего руки потянулись к тонкой шее, сдавливая её настолько сильно, насколько Санс мог себе позволить. Тяжёлый ком подступил в глотке, нечем дышать — этого Санс и хотел сейчас, внезапного удушья. Дыхание резко оборвалось, заставив тело упасть в алую кровь недавно погибшего брата.

***

      Санс резко открыл глаза, переводя дух. Все предметы, что находились в комнате, витали в воздухе, а теперь уже плавно опустились на свои места. Левый глаз пылал красным огнём, пока парниша очнулся весь в поту, особенно это было заметно по влажному лбу. Резко чьи-то руки обвились вокруг тела и прижали к тёплой, родной груди.  — Ну что, весело тебе, да? — внезапно послышался знакомый голос, что доносился с пола. Всё же брат проник в комнату и всё это время находился неподалёку. Крик во сне уже был обыденным зрелищем для Папируса, но, возможно, внутреннее волнение на этот раз взяло верх.  — какого хера? Уходи, — опухшее, слегка покраснелое лицо выдавало наличие слёз. Младший с энтузиазмом провёл пальцем линию, по которой когда-то текла прозрачная слезинка, напоминавшая капли утренней росы или же дождевую каплю. Другой начал упираться, вылезая из расслабляющих, манящих рук, но из-за наваливающей слабости закончить дело не удалось.  — Не рыпайся, дебил, лучше же сделать пытаюсь, успокоить твою вечно зудящую задницу, — странно, сейчас Папирус не выходил из себя, а спокойно, с лёгкой нежностью добивался спокойствия от неугомонного братца. Он водил пальцами по щекам брата, переходя к кадыку и чуть опаляя его своим дыханием, спускался ниже.  — чё? ты головой ёбнулся? — на одном дыхании говорить трудновато, а шейные позвонки впивались в грудь брата, доставляя неимоверный дискомфорт. На лице появилась некая раздражённость, проще сказать, безразличность. Санс прекрасно понимал, что это может быть всего лишь ловушка, после которой последует «грязная игра» в роли вещи для исполнения сексуальных прихотей Босса.  — Закрой свой поганый рот, я тут забочусь, а тебе на хуй это не сдалось?! — возмутился Папирус, в неком гневе впиваясь фалангами пальцев в голову Санса.       Наступила нагнетающая тишина, разве что жужжание мухи слышалось посреди всей этой неприбранной комнаты. Но стоит сказать, тело брата было очень тёплым. Санс зарывался своим лицом в чёрную мешковатую футболку, внюхиваясь в неё и чувствуя резкий запах одеколона, совмещающий в себе родной запах, от которого шли лёгкие мурашки.  — босс… Ты помнишь своё детское желание? — он поводил носом по оголённой шее Папируса, опаляя её своим горячим дыханием. Тот аж покраснел от неожиданного, на его взгляд, романтического действия.  — Что ещё за желание? Я блядская Глава Королевской стражи, какие тут желания, — возмущённо фыркнул младший и залез руками под потную футболку старшего, — тьфу, блять, какой ты потный.       Он брезгал гладить по спине, она вся покрылась оболочкой пота. Крепкие руки освободили Сансу путь, но старший обнял лишь крепче, всё ещё одурманивая свой разум присутствием родного тела рядом. Сердце будто переставало биться, но потом наполнившись решимостью, сражалось за жизнь заново. Такое Санс чувствовал впервые, такое доставляло ему ещё большее удовольствие, чем когда тот проводил ножом по руке и делал глубокие порезы на ней.  — босс, ты просил меня… зажечь дождь, — Папирус прыснул в кулак, а Санс зорко глянул в ярко выраженные рубиновые глаза. Когда Босс злился, они горели как пламя, а когда радовался (что было крайне редко) сияли ярче ночных фонарей.       На лице виднелась гордыня за самого себя, уверенность и стойкость. Старший давно имел проблемы, от которых не спешил избавляться — алкоголизм, тяга к курению, меланхолия. Санс даже сейчас слышал какие-то тихие голоса, но попросту не обращал на них внимания. Есть они — и есть.  — Ну ты и выдумал, болван…       Взгляды пересеклись, создали между собой некую связь, невидимую искру. Бледная кожа, мелкие веснушки, что разбросались по всему круглому лицу, пухлые щёчки, за которые просто удовольствие дёргать, тискать. Всё тело было в ссадинах, порезах, что добавляло никчёмности к образу, но самое главное, интересующее каждого — почему по наклонной на животе шёл длиннющий шрам. Только Санс знал истинную причину его возникновения — либо поломка в коде, либо просто последствие от нескончаемого геноцида. Это одна из главных причин свихнуться.       Чувства боролись между собой, война между ними заполыхала, сердце затрепетало в груди, оставляя приятный осадок. Такое долго не чувствовалось в теле, сердце, по крайней мере в реальности. Тёмная, жгучая сторона личности старшего брата желала смерти, порой даже доминировала, когда настоящий Санс стоял где-то в гуще тьмы, наблюдая за очередным самоубийством, которое он даже не в силах контролировать. Один девиз держал парня в колее:

«существование мусора здесь ни на что не повлияет, поверьте мне…»