Close my eyes

«…сдайся. как и я…»

      Мысль о предстоящей встрече со знакомым человеком вовсе не радовала дух. Спасение каждого слабаку не по плечу, поэтому приходится лишь следить за каждой мучительной смертью снова и снова, впадая в глубокую депрессию, не проходящую после перезапуска. Отработав свои боевые навыки, становишься сильнее, но какой в этом толк, если родного человека не будет на тот момент, когда нужно будет приводить их в действия? Да и сражаться ни к чему, у Фриск есть право загрузить сохранение, к глубочайшему сожалению, никто из проживающих в Подземелье не может его увидеть.       Досада охватывала разум, лицо просто отказывалось показывать положительные эмоции, поведение менялось кардинально, отчего многие думали, что Санс сходит с ума, постепенно становится неуправляемым и странным. Сегодняшний день не блестит какими-то новыми открытиями, новостями, все принимаются утром за работу, не меняющую ничего в их тусклой, замкнутой жизни. Каждый боролся за жизнь сам.

***

      Папайрус проснулся в полвосьмого, потягиваясь и зевая в мягкой кровати, что напоминала… чёрный, отлично вылизанный кабриолет. Владелец этой комнаты был чистоплотен, постоянно прибирался, вымывал всё до блеска, радуя свои глаза. Сняв с себя верхнюю часть пижамы, рука потянулась к дверце шкафа, которая находилась неподалёку, одновременно с этим босс смотрел в небольшое зеркало. Грубые черты лица, выделяющие белокурые волосы, прилизанные к голове; строгий взгляд, устремлённый на самого себя; вечно нахмурившиеся брови. В ярко выраженных зрачках виделось отражение ленивого кретина, постоянно торчащего в своём грязном «логове», как и он сам.  — Ну почему я должен следить за такой тряпкой… — заговорил тихо, пытаясь обдумать все поступки, а также понять, что вообще происходит со старшим оболтусом.       Санс часто баловался алкоголем, курением, всё это расслабляло его нервы на некоторое время, но портили организм, что и так требует тщательного ухода. Папсу никогда не нравились эти похождения в бар Гриллби, после которых мазохист приходил поздно вечером или на следующее утро. Его вечно не находящая себе место фигура становилась дёрганей и еле стояла на ногах, в поисках опоры. Всё же сейчас главное не это, а поиск человека. Глава Королевской стражи потряс головой, после чего она залилась неприятной болью в области виска, это не причина оставаться дома, ведь нужно обходить каждый пост; неоднократно проверять, что неимоверно утомляло.

***

      Каждый сон вводил в безвыходное положение, из которого выйти можно было пробуждением. Даже несмотря на все эти кошмары, окутывающие тело словно тёплым одеялом, старший всё равно любил понежиться со своим матрацем и твёрдой, как древесина, подушкой. В очередной раз, просыпаясь от боли в сердце, что будто крошилось на множество кусочков с каждым пройденным испытанием, созданным убийцей, робко осматривается по сторонам, вбивая себе в башку, что сейчас находится дома, в окружении уже родных стен с разрезанными обоями; валяющихся повсюду носков; сломанного комода и грязных вещичек, мешая ступать ногам по скрипучему полу.  — существование мусора здесь ни на что не повлияет, — пробурчал себе Санс, вместо пожелания «с добрым утром». Фраза описывала всё эмоциональное состояние, её использование приносило одно удовольствие, разве что на него потом, как на конченого смотрели, косились исподлобья.       Упитанная туша парня развалилась на дряхлом матраце, что напоминал диван в гостиной. Такой же старый, с порванной обивкой и пропитанным, едким запахом протухших спагетти, приготовленных неделю назад и опрокинутых во время очередной ссоры. Все эти скандалы уже стали неинтересны, выводить босса из себя стало надоедать. Время от времени, само существование слабого придурка, как Санс, могло вывести брата, после чего приходилось ночевать за барной стойкой, напившимся в край. Голова сама по себе кружилась, отчего пальцы впивались в «кровать», создавали из этого опору, будто баланс резко иссяк и повалил на пол. Стресс — причина всего безумия, что творилось в голове, метая собственника по разным сторонам, путая его и сковывая.       Громкий голос послышался за дверью, заставляя стены дребезжать. Время спускаться на кухню — завтрак готов, а Папайрусу не терпелось отведать своё любимоё блюдо. Поднявшись со своего спального места, парень привёл себя в порядок: собрал лохмотья в кичку, напялил обыденную красную куртку, давно пропитанную горчицей и алкоголем, окутанную запахом сигарет, ногами залез в грязные, но привычные ногам тапочки. За порог выходить совсем не хотелось, есть уже давно никому не нужные спагетти не хотелось, а скорее блевать тянуло от их упоминания.  — Ты вообще собираешься спускаться?! — разнеслось по всему дому, словно оглушая мазохиста мерзким голосом, угрожающе приказывая идти на первый этаж.  — иду-иду, — монотонно прокричал Санс, нехилым толчком захлопывая дверь. Она переживала и не такие перемены за всё своё существование, это считалось уже обыденным действием.       Показалась лестница, ведущая вниз. Старший всегда представлял, что спустившись по ней, можно попасть в Ад, уже так не терпелось оказаться сожжённым в котле, чьими огнями управляет сам Сатана. С первого шага, болезненно заскрипела, удерживая на себе человека, что живёт уже не зная для чего. Женщину всё равно не найти, слишком жалок. Все слушают только младшего, можно спокойно умереть где-нибудь в малопосещаемом месте, никто не заметит. Все эти мысли крутились в башке, давя на психику, хотелось сойти с ума, попросту «удалить» игру, не мучиться со всем этим дерьмом.       Наконец фигура брата показалась в проёме, заваливаясь во внутрь. Кухня в красных тонах, жирные пятна на стенах, обычно так босс психовал, размазывая всё по невинным обоям. Настенные шкафчики с посудой, полотенцами и прочими продуктами, ведь не всё нужно хранить в огромном холодильнике. На нём висели всякие заметки, среди них, только одна радовала глаз старшего, «ты болван, Санс», написанная от руки Главы Королевской стражи. Лицо расплылось в дурацкой улыбке, подёргивающую уголки треснувших губ на мгновение. Обычно на кухне стояло два одинаковых стула, но сегодня на месте был лишь один.  — и куда мне сесть? — с возмущением пробурчал, глазами осматривая территорию. Не было подходящего удобного местечка, куда можно было примоститься своей задницей. Руки автоматически лезли в карманы, нащупывая что-то слизкое на дне, всё ещё горчица, выпитая вчера вечером.  — Ко мне на колени, другой стул сломался, — Папсу не очень хотелось пускать пухлого Санса себе на колени, тяжелый да и ёрзать будет, неудобно. Хотелось поскорее починить тот стул, но пожалуй, он признал, что единственное, чего не может — чинить мебель.       Смотреть на то, как брат заливается красным румянцем, который упорно пытается спрятать руками, было забавно, но и отчасти противно. Эти мягкие щёки с неглубокими порезами, ярко-красные глаза, выражающие грусть, безумство и жажду крови, особенно своей собственной. Он играл с огнём, медленно уничтожая себя, это бледное тело и измученное сердце. Тишина нависла над братьями, один застыл от удивления, другой раздражённо ждал появление тела на коленях, а также терпимую боль в суставах, по виду Санс был полный, казалось бы, любого задавит.       Сердце бешено стучало в груди, пыталось выбраться из никудышного тела, наполненного кровью, органами, прочими прелестями. В голове некий голос прошептал:

«чертовски больно…»

      Ноги подкосились, после чего повалили местного «шута» на пол. За собой мазохист никогда не следил, слегка, чтобы не позорить Папайруса. В последнее время, ел очень мало, а мог и вообще долго уживаться с голодным желудком, просящим как можно больше вкусностей; голова и тело просили отдыха от всей этой суматохи вокруг, переживаний. Вся эта нагрузка слишком тяжело сказывалась на состоянии, отчего мог потерять равновесие на пустом месте, отрубиться и отлежаться в снегу пару часов, пока его не найдут и не приведут к боссу. Вроде бы упитанный, сейчас резкая потеря веса ему была обеспечена. Встретившись лицом с холодными плитами, послышался болезненный стон, сопровождающий лёгкие подрагивания. Младший не вовремя осознал абсурдность ситуации, а пришёл в себя после того, как брат свалился на пол. Лицо скривилось, брови нахмурились, губы чуть надулись, словно обиделся: — Опять не ел ничего? — в голосе слышна неуверенность, некая обида и раздражённость, не раз говорил, чтобы не забывал полностью доедать порцию, но тот даже и не слышал, постоянно делал по своему. Ответа не было, сердце младшего напряглось, руки потянулись к брату и взяли его на руки, после чего был усажен на колени, наваливающийся всей своей тушей на пресс «босса».       В глазах всё двоилось, приступ наступил не вовремя. Голову пронзала боль, отчего Санс медленно, еле-еле закинул на неё руки, впиваясь пальцами в кожу и волосы. Вместо каких-то слов, слышалось болезненное рычание. Такое случалось всё чаще и чаще, но в основном, когда садиста не было рядом. Однако видеть тушу слабого, но родного человека, значительно давило на жалость, скрывающуюся за маской грозного, хмурого по характеру Папса.       Прижимая мазохиста к себе, Глава Королевской стражи дотянулся до миски со спагетти, приготовленные недавно, пахли мукой, немного кетчупа на них. Таял в этой всей мучной продукции, покрывал собой всё больше и больше территории.  — Жри, кретин, — он раздражённо вздохнул, выдыхая уже в макушку брата, опаляя её своим частым, слегка сбивчивым дыханием. Руки обвились вокруг талии, менее выраженной в телосложении, приходилось придерживать, тот еле усиживался на крепких коленях.  — не хочу, — он резким движением отодвинул от себя порцию, убирая «лапы» со своего живота, — я ухожу.  — А что ты хочешь вообще в этой жизни?! — нервная система быстро лопалась, парень срывался каждый раз, чувствуя безразличность по отношению к себе, а руки прижимали это жалкое тельце сильнее, сдавливая некоторые органы.  — умереть…       Папайрус обречённо проворчал себе под нос, издав странный звук, похожий на стон. Эти слова всегда убивали с одного удара, вынося мозг и вообще делали невменяемым. Санс не раз говорил о своей смерти, но другому слышать вовсе не хотелось об этом. Руки попросту опустились, выпуская мазохиста на волю. Идти было сложно, но всё же ему удалось обуться и выскочить из дома. Младший остался сидеть на стуле, возмущаться и одновременно с этим жаловаться на проклятье, что свалилось на него. Оно находится здесь, в окружении родных стен, потолка, порой состояние братца ужасало, пугало, но поделать с этим никто ничего не мог.  — Какой же он слепой придурок… — только и выдавил из себя, кладя голову на край стола. Идти отрабатывать свою смену, именно этим и должен заниматься Папайрус, но душевное равновесие начало теряться, отчего пришлось отказаться от сегодняшней затеи, позвонить королю и взять небольшой отдых.

***

      Белоснежная дорога открылась перед ним, холодный воздух окутывал с головы до ног, заставляя содрогнуться. Безмятежная окрестность с множествами путей, развилок и секретов. Снег предательски издавал под слабыми ногами скрип, заваливая в себя стопы. Снежинки кружились, танцевали под тихий шёпот ветра. Многие смотрели за поведением местного пьяницы: качающая из стороны в сторону фигура, постепенно покрывалась белой оболочкой снега, что мгновенно таял на чёрной, рваной курточке. Парень держал курс в бар, где можно было ненадолго отвлечься от проблем, выпить пару бутылок водки и погрузиться в мир, полного иллюзий.

«чувства и разум борются во мне как непримиримые враги.. я не выдерживаю».