и я хочу выстукивать твое имя азбукой Морзе.

      На светлой коже, за исключением родинок и родимых пятен, красные следы от солнечных ожогов, располагающиеся пятнами по спине, под острыми, четко выраженными лопатками, а пара небольших пятен — на выступающих ключицах. Ни один человек не может быть вечно прекрасен. Даже Финн. Никто не скажет тебе «бип-бип», когда ты переборщишь с честными высказываниями в чей-либо адрес; никто не скажет «снято» перед началом драки, заменив актеров на дублеров. Никто не будет следить за погодой и солнечным облучением, потому что вне съемочной площадки подростки — это подростки.       — Что, черт возьми, тебе нужно? — громко фыркнул и потер саднящую кожу плеч. Спина отозвалась ноющей болью. А он все так же убийственно смотрел в глаза, измученно кладя голову на ладони, а локтями упираясь в колени. Я в ответ лишь помотала головой из стороны в сторону и вновь уставилась на сероватые облака в небе, мысленно отмечая, что у каждого из нас могут быть проблемы — ожоги на коже, потери, губящая правда, очевидная ложь, неоправданные ожидания, воспоминания о громких, буквально показушных ссорах, на фоне ревности, недоверия и всего прочего. — Тогда не пялься на меня.       Остается привыкнуть к тому, что никто и никогда не останется по-настоящему счастлив, возможно, из-за собственной неуверенности, и прикрыть глаза в попытке оградиться от внешнего мира, всепоглощающего, подбивающего под одну норму, смешивающего с бесцветно-серой толпой. В этом мире не умеют любить, сострадать и жалеть, дерзость является комплиментом, а твоя помощь игнорируется всеми возможными способами, ежедневно, будто по накатанной, потому что все привыкли держать чувства в себе.       На нос упала первая капля холодного дождя, доводя до озноба. Потому что это Ванкувер, ничего необычного, после удивительно жаркого утра пойдет холодный дождь, который понизит температуру города до нормы. Финн громко вздохнул и, я уверена, состроил недовольную рожицу, проклиная всю и вся. Потому что именно он пришел на пляж в самое пекло, жутко обгорев, хотя мог бы посетить его и вечером, но без вреда коже.       — Кстати, Джейден просил передать, что он хотел бы встретиться с тобой завтра. И это последний раз, когда я являюсь посредником в чьих-то отношениях. Это не ради тебя, ради него, — отчеканил парень, вглядываясь в сереющий горизонт, избегая прямого контакта взглядов, говоря отстраненно, донельзя холодно и безэмоционально, разборчиво. В своей манере. Вулфард не был бы Вулфардом, если бы не желал при первой же возможности унизить меня при ком-то. И у него это уже получалось. — Не смей даже думать, что мы можем быть друзьями, Теа.       — Иди к черту, Финн, — остается лишь с милой улыбкой грубить в ответ, не подавая никаких признаков раздражительности, ставя точку в конце предложения и уходя куда подальше от парня, вокруг которого искрится воздух. И я даже не знаю причину того: либо каждый разговор с ним настолько резок и груб, либо это неповторимая аура всех придурков на этом свете.       Запах сладкой ваты, хруст поп-корна, громкий смех, разговоры, визги, лучшие аттракционы, а вдобавок непередаваемо красивое небо: у самого горизонта, между палатками со сладостями, можно увидеть ярко-коралловую полосу, плавно переходящую в цвет застывшего на поп-корне сиропа — коричневато-бежевый; одно упоминание, и ты уже чувствуешь его сладковатый вкус на своем языке, а еще выше, в неясном слиянии, можно различить нежно-голубой цвет, который переходит в цвет хрусталя. В правой руке рожок с шоколадным мороженым, слева идет довольная Милли в своём любимом голубом комбинезоне и растянутой серой толстовке, жуя очередную конфету из красно-белой коробки в полоску, в коротких каштановых волосах играют лучи заходящего солнца (я предусмотрительно захватила с собой солнечные очки), а кожу рук, которую не прикрывает старая черная футболка, щекочет теплый ветер. И это все, что нужно для чудесного времяпровождения. Возможно, кто-то свыше думает по-другому. Потому что боковым зрением я заметила именно того, кто мог изгадить весь вечер лишь одной сказанной фразой.       — Уверен, что ты еле сдерживаешься от того, чтобы не посмотреть на меня, чайная девочка*, — Вулфард усмехается в своей привычной манере, засовывая руки в карманы темных джинс. Я лишь терпеливо, по-привычному, игнорирую, откусывая чуть больше мороженого. — Не так ли?       Один из компании, ткнув кудрявому в бок локтем, шикнул и прошептал что-то в мою защиту, так как Финн тут же переменился в лице, сдвинув брови к переносице и хмуро взглянув на друга. Завязался небольшой спор, который продолжался с минуту точно. Милли все рассказывала о новеньком в их классе, который, кажется, был каким-то до одури идеальным: с длинными пальцами, модной стрижкой, гитаристом и, естественно, отличником без возлюбленной рядом. И я даже не знаю, кого я слушала больше, подругу или высокого шатена в джинсовой куртке и белой футболке, яро доказывающего свою точку зрения. В спор ввязался третий, более низкий, в красной футболке, не менее кудрявый, чем Вулфард, который сунул руки на этот раз в карманы темно-синего худи, не переставая добиваться своего.       Вернемся к шатену. Джейден Либерер, дамы и господа. Тот, кто сводил на «нет» все наши споры с Вулфардом; тот, кто успокаивал меня после особо грубых слов истинного балабола; тот, кто обматывал разбитые в кровь колени бинтами (так я поняла, что скейтборды — не моё); тот, ради кого хотелось не спать ночами, не смея прервать разговор по душам. И я просто не понимаю, почему в доме напротив живет не он, парень со скейтом под ногами, с вечной улыбкой на лице и действительно неплохим чувством юмора. Вместо него там живет тот, от кого я слышу громкие упреки, выходя ранним утром за газетами или в школу, возвращаясь домой (конечно же, одновременно возвращаться у нас получается чисто случайно); тот, кто никогда не стал бы кем-то ближе соседа; тот, кто истинно ненавидит всем своим сердцем, рваными движениями длинных пальцев приглаживая непослушные угольно-черные кудри, но ведь за это его любят толпы фанаток, так?       — Финн, — обернулась, разглядывая темные кудри, переливающиеся в рассеянном свете солнца, чтобы что-то добавить, а в итоге чуть не забыла, столкнувшись с глазами цвета черного чая, в которых так явно, горячо догорали угольки злобы, неоправданной ненависти, которую я полностью разделяла. — Спасибо.       — Ничего не слышу! Спасибо скажете папочке хором и только тогда, когда будете вместе, — и в первый раз он искренне рад тому, что рада я, а возможно, мне просто кажется, но парень растягивает губы в такой непривычной мне улыбке. И я боюсь перестать ненавидеть его. Потому что мы наделали друг другу слишком много гадостей, чтобы сейчас так легко простить все.