и я хочу выстукивать твое имя азбукой Морзе.

      В лицо дует теплый, пропахший шоколадом воздух, вкус которого почти можно почувствовать на языке, вдохнув поглубже; волосы путаются, взмывают над плечами с каждым поворотом, взгляд скачет с одной вывески на другую, а из наушников звучит уже следующая песня. И становится спокойно, спокойно настолько, что в кончиках пальцев неприятно зудит, а звуки соприкосновения шин колес велосипеда с ровной дорогой шуршат в разы громче, заглушая музыку. Всегда, когда едешь в компании, время летит намного быстрее, даже если эта компания — соседский парень с незатыкаемым — конечно, есть пара способов, которыми его можно заткнуть, но я не стану пробовать, никогда — ртом, из которого, набатом, так и летят унижения, громкие высказывания, собственное мнение, обязательно противоречащее мнению оппонента, и самый отборный бред на свете, который, хоть и изредка, хочется поддержать. И который приводит к сближению; вовсе неосознанному и такому по-детски быстрому, потому что только дети становятся близкими друзьями после того, как, шутя и веселясь, деля одну бутылку воды на двоих и поедая ириски, съездят вместе один раз по общему пути. По крайней мере, это странно. Ведь мы никогда не дружили ранее, не считая тех моментов, когда семьями сидели друг у друга в гостях. Ладно, возможно, нечастые ночевки — намек на дружеские отношения, но ведь это было всего пару раз — когда отец перебрал с алкоголем, и семья Вулфардов понимающе предложила взять шестилетнюю меня и одиннадцатилетнего Генри к себе на ночь, поставив все так, чтобы не навредить детской психике — Генри, который, конечно, знал обо всем, и Финн, которому родители просто предложили пригласить друзей на ночевку, явились в мою комнату с явной целью — вытащить меня, готовящуюся ко сну, из укрытия; и знаете, у них это вышло. И это была моя первая ночевка. На вторую ночевку к Финну я заявилась уже в свои тринадцать, когда перепалки между нами стали уже привычными и донельзя частыми, но вот пригласили меня не от чистого сердца, а так, 'чтобы Софии не было скучно', но ближе к одиннадцати часам ночи София ушла в комнату к мальчикам, играющим в приставку на втором этаже, а я так и осталась сидеть на мягком светлом ковре, завернувшись в плед в крупную клетку и грея руки об кружку с горячим шоколадом. Но надолго меня одну не оставили, так уже через минут пятнадцать, пропуская по две ступени прыжком, на первый этаж спустился Джей, который, как я позже узнала, пытался в темноте нашарить оставленный где-то на диване телефон для выполнения очередного действия — тогда ребята загадали заказать из ближайшего зоомагазина тарантула на свой адрес. Про меня, как и ожидалось, все благополучно забыли, сойдясь на том, что я, скорее всего, уже с давнего времени сплю, раз София присоединилась к 'скучной мужской компании'.       — Знаешь, Вулфард, я была о тебе лучшего мнения. Звать меня в свою компанию ради того, чтобы так унизить — не очень разумная идея. — лицо, ноги и руки обдает холодным ветром, в то время как щеки неистово горят от злости, ненависти. И даже сейчас судьба ему улыбается, потому что он стоит на холоде в пижамных штанах и худи, растрепанный, такой домашний, но все такой же самовлюбленный нарцисс, а я, ссылаясь на оставшуюся гордость, не стала менять шорты и полосатую майку на что-то более теплое, в чем пришла сюда изначально. — Только попробуй… т-твою мать, только попробуй еще хоть раз съязвить мне, я не намерена терпеть. Я отрежу твои противные на самом деле нет кудри к хренам!       И, не давая парню даже вступить в разговор, обуваюсь и хлопаю дверью, ступая за порог дома. Ни шагу на эту территорию. Никогда больше. Хоть что случись с лже-милашкой Финном — это его проблемы, не мои. Он просто послал подальше все более или менее мирные отношения между нами двумя, которые бы никогда не переступили и не переступят - я надеюсь - за черту 'просто знакомые, которые каждый день видят друг друга из окна собственных комнат'.       Наверное, это был бы самый мой фееричный уход за всю историю уходов — с гордо поднятой головой и со свистом захлопнувшейся дверью, если бы только не одно неприятное но — родителей дома, как назло, не оказалось, ключи из-под пластикового лебедя в саду перекочевали в карман к Генри, а тот, в свою очередь, отправился в школьную поездку в Олимпик, что означало только одно — оставалось лишь сесть на порог и постараться взять себя в руки.       Даже от осознания всей ситуации легче не становилось, а субъективизм вновь и вновь брал верх, так как в произошедшем виноват был только Финн. Неидеальный изнутри мальчик, присвоивший себе статус милашки-актера в киноиндустрии. Будь на моем месте какая-нибудь бешеная фанатка, скорее всего, забыла бы она про свою гордость и со всех ног бы понеслась вымаливать прощения, а потом бы еще и сдружиться постаралась. Пусть осознает всю свою душевную ничтожность, найдет в себе изъяны, просто поймет, что он не совершенен, не сошел с отредактированной обложки известного журнала с дизайнерской одеждой. Надеюсь, еще не поздно.       Я лишь один раз успеваю смириться с тем, что не нужна никому из присутствующих сейчас в том доме, но тут же поправляю себя, чувствуя легкое прикосновение к плечу, а после, более аккуратное, к волосам, вниз, до седьмого позвонка, и к локтю, в то время как рядом со мной на порог приземляется кто-то вкусно пахнущий, отчего воображение рисует картинки хрустящих вафель с кленовым сиропом.       — Наверное, ты… замерзла, — и на плечи, вместо теплых пальцев, ложится чья-то толстовка. И я с удивлением осознаю, что это не Финн, которого я знала дольше всех своих друзей вместе взятых.       — Спасибо, но я и сама справлюсь, — лгу, не краснея, не стыдясь, и поднимаю взгляд, стараясь не смотреть на парня, сидящего рядом, специально вглядываясь в тень фонаря на конце улицы. Не выходит. Потому что тот тут же встает с места и становится прямо передо мной, складывая руки на груди в полочку, вот только на этот раз я совершенно беспричинно краснею и еще сильнее закутываюсь в ткань одежды, сохранившей ч у ж о е тепло, такое непривычное, с другим запахом, по-другому горячее. Такое тепло не исходит от собственной кожи, от кожи родных, близких, друзей. Я готова тысячу раз поклясться, что никогда такого не чувствовала. И на тот момент это становится неким спасением, азбукой Морзе, где вместо стуков - свет фонаря среди темноты чувств, эмоций, мыслей. Никогда и ничего я не слышала про искренность незнакомцев, но, видимо, в нашем мире есть люди, чья душа еще не успела окончательно зачерстветь, словно старый хлеб в запылившейся хлебнице, которому уже не поможет никакое масло, где в нашем случае масло — это откровения окружающих, на которое ты больше не сможешь реагировать совершенно никак. Душа леденеет раз и навсегда. И нужно действовать, пока лед не поглотил всю поверхность, словно языки пламени охватывают деревянный дом — молниеносно, не оставляя живого места.       — Ты идешь не ради его прихоти, ради моей. Идет? — парень улыбается уголками губ, и я признаю свою слабость, не успевая ответить, когда тот хватает меня за руку и начинает медленный шаг, рассказывая что-то про шоколад с мармеладом.

я пришла сюда не ради тебя, финн мне жаль, что твои звезды так быстро тухнут и, я надеюсь, твои друзья могут поделиться ими с тобой надеюсь, они могут себе это позволить по крайней мере, джейден может.

      Тепло этого парня никогда не станет привычным, будто оно какое-то особенное: тепло звезд, тепло холодного космоса, — как бы глупо ни звучал этот оборот речи, но это так — тепло остывающего чая. Это необъяснимо, но что-то подсказывает, что так и должно быть. И он очень много раз пытается делиться своим теплом со мной, ребятами, окружающими, но со всеми совершенно по-разному: ребятам достаются объятия, окружающим — улыбки, а мне — недолгие прикосновения, изредка — сцепленные руки, например, в кинотеатре, когда никому нет дела до того, чьи руки поддерживает общий подлокотник, а чуть чаще — шуточные недодраки, что становятся поводом для дополнительных прикосновений. И это все равно только дружба. Потому что нам только исполнилось по шестнадцать, да и при том, что я все никак не дождусь своего дня рождения, когда все из компании, включающей в себя Уайатта, Финна, Джейдена, Джека и Софию, хвастаются тем, что уже скоро станут совершеннолетними. Даже здесь. Финнфиннфиннфинн. Ведь я даже не могу сказать ничего против, так как он действительно неплохой актер. И все же этот парень, что кудрявой макушкой со смоляными кудрями, миндальным цветом глаз, своей идеально-молочной кожей, усыпанной мелкими веснушками в районе носа и щек, своими оборотами речи и неуместными, изредка, шутками выводит из себя. Но все же, возможно, если найти в нем свой смысл просыпаться по утрам, выходить на улицу, всматриваться в силуэт в окне, что напротив, то можно по уши погрязнуть в недетской влюбленности. jaeden: ты не думала, что нравишься ему? 15:34

me: что за бред? конечно же я ему не нравлюсь. 15:34 с чего бы? 15:35

jaeden: просто он слишком сильно переигрывает 15:36 не замечала? 15:36

me: он просто пытается выиграть спор. 15:38 во сколько у нас сегодня сеанс? 15:39

      Мы совершенно точно не переступаем границы дозволенного: он никогда не смотрит мне в глаза без ненависти, я никогда не забываю называть его полным придурком -, и это все приелось, живет на подкорках сознания, пропечаталось в личных законах, отвечающих за сохранность, построенной заранее кем-то подлым судьбы, что устраивает и его, самодовольно хмыкающего на мои громкие восклицания о его нарциссизме, в привычной манере складывающего руки в карманы свободной черной кофты, и меня, выслушивающей размеренные вдохи и выдохи - прямо над своим ухом - вперемешку с новой порцией фактов от Финна Вулфарда. Он всегда так спокойно отвечает, что конечно же я ему не нравлюсь пересыхает во рту, а такой нужной в данный момент воды рядом, к огромнейшему сожалению, не оказывается под рукой — то ли чтобы выплеснуть ему в лицо, то ли чтобы сделать пару глотков и продолжить с новой силой распинаться на одну и ту же тему. Но ведь когда-нибудь это закончится.

и когда-нибудь мы поймем

      — Теа! — голос за спиной, тяжелое дыхание.

возможно

      Слишком резко затормозив, чуть не упала с велосипеда, в итоге лишь оставив на темно-серой дороге смоляного цвета отпечаток шин.

что ненависть была необоснованной и глупой

      — Тереза. — поправляю. Потому что я не чайная девочка для него. Просто Тереза. — Не чайная плантация.

главное, чтобы не было поздно

      — Финн, приятно познакомиться, — улыбается [¿] такой детской, искренней улыбкой, которую где-то я уже видела. Возможно, в реальной жизни. Возможно, много лет назад, при самой первой встрече. — Мы начинаем все сначала, чтобы пережить все те адские ссоры? Прости, но у меня нет запасных костей для того, чтобы ты тренировала на мне силу удара.       — А у меня нет в багаже новых нервов, поэтому, наверное, вернемся к тому, на чем закончили. И все же, ты что-то хотел? — терпеливо дожидаюсь, пока Финн медленно подъезжает на велосипеде, чуть обгоняя, от чего отражающийся от рамы солнечный зайчик на секунду ослепляет, заставляя щуриться, терять реальность, возвращаться в детство, когда мы могли спокойно колесить по нашей улице наперегонки, не зная, что в будущем станем срываться друг на друге в порывах жуткой ярости, с валянием на траве, саднящими зеленовато-красными коленями, пластырями с рисунками на ладонях и локтях и адекватным общением после.       — Как ты относишься к Джею? — Вулфард не смотрит на дорогу, встречаясь с моим, непонимающе-удивленным его вопрошающему взгляду. Одинаковые черные конверсы, джинсовый комбинезон и тканевые шорты, и красные футболки. При этом всем, хочу добавить, мы собирались по отдельности и в спешке, с закрытыми шторами и с интервалом в звонках будильников минут в двадцать. — Только честно. jaeden: хей, Т е р е з, а ¡¡ 12:27 кое-кто приезжает в В а н к у в е р :) 12:27

главное, чтобы никто не перешагнул через границы дозволенного.