и я хочу выстукивать твое имя азбукой Морзе.

чем больше он говорил, тем больше все портил, с его губ неоднократно срывались тихие смешки, а я вновь сгибалась пополам от отдающей в подреберье надуманной боли. и оба мы знали, что это чувство прямо пропорционально его душевному состоянию. пока один из нас умирает внутри, второй сжимает изголовье кровати, заходясь в слезах от ломи во всем теле разом.

      Бесспорно, он стал намного меньше лгать, честно смотря в глаза и, не раз тяжко вздыхая, выдавая первое, что шло на ум, а это не могло не радовать. Либо актерский талант рос вместе с его обладателем, стремясь коснуться пика, проехаться верхушкой по сереющему перед ливнем облаку, прорезав в нем путь к ярчайшим звездам галактики, которые и станут вершиной, конечной точкой. И я не могла точно определить, как бы ни старалась, что из двух преобладало над его разумом сейчас. Веки становились тяжелыми, а глаза обжигало так, будто бы я подставила лицо к огню, сидя в походных шортах и какой-то старенькой футболке. Прямо как три года назад, когда два класса, собравшись в одну галдящую толпу детей, в которую попала и я, совсем того не ожидая, оказались за шестьдесят километров от города, в заранее оборудованном лагере, где связь была только на вершинах деревьев, а об интернете нельзя было и мечтать. По иронии судьбы, конечно же, меня поселили с Вулфардом в одной палатке, вспомнив про то, что мы, вроде как, соседи, а, что следовательно, общаемся и ладим. Но у нас все было несколько иначе — вместо общения выступали вычурные, если это можно так назвать, споры, где каждый унижал оппонента набором нелестных выражений, стараясь не повторяться или хотя бы подбирать синонимы к уже сказанным словам, что получалось лучше у Финна, нежели у меня — он искусно, жестикулируя руками, подбирал по три синонима к уже сказанному, выражался лаконично и ни капли не стыдился сказанного, поэтому я просто сдавалась. Поэтому перед сном мы следующие два дня ворчали друг на друга и толкались, жалуясь на тесноту, хотя места было предостаточно, а мешки нам предоставили отдельные и вполне уютные, и, все же, каждый из нас просыпался с залегшими под глазами серыми тенями от недосыпа и жутко раздраженный. После этого случая я перестала закрывать шторы, решив показать, насколько второстепенно его мнение, а он, видимо, не капли не заботясь о том, что подумаю я, приводил к себе в комнату девушек и нагло флиртовал, сидя за скучной домашней работой. и я не отрицаю, что, видя, как тонкие пальцы заправляли за ухо этих девушек прядки волос, а после скользили к щеке, намекая на то, к чему устраивался весь этот цирк, я завидовала и не могла оторвать взгляда. и у меня до сих пор, где-то в самых дальних уголках шкафа, лежит маленький стикер с прописными буквами, выведенные черными чернилами. «хотела бы так же, да, чайная плантация? признайся, что хотела бы.» хотя я и признаю это все, но больше я не наблюдала за ним так пристально, только изредка бросая беглый взгляд на прикрытое шторами окно. оно того не стоит. и он тоже.       Но, насколько бы мне не хотелось верить в реальность происходящего, все придется принять, ко всему надо привыкнуть, а кончик веснушчатого носа в соприкосновении со скулой должен стать донельзя привычным. В соприкосновении малиновых губ с кожей шеи не должно быть ничего зазорного, так же, как и в зарывающихся в распущенных волосах длинных пальцах.       — Уже сегодня вечером я улетаю на съемки, а вернусь только через месяц, не успевая на твой день рождения. — на одном дыхании выпалил кудрявый и тут же мягко взял меня за запястья обеих рук, как бы заключая в оковы, обхватив большими и указательными пальцами кисти рук. — И. яхочучтобытыулетеласомной.       — Вулфард, просто ты — огромный придурок, потому что… знаешь, с латинского фразу «amantes sunt amentes» можно перевести как «влюбленные — безумные». Понимаешь, в чем вся суть?       Парень приподнял брови в вопросительном жесте и, коснувшись холодной рукой моей шеи, угодил указательным пальцем в ямочку между черепом и шейным отделом, чуть помассировал, заставляя закрыть глаза в изумленном выдохе, скрытом в тихом мычании через сомкнутые губы. Он мешал. Он отвлекал и не давал сказать. Он заставлял тянуться к себе за новым поцелуем. Но я не кукла, и дергать за веревочки, мистер, вы будете других, поэтому пора бы продолжить.       — Различаются одной буквой, которая так красиво расположилась на твоих губах, Теа. — пальцы скользнули выше, а его губы изогнулись в ухмылке, пока по коже проходились мелкие иголки, делая прикосновение более чувственным, отчего тело изгибалось неестественно-болезненно, не давая этому чувству вновь полоснуть по коже, отдавшись холодным лязгом в сознании. — Поэтому, если бы мы были в двадцатом веке, тебя бы упекли в психбольницу.       — Но мы старше на одно столетие. Поэтому пора бы перестать корчить из себя такую буку, — отстранившись слишком резко и нарушив все планы кудрявого дьяволенка одним по-детски смешливым щелчком по веснушчатому носу, я поднялась на босые ноги и, в кои-то веки, посмотрела на Финна сверху вниз, поставив руки на пояс и с поистине деловым взглядом оглядывая лежащее на постели физическое тело. Худощавое, по-своему красивое, скрытое за тканью одежды, что была явно не на один размер больше, обладатель которого смотрел в ответ открыто, уверенно и с явным желанием — утянуть к себе, ближе, чтобы вновь заменить парочкой поцелуев куда-то в седьмой позвонок слова, которые сейчас потеряли особый смысл. Поэтому люди либо молчат по этому поводу, либо каждую секунду подтверждают сказанное и спорят на тему того, реалистично ли чувство любви или нет.       Отрицательно помотав головой в знак отказа от такого заманчивого предложения, я вышла из комнаты, чувствуя внутри немалую тяжесть. Все же, этот день рождения я планировала отметить с ним за столом, облизывающим испачкавшиеся в вишневом соке, стекающем с пирога, пальцы, сначала касаясь кончиком пальца губ, а после, втягивая щеки, увлекая палец в ротовую полость. От воспоминаний живот поразил тягучий спазм, отдавшийся в поясничные позвонки тупой болью, что и свело колени к одной точке, сталкивая их между собой так, что, на пару секунд, я даже потеряла самоуправление, еле стоя на приятно гудящих ногах. Вдох. Воздух по площади смоченного слюной пальца, под ногтями, в костном веществе, венозной кровью по сосудам, доводит до выдоха в свободную ладонь, приглушенного с помощью покусываний кожи на запястье. И я прекрасно понимала, что, открыв глаза, увижу перед собой темный, горящий желанием взгляд темно-карих глаз. Не разворачиваясь на звуки шуршания постельного белья, я сделала пару мелких, но довольно смелых шага в сторону двери, а уже в следующее мгновение бежала в ванную с одной целью — остудить с помощью воды неистово горящие щеки. Следующие два часа можно сократить до подробного изложения, но не на рассказ в мельчайших подробностях, поэтому сразу отметим действие первое, главу первую, происходящее на кухне, во время готовки. Брат передал мне, сидящей на диване и пялящейся на совершенно бесстыжего Вулфарда с алыми пухлыми губами, трубку, откуда тут же послышался звук работающего принтера, а после начался трехминутный монолог, который можно было охарактеризовать двумя словами «придут гости». Возможно, удастся еще точнее описать всю ответственность возложенных на меня дел словосочетанием «важные гости». Поэтому уже через пару секунд я, чуть не перевернув по дороге вазу с бледно-розовыми орхидеями, понеслась к висящим в коридоре вещам, кинув через плечо Финну громкое «сидеть и не ходить за мной», но кем бы я была, если бы меня все беспрекословно слушались, исполняя востребованное ежесекундно и без упреков вместе с восклицаниями против, я не знаю, поэтому и живу в мире, где все считают, что нужно сделать то, что не разделяет мою прихоть, зато то, что устраивает человека, решившего исполнить дальнейшие действа. И потому весь следующий час я слушала рассказы Вулфарда о съемках, его разговоры с Джеком и Милли, а после еще и с Джейденом, нарезая фрукты для салата. К слову, я поговорила с Либерером, проясняя всю ранее слегшую на дно ситуацию, и он даже пообещал присутствовать в скайпе, пока я буду яростно, стараясь ускорить процесс готовки, шинковать ингридиенты. Но сосед, посчитавший, что ребята явно со мной наговорились, а он лишен внимания, скомканно попрощался и в мгновение ока оказался возле меня, ловя пальцами рукоятку ножа и касаясь кожей рук моей тыльной стороны ладони, а другой придерживая меня под локоть свободной от режущих и колющих предметов, и, определив голову мне на плечо, начал аккуратно нарезать оставшееся, слишком медленно для того, чтобы рассчитанное на приготовление время втиснулось в и так плотный график. Поэтому я, полуприсев на корточки и вытащив руки из-под ладоней парня, уже через пару секунд сунула руку в подвесную темно-синюю полку, наощупь стараясь найти деревяннцю доску. Готовка продолжалась уже в четыре руки и в один, скачущий с темы на тему солнечным зайчиком по стенам, разговор то ли личного, то ли мирового характера. В любом случае, затронуло все то, что неизменно билось в черепной коробке.       Небосвод вновь застилало темно-серыми тучами, а времени на готовку оставалось все меньше и меньше, что не могло не радовать — все запланированное было выполнено почти прекрасно, не считая парочки кексов, которые делал сам Вулфард, они получились несколько кривоваты на вид, но вкус ни капли не разочаровал. Свет пришлось включить, когда первые капли дождя забарабанили по стеклу, а в комнате стало невыносимо темно. Вместе со светом раздалась и музыка, звучавшая из динамиков рядом с телевизором, изображение на экране которого гласило, что все звучащие хиты — «то, что заставит вас двигаться под биты популярных мелодий», что, конечно, не заставило танцевать, а больше сыграло задним фоном на бурном споре на тему «что же посмотреть, раз времени еще предостаточно, а наугад включать первый попавшийся фильм совсем не хочется». Кудрявый настаивал на просмотре чего-нибудь из жанра ужасов, а я умело парировала, утверждая, что лучше уж фантастика, после чего мы вполне удачно сошлись на «ужасах/фантастике», а как раз подходящий фильм нашелся почти сразу — четвертая часть «Астрала», которую ни он, ни я никак не могли посмотреть уже, как оказалось, полгода, поэтому, пока фильм приобретал полноэкранный режим, переводясь с экрана ноутбука на телевизор, я спрятала все приготовленное как можно дальше, а сама выудила из выдвижного шкафчика сырные крекеры. Финн, скорее ради прикосновений, чем ради того, чтобы украсть парочку хрустящих изделий у меня прямо из рук, самодовольно улыбнулся и, держа меня под подбородок несуразно-длинными пальцами, наклонился к моим губам, еле касаясь солоноватого края вкусности. Раздался почти что жалобный хруст, а после его губы накрыли мои с нахлынувшей нежностью, обдавая с ног до головы чем-то теплым, но очень вязко-липким, возможно, даже приторно-сладким, а язык, поддаваясь мышечной памяти, привычно скользнул сначала по верхней, а затем по нижней губам, открывая больше возможностей с каждым моим прерывистым вдохом. Однако, весь этот цирк с, возможно, глупым финалом прервал звон ключей у входной двери и гул голосов, сливающихся в три, а то и в четыре диалога, где каждый принимал активное участие в обсуждении чего-то до чертиков важного минимум с одним человеком. Было бы глупо с виноватым лицом отползать от Финна как можно дальше, поэтому я просто пожала плечами и, ссылаясь на то, что пора бы переодеться во что-то приличное, аккуратно поставила миску на стол и, отряхиваясь от невидимых пылинок, направилась в свою комнату. Вулфарда оставлять в гостиной в окружении чужих людей, среди которых было немало подростков, было еще глупее, поэтому пришлось тащить его с собой, про себя придумывая всяческие отговорки для гостей, которые начинались от «он просто похож на этого актера», а заканчивались не совсем удачными словами о том, что мы изредка общаемся, но живет он очень далеко, но где конкретно — даже я не знаю.       — Отвернись, мне нужно переодеться, — безэмоционально глядя на парня, раскинувшегося на моей постели и, привстав на локтях, глядящего на меня снизу вверх, я помахала рукой в жесте «устреми свой заинтересованный взгляд куда-то еще» и, подцепив ручку кончиками пальцев, раскрыла шкаф. Выбора особого не предоставлялось, потому что родительница сегодня утром устроила генеральную, если так можно сказать, стирку, забрав половину моих вещей, которые, по ее мнению, совсем уже запылились, и постирав их во вместительной стиральной машинке, поэтому приходилось задержаться либо на юбочном комбинезоне с бежевой блузкой, либо на юбке до колен и черной майке, а вдовесок — джинсовка, без которой было бы прохладно, учитывая погодные условия. Выбор пал на первый вариант, потому что он, в данной ситуации, был более комфортен и к месту. А вот отворачиваться так никто и не собирался, с детскими искорками в глазах глядя на меня, держащую в руках деревянную вешалку с вещами.       — Чайная девочка, — промурлыкал Вулфард и, дразня явно неосознанно, еще больше вытянулся, из-за чего ткань футболки оголила четверть подтянутого живота, на что я отреагировала быстрым морганием и громким сглатыванием накопившейся слюны. За окном вновь сверкнула молния, разгоняя по стеклу серебряный свет, завораживая, маня и зовя прикоснуться, попробовать на вкус, поставить в рамку. — Давай поиграем. Как в детстве. Лишь только в правду.       — Раньше ты всегда жульничал и без зазрений совести лгал мне, поэтому я отказываюсь. — фыркнув, закатывая глаза, и размеренными шагами отойдя за белоснежную ширму с наклейками в форме сине-красных звездочек, я расстегнула пуговицу на шортах, готовясь освобождаться от повседневной одежды в один рывок. — Сам с собой играй, фрукт.       — Клянусь говорить правду и ничего более, кроме правды, согласна? Ну пожалуйста, мы так давно не общались так, как было раньше. — он, применяя давнишние актерские уловки, захныкал, и эта роль ему далась легче легкого — пока я не видела его лица, о настоящих эмоциях парня говорить было сложно, поэтому оставалось слепо верить слуху, который пока что редко меня подводил.       Я, промямлив тихое «ладно-ладно, твоя взяла, давай уже» и сменив шорты на комбинезон, пристегнула лямки, а следом спешно поправила рукава блузки и вышла из-за преграждения, все так же глядя на соседа сверху вниз и, бесспорно, чувствуя свое превосходство в форме роста и различия категорий и норм, вот только на некоторое время — пока он лежал, упираясь локтями в мягкий матрас, легко принимающий изгибы тела и обволакивая их мягкой тканью, застеленной белоснежными простынями. Вспышка молнии и оглушающий удар грома. И полная темнота. Блеклый свет луны очертил контуры лица, особо выделяя тонкий нос и впадины скул сероватой тенью, контур которой отдавал молочно-белым, делая кожу парня болезненной, бледной. Темная тень пролегла рваной чернотой под свободным рукавом футболки, подобно небесной глади перед появлением первых звезд — ее хотелось пощупать, мельком огладить по невидимому контуру, попробовать на вкус, оставить метку, запечатлеть себя в истории, чтобы каждый смотрящий на это «небо» понял, кто и когда видел ту же картину, но смог к ней прикоснуться, в отличии от просто смотрящегосо стороны. Скребущее под реберными дугами собственничество. Оно давало о себе знать легкой болью, колющей, подкожной, будто бы в сосуды попала мелкая иголка, попеременно вонзающаяся то в одну стенку, то в другую, что не вызывало ни дискомфорта, ни внутренних кровоизлияний — самочувствие было в норме, но вот что-то внутри неизменно клокотало, будто бы поджидало кульминации, красивой разрядки и волнующего душу конца. Он, наклонившись к прикроватной тумбочке, снял со стопки книг кепку и, наскоро надев ее, полуприсел, упираясь прямыми руками в матрас. Привычные губы, касающиеся моей кожи не более пяти раз за все те года, что я его знаю, изогнулись в искренней улыбке, а глаза, обрамленные черными ресницами, чуть сощурились.

кудри цвета горького шоколада, скрытые серой кепкой, россыпь веснушек на щеках и носу, отвратные, несмешные шутки и едкий взгляд темно-карих глаз., но самая искренняя и теплая улыбка на всей этой чертовой планете.

      И я не могла ничего поделать с тем, что становилось предательски больно, когда отзвук шагов в реальной жизни смешивался с шагами в подсознание. Потому что он был рядом тогда, когда было нужно. Когда я окончательно потеряла веру в себя на соревнованиях, а он назвал меня слабачкой, которая «легко сдастся, как и всегда, ничего, кроме звания 'лузер', не получив» — это действительно заставило меня ускориться и самой первой коснуться торсом на бегу красной ленты; он сказал мне, что я сильная, когда я в очередной раз плакала из-за ссоры родителей в приемной, ожидая, пока мама прийдет в себя, а ему об этом рассказали наши общие знакомые, посчитав, что его поддержка мне сейчас действительно нужна.

— И-и-иди в…вон, Вулфард, пожалуйста… только не сейчас, в любой другой раз. Облей меня грязью публично, в личных сообщениях, но только не сейчас, — обессиленно, еле слышно прошептала я, задрав голову и рассматривая свет белоснежных больничных ламп. Меня колотило изнутри, что было очень сложно сдерживать без внешних признаков на то недомогание, поэтому подрагивание в кончиках пальцев едва заметно колыхало ткань юбки, смешиваясь с общим шумом в коридоре, пропахшем едким запахом медикаментов, дешевого порошка и молока. Именно молока. — Теа. Я просто хочу поддержать тебя. — он понимающе глянул на меня, поняв, что прикосновения сейчас были бы лишними, что уж говорить о разговорах, если я даже и слова из себя выдавить не могла, не заикаясь или не прося всех отойти подальше, оставить меня. — Ты такая сильная. Чертовски сильная. Я никогда не видел такой силы воли и сдержанности у девчонок. Если бы мы все еще общались, я был бы горд за тебя и даже напечатал бы об этом где-нибудь, потому что не все могут сдерживать порывающиеся эмоции так, как это делаешь ты. Если захочешь — можешь просто рассказать мне что-нибудь, хорошо? Я, сглотнув вставший посреди горла ком, кивнула и вновь уставилась на свои ноги, поняв, что ручьи из слез откладываются на неопределенный срок. К слову, он обнял меня один раз за вечер — когда я уснула, скатившись вниз по скамейке, и чуть не оказалась на полу. Но об этом я узнала позже, когда одна из одноклассниц начала «шантажировать» меня фотографией, где я, еще одиннадцатилетняя, сплю на плече Финна, а тот напряженно разглядывает шнурки на кедах, взяв меня за руку. О том, что я в курсе этих недозволенных ему обнимашек, я, конечно, не сказала, а он тактично промолчал, когда я очнулась вовсе не рядом с ним, а на соседней скамье.

      — Ты нужна мне. Каждый миллиметр твоего тела, каждая искренняя и поддельная эмоция. Настоящая, передо мной, только моя. Пожалуйста. — прошептал парень, делая пару шагов мне навстречу, от чего лунный свет покрыл большую часть лица молочным отсветом, касаясь кожи мягко, по контуру носа, шее, скулам, ключицам, там, где я бы не осмелилась. Сейчас. Я бы не осмелилась коснуться его вообще. — Жутко избалован, правда? Мне настолько плевать, потому что каждое прикосновение парней к тебе вызывало во мне эту чертову ревность. Не знаю, когда, но я, блять, успел почувствовать ее множество раз. Можешь смеяться и тыкать пальцем, раструбить всему интернету и исчезнуть к чертовой матери с моей кожи, но ведь эта гребанная метка, — он требовательно схватил меня за запястье, притягивая ближе. Больнобольнобольно, и я даже не знаю, где болит. Выправил блузку, раскрывая место черной буквы. Д. Ведь ты, дорогуша, ВулфарД. Провел пальцами по контуру и, будто бы почувствовав неудобство в первый раз за всю жизнь, отдернул руку, заглядывая в глаза. — Останется на твоей коже. Потому что я не собираюсь так просто забыть о том, что ты была рядом всегда,

когда я в тебе так нуждался.

Исчезни с моей кожи, если ты не хочешь влюбиться в меня так же, как это сделал мудак-я.