и я хочу выстукивать твое имя азбукой Морзе.

      В доме стоял запах еловых ветвей и выпечки, переплетаясь тонкими серебристыми нитями предпраздничной суеты, где каждый занят своим делом: брат, пятнадцатилетний, до жути важный в своей новенькой черной рубашке и с двумя коробками украшений в руках, бегает по этажам и разносит родителям те или иные вещи, а, изредка, помогает папе, к примеру, повесить гирлянду или прикрепить омелу, мама, в дорогом платье в пол с открытыми плечами и длинными рукавами, но в домашнем фартуке в вишенку, запекает уже подготовленное ранее печенье, в ожидании стоя возле духовки, держа пирог с индейкой в руках, а отец украшает дом, увлекая в это занятие детей, то есть, нас с Генри. Старший брат помогает во всю силу, а я, сидящая у родителя на плечах, изредка вешаю что-то на верхние ветки ели.       Мама, с радостной улыбкой вручившая мне нежно-голубое, похожее на лазурное, платье с юбкой из материала, похожего на ситец, до щиколоток, с тем же настроением объявила, что гости прибудут через пятнадцать минут, и удалилась по своим делам, оставив меня в гордом детском одиночестве. Кто должен был причалить, так сказать, к нашему столу — я и понятия не имела, поэтому готовилась принимать с радушием всех и каждого, даже если этот человек неприятен мне, потому что манеры играли важную роль в жизни меня-девятилетней, стоя чуть ли не на первом месте — на первом стояли фильмы ужасов, которые я обожала, но ни с кем не могла разделить их просмотр, так как родные отказывались смотреть на «расчленение» и мне не советовали, но интерес был превыше всего. В мире, где ты получаешь букву лишь при условии, что тебе есть четырнадцать, а поцелуй с предназначенным тебе человеком — не ошибка, не может быть такого, чтобы поцелуй случился два раза. А буква показалась на коже только во второй. Такое ведь случается только в сказках. Но мы, дико ненавидящие друг друга, танцующие в толпе взрослых, столкнулись ровно под омелой. Под чертовой омелой. При том, что оба знаем правила. При том, что его рука коснется моей и тут же отпрянет.       — Ты даже… не умеешь целоваться. — констатировал факт мальчишка, пока я недоуменно хлопала глазами, приходя в себя. Губы обжигало, а в животе тянуло, словно бы ко внутренним тканям прилип сироп, создав на них золотистую корочку, стягивая кожу.       — А ты будто бы умеешь. — обиженно протараторила я и, развернувшись на носках, быстро ушагала прочь, особо не вслушиваясь в последующие слова кудрявого мальчишки с высоким — уже тогда очень высоким — самомнением.       Тогда, почти восемь лет назад, все казалось таким шуточно-незаметным и легким, что мы, кажется, даже не заметили того, что тот день стал отправной точкой, с которой все начало нарастать, словно снежный ком: в тот день каждый из нас слышал то, чего не слышали родители — невесомые, почти неслышные шаги. Мама в тот день, завязывая пояс светлого шелкового халата, села на край застеленной постели и начала один из серьезнейших разговоров, которые предстояло провести. Ведь не обязательно любить своих соулмейтов, потому как они могут оказаться не теми, кто будет нужен. но именно с ними мы испытываем самые искренние и сильные чувства. А как понять, что человек таков, каким он является на самом деле, а не примеривший одну из тысячи масок? Никак. Никто не придумал лекарства от смерти, любви и неоправданной смены поведения. Так же, как когда-то не смогли изобрести горьких пилюль от губящей лжи. Поэтому, год за годом, каждый день от любви мучается бесчисленное множество людей, слабые притворяются сильными, говоря, что все хорошо, а в гниющие ткани некогда теплой кожи вводят иглу с формалином привыкшие наблюдать за остановками сердца люди.       Выйдя из помещения на свежий воздух и едва не выругавшись, используя не совсем цензурные выражения, я взглядом встретилась со стоящим через дорогу парнем, узнав его мгновенно. Трой. Да ну ладно. Я приветливо улыбнулась и махнула рукой, явно выглядело со стороны это более вяло и скомканно, но ответ был получен тут же — парень, держа в одной из рук телефон, помахал мне в ответ и продолжил печатать, подпирая спиной стену. Темно-каштановые волосы чуть развевались на ветру, но не лезли в лицо, ложась на свое место в еще большем беспорядке, край кофты отметнулся за спину, зацепившись за задний карман синих джинс, а пальцы быстро бегали по экрану, вводя длинный текст. Быстро перейдя дорогу и остановившись напротив, я привычно улеглась на плечо парню и заглянула в тайну личной переписки, но, не найдя ничего интересного, отвела взгляд в сторону, фокусируясь на идущих мимо людях. Голова была приятно-пуста от лишних мыслей и разговоров, не считая назойливых шагов, будто бы кто-то ходил по комнате туда-сюда, не в силах осознать что-то очень важное, но сложное к восприятию.       — Так, я все, — заговорил парень, ловким движением пальцев заблокировав дисплей смартфона и спрятав его в кармане верхней одежды, и отвлекся на меня, поднявшись со стенки и поменяв свое положение на вертикальное. — Тебе же домой?       Кивком ответила, одновременно с наклоном головы моргая, и развернулась в сторону, которая, по сути, должна была привести меня к нужной мне улице через минут пять. Тро, подставив мне локоть в шутовском жесте, не спрашивая разрешения, сцепил свою руку с моей, тем самым вынуждая идти нас «под руку», словно в каком-то старом черно-белом фильме, чья пленка давно выцвела и покрылась тонким слоем пыли. Рядом с ним было легко — парень, которого я знала с десяти лет, та еще проблема своих родителей, невообразимый кокетка, потому как у него, в отличие от подавляющего большинства, на коже рук было две буквы, которые доставляли ему огромный дискомфорт: от «шагов» в черепной коробке жутчайше болела голова, а на коже периодически появлялись порезы, потому что его девушки-соулмейты старательно искали того самого. Пару раз мы даже обсуждали тему родственных душ, но пришли к совершенно разным выводам: парень, сжимая кулаки и идя спиной к толпе движущихся в противоположную от нас сторону людей, всем сердцем верил в то, что с одной из тех, кто раз за разом доставлял ему боль через поцелуи, он будет счастлив, но для этого нужно время, а я фыркала и утверждала об обратном, потому что ссылаться на своих родителей и себя мне было намного легче, чем слепо верить тому, кто просто значится у меня на коже неприметной, возможно, непостоянной, не навсегда буквой. Но Трой даже и не думал, наверное, о том, что я настолько зацеплюсь за старый разговор, поэтому постарался вовлечь меня в совсем новый, о чем-то вроде «если кожа каждого человека как-то по своему пахнет, к примеру, духами, то как она пахнет без всяческих добавлений, скажем так». Возможно, кожа пахнет чужими прикосновениями, может, библиотечными книгами, которые томятся на полках, запыляясь с течением времени все больше и больше, а в совсем редких случаев — хроническим одиночеством, щемящей пустотой и вчерашним ужином. И всегда это лишь предположения, потому что всюду миллионы запахов, которые пропитывают живые ткани кожи, присваивая особенный запах, присуший жителям этого города или посетителям данного кафе. Или тем, кто ходит под руку с парнем, который всегда был рядом и поддерживал, но не отпечатался в линиях судьбы кем-то более значимым, лишь другом. В тишине мы шагали большую часть совместного пути, потому что говорить было нечего и незачем, а мысли были забиты доверху совсем иным, по крайней мере, я активно размышляла о том, что я могу сказать Вулфарду — фразы роились, словно пчелы в улье, в мозгу, одна громче другой, смешиваясь в неясное бормотание, звуки шагов и привычную пульсацию висков. Ему не хотелось прерывать тишины, а я была слишком увлечена рассматриванием своих ног, сбрасывая по пути все самые бессмысленные варианты разговора.       — Оу, спасибо тебе, я… может, зайдешь на чай? Мама давно ждала тебя в гости, — переминаясь с ноги на ногу, предложила я и поджала губы, выдавливая более искреннюю улыбку. Не исключено, что сейчас там сидит тот, кем, в большинстве своем, заполнены мои мысли, кто доставляет мне все больше неприятностей, о ком в сети пишут так много, слишком много лживых известий, потому что он не такой милый внутри, каковым кажется внешне — прекрасный, идеальный, ни на кого не похожий, но причиняющий боль раз за разом словами, действиями, взглядами и даже жестами.       — Просто пообещай мне, что ты сейчас же ляжешь отдохнуть, а после съешь все, что тебе предложат, хорошо? — парень, сунув руки в карманы джинс и, улыбаясь, подняв брови в вопросительном жесте, уже сделал шаг назад, все так же глядя на меня, дожидаясь положительного ответа. Получив положительный ответ в виде приподнявшихся уголков губ и смыкания век на пару секунд вместо обычного знака — легкого кивка, подтверждающего, что все будет выполнено с поразительной точностью, он, помахав напоследок рукой и развернувшись на девяносто градусов влево, зашагал вперед по улице, с каждым мгновением увеличивая расстояние между нами и развеивая, тем самым, привычную уверенность.       Толкнув входную дверь и с надеждой, чуть отклонившись от коврика на входе вперед, заглянув в гостиную, я подметила два важнейших факта: первый — на моем диване, закинув согнутую в колене ногу на другую, сидел Вулфард, глядя на экран смартфона и что-то усердно печатая, а второй — дома никого, кроме Генри, больше и не было, да и какой от этого смысл, если брат все равно сидит в комнате и особо не интересуется, чем я занята, лишь бы была в полном порядке и не голодала. Все вышеназванное мало радовало, потому как пути отхода были заблокированы моей настойчивостью, а выводить парня под «белы рученьки» придется, в случае чего, самостоятельно, не рассчитывая на чью-то еще помощь. Упирая носок кроссовка на одной ноге в подошву на пятке на другой, я стянула с себя обувь, повторив то же и со второй ногой, но уже подцепив подошву стопой в желтом носке, и сделала пару неуверенных шагов навстречу свету из комнаты. На крючках, которые в это время года не часто пестрили верхней одеждой, в коридоре с лимонного оттенка обоями висела черная джинсовка, пропахшая его личным запахом: фруктовый шампунь вперемешку с чем-то сладко-терпким, теплым, тающим на языке карамельной конфетой со вкусом молочного шоколада — и мне захотелось мгновенно прижать пальцами крылья носа к носовому хрящу, лишь бы не чувствовать этого запаха, от которого до осточертения приятно тянуло внизу живота, впитывающегося в легкие, словно едкий никотиновый дым. Пару секунд поколебавшись, думая, что можно такого сказать для более адекватного начала разговора, чтобы не устроить одну из грандиознейших ссор, я не нашла ничего лучше, чем просто, как можно тише, пробраться к Вулфарду со спины и, наклонившись и чуть присев, закрыть ему глаза ладонями. Кто же знал, что он окажется чуть хитрее. Выполнив поставленный план без лишних звуков и осечек, я оказалась ловко поймана за запястья, а после еще и прижата к дивану. Парень устало глянул на меня из-под длинных ресниц и прошептал что-то про просьбу присесть рядом, что я и сделала, желая как можно скорее закончить часть с разъяснением отношений, дабы уйти в свою комнату и уснуть на часа три, не меньше, но у Финна на меня были совсем иные планы. Выглядя все так же устало, но уже больше воспрянув духом, он, не стесняясь, двинулся ближе, до соприкосновения животов, и так беспечно обнял меня за плечи, что я даже растерялась и не сразу ответила тем же, сцепив руки у того на пояснице и еле сдержав громкий выдох, потому что шеи тут же коснулись чуть влажные губы, оставляя за собой следы, которые придется замазывать тональными кремами, скрывать пудрой и заклеивать цветными пластырями. А сейчас было нужно.       — Давай перестанем ждать твоего дня рождения, просто потому что это нужно сейчас. — Финн на пару мгновений отстранился, отчего пара кудрей отдельными прядями упали на лоб, а пальцы в излюбленном жесте смахнули их обратно. Рука сместилась на шею, заставив поддаться и наклонить голову в жесте позволения. Было нужно и можно.       Вулфард первый сомкнул зубы на моей нижней губе, чуть покусывая, а после коснулся ее языком, зализывая ранки, а лишь затем примкнул своими губами к моим, чувствуя все больше одобрения с моей стороны. Непозволительно сильно изогнувшись, я коснулась лопатками гридушки, но тут же оказалась поднятой обратно, с тем условием, что в лежачем положении оказался парень напротив, усадивший меня к себе на бедра, отчего, удобства ради, мне пришлось наклониться следом, одной рукой придерживая растрепавшиеся волосы, спадающие на лицо соседа. Он вырывал из цепкой хватки стоны одними покусываниями, движением бедер, прикосновением холодных пальцев к оголенной коже, теплеющей под худи, но слишком резковато-рваные движения грозили оставить меня без кофты, потому как она довольно-таки сильно мешала и ему, рисующиму на моей талии узоры легкими прикосновениями пальцев, и мне, прижимающейся к нему все сильнее и сильнее, боясь, что это все вскоре кончится, а подо мной окажется не Финн Вулфард собственной кудрявой персоны с самыми красивыми, цвета темного ореха, глазами, бесконечно милыми веснушками и ужасным характером, который сейчас свел нас вместе, заставляя поминутно отстраняться друг от друга в тщетных попытках отдышаться, унять боль в легких, усмирить отдышку, чтобы вновь почувствовать чужой запах так близко. Запах, который медленно въедается в кожу, змейкой проникает под одежду, касается там, где касались пальцы его хозяина, сворачиваясь в клубок на линии позвоночника и ожидая новых действий. Отстранившись, Финн еще раз коснулся моих губ своими и, все так же, горячо и выжидающе, глядя на меня из-за темных ресниц, сделал пару шагов спиной к коридору, будто бы приглашая меня за собой одними лишь действиями.       — Там гостевая комната, Вулфард. — усмехнулась я, садясь на пятки и кладя голову на ладони, и прикусила губу, не в силах сдержать растягивающую губы улыбку. — Если ты так хочешь, то можешь там даже прибраться.       — Прибираться я там явно не хочу, а вот тебя — очень даже, — громкий шепот оглушал лучше любого крика, сводя колени судорогами, и я бы точно не встала с дивана, даже при огромном желании, если бы не его манера вынуждать всех делать то, что хочет он. И я ни в коем случае не поддалась, просто в данный момент наши желания просто чувствовать друг друга были донельзя идентичны. Каждый хотел касаться кожи партнера, пока не настал новый день, пока не стало стыдно за все содеянное и пока было можно.       Никто не мог осудить ни меня, ни его за то, что мы делали что-то непозволительно откровенное, касаясь губ друг друга с особой нежностью, лежа на заправленной кровати, проводя пальцами по коже партнера вместо слов. Абсолютно не волнуясь о том, что завтра за это будет стыдно или придется без зазрений совести лгать в глаза тем, кто спросит о том, что мы чувствуем друг к другу. Потому что я не смогу сказать правды, а он скажет репортерам что-нибудь о новых отношениях, переведя тему в новое русло, а сам, наверняка, вспомнит что-нибудь из разряда «чайная девочка», пока у меня на коже будет появляться новый алеющий порез, а в сообщении через добрых три часа придет грустный смайлик и краткое «прости». И он не получит ответа, потому что часовые пояса шутят над нами, раня еще сильнее, чем осознание того, что тогда, лет восемь назад, мы могли остаться под этой гребанной омелой и попросить друг у друга прощения, но я не смогла просто взять и выслушать его, а он не понял, что украл мой первый поцелуй, хотя и такой детский, но все же. Возможно, мы изменили решение судьбы именно в тот рождественский вечер, возможно, это все было лишним, и я бы могла сейчас спокойно сидеть в комнате, укутавшись в клетчатый плед, и смотреть новую серию любимого сериала, но я выбрала кое-что другое, решившись научиться целоваться и сломав систему окончательно. Поэтому вместо сериалов мне приходится терпеть выпало кое-что получше — сопящий под боком Вулфард в белой футболке свободного кроя и серых джинсах, с рассыпавшимися ореолом по покрывалу смоляно-черными кудрями, подрагивающими ресницами, малиновыми искусанными губами и россыпью веснушек, в которых я насчитала как минимум четыре известных мне созвездия — Рака, Собаки и Большой и Малой медведиц. Возможно, я веду себя слишком по-книжному, нереально и с периодической ненавистью к человеку, который напевал песню о звездочке, засыпая, перебирая длинными пальцами мои волосы и пару раз оставляя на моих губах быстрый, такой по-домашнему теплый поцелуй, доказывающий всю искренность чувств. Но я не хочу влюбляться в него. Не хочу чувствовать глупого чувства, клокочущего в сердце, вынуждающего сделать глубокий вдох болезненным, особенно чувственным, когда он так громко смеется над очередной шуткой, по-привычке откидывая голову назад и жмуря глаза, словно бы от удовольствия, или когда смущается, что бывает крайне редко. Мне каждый божий день говорит «привет» тот, кто сломает жизнь, проломит ребра, заставив осколки прорезать легочные мешки насквозь. Нет, я все так же, по-прежнему, не влюблена, просто размышляю. И все мысли скапливаются веснушками под кончиками пальцев, которые выводят уже новый узор, едва касаясь теплой кожи, пока ладонь Вулфарда покоится на моей спине так, будто бы так и должно быть. В норме вещей.       — Не совсем, конечно, но, возможно, я влюблена в твою сущность, — прошептала я, кладя подбородок на грудь кудрявого, и заменила кончики пальцев на ладонь, создавая контраст холодных рук с теплыми скулами. — В твой характер, внешность, недостатки, положительные стороны и повадки. jaeden: ты в порядке? 15:40 jaeden: я не зол. просто надо было подумать обо многом. и вообще осмыслить ситуацию. 15:41       Парень, все еще находясь в состоянии полудрема, переместился на бок, ложась ко мне спиной. Футболка особого интереса собой не представляла, поэтому я уже спустя пять минут сползла с постели и устроилась на ковре, положив голову на матрас и разглядывая зарывающиеся в кудри цвета темного шоколада лучи солнца, проникающие в светлую комнату сквозь приоткрытые светлые гардины. Сонное царство еще пару мгновений парило в воздухе легкой дымкой с запахом лимонных корок, а после впиталось в легкие вместе с тем, как я сомкнула веки, а Финн очнулся, увидев перед собой засыпающую меня, но не позволив даже на пару минут забыться в дремке. Сначала мягкие губы коснулись кончика носа, после — родинки на правой щеке и, вовсе не стесняясь, накрыли губы в требовательно-мягком поцелуе, утягивающем обратно на кровать.       Почему мы делаем все это? Из сиюминутного порыва. Зачем? В следствии прихоти. Что после этого будет? Мы просто будем помнить о том, что когда-то такое было, занимаясь привычными делами, он — уча слова для нового дубля, а я — сидя на алгебре и подпирая ладонями щеки, вслушиваясь в шепот одноклассниц за моей спиной, которым непременно хотелось бы узнать, что же у Финна за буква, которую он так ловко скрывает под слоями одежды. И, господи, если бы не его ожоги на спине и Джейден, то этого всего бы не было. Но я все равно не могу понять — хорошо это или плохо.       — Тереза, я хотел сказать, что, — начал Вулфард, привстав на локтях и аккуратно обводя контур моего лица медленными движениями пальцев от подбородка к мочкам ушей и обратно, спускаясь к выемке между ключиц, а потом вновь вверх, к шее, и, на пару секунд зажмурив глаза, отчего темные ресницы затрепетали под напряжением век, вновь взглянул мне в глаза. Темно-карие, чернеющая медь, цвет окисления железа вперемешку с шоколадными маффинами. Тишина. jaeden: он сказал тебе? 15:53