и я хочу выстукивать твое имя азбукой Морзе.

      Растянувшись на кресле во весь рост, для чего пришлось опираться на один из подлокотников спиной, а через вторую, согнув конечности в коленных суставах, перекинуть ноги, я, жуя «воздушную кукурузу» и радуясь жизни, разглагольствовала насчет того, насколько выспалась, а мама в это время наносила на лицо пудру аккуратными взмахами кисти. Трой заявился в скайп в восемь утра и разбудил звонком весь дом — первым проснулся Генри, который услышал звонок моего телефона в комнате напротив, следом — мама, которой вчера удалось лечь только в три ночи, потому как я благополучно уснула на том самом кресле (с которого меня потом перенесли на диван, чтобы не сильно тормошить), а ей пришлось убирать все, оставшееся после прихода гостей, самостоятельно, завалившись горой грязной посуды и испачканными скатертями и ковром. Братец разбудил родительницу, потому как ту ждало приятное известие — Трой и его отец хотели бы пригласить нас — «прекрасных дам» — в кино, а потом угостить мороженым, потому как в парке оно особенно вкусное; мама, с округлившимися от удивления глазами, тут же принялась будить меня, а я замкнула круг, написав Джейдену, что утро сегодня довольно-таки неплохое, на что ответа не получила, потому что, видимо, крыша ехала сегодня только в нашем доме. Кстати, темой встречи значилась наша поездка в соседний штат и выступление, значащиеся как раз за день и в день моего дня рождения. Собственно, смысла сидеть дома не было, а погода была практически прекрасной, несмотря на вчерашнюю грозу над Ванкувером.

me: когда ты будешь в Атланте? 9:56

finland: где-то через пять часов. 9:59

me: просто напиши мне потом, все ли хорошо, ладно? 10:00

finland: так мило, что ты волнуешься обо мне. 10:00 finland: я не шутил, если что. 10:02

me: насчет чего? 10:03

finland: ты нужна мне. 10:03 finland: совершенно любая. 10:04

me: не сглупи, хорошо? 10:06 me: и просто будь осторожнее. 10:07

      Еще раз обновив вкладку с сообщениями, я заблокировала телефон и отложила его в сторону, спрятав в складках одеяла и вновь выпрямившись, потягиваясь и тихо зевая. Заморачиваться насчет выбора одежды на сегодняшнюю вылазку я даже и не думала, потому как Тро — тот, кто видел меня и в самом ужасном, и в самом прекрасном обличие: заспанную и растрепанную, в старой растянутой толстовке и в черных лосинах, после долгого перелета на самолете, с залегшими под глазами иссиня-сероватыми тенями, ужасно бледную и зевающую каждые десять секунд; а также в самом прекрасном бальном платье за всю мою осознанную жизнь — сине-черном, подол которого был усеян блестками, на корсете красовались крупные стразы, а перчатки полупрозрачной сеткой соединялись с юбкой, волосы, завитые в упругие кудри, были собраны в тугой хвост, глаза выделялись за счет изящных стрелок, скулы — выделены слоем пудры, а губы блестят в свете искусственного освещения. В любом случае, я верю ему, поэтому даже не стану выбирать что-то до онемения красивое, пытаться сразить наповал яркими костюмами и притворяться той, кем я никогда не была. И, возможно, я верю так только пятерым людям людям — Генри, Трою, маме, подруге и, несомненно, Финну Вулфарду, который перевернул всю мою жизнь с ног на голову, залезая в мою комнату посреди ночи через окно, таща меня за собой во все проблемы, лежа на моей постели с ногами и поедая содержимое принесенной мною тарелки, даже не спросив, голодна ли я, изредка бывая заботливым.

      — Ты замерзла? — Финн, присев рядом, скрещивая ноги, на застеленную одеялом землю, вопросительно взглянул на греющую у тлеющего уголька руки меня, прежде чем принять роль настоящего себя — самоуверенного, настойчивого и такого до ужаса непривычного на тот момент. Мы были в школьном походе, на который я даже не дала согласия, также, как я и не была «за», когда меня оповестили о том, с кем я буду делить палатку.       — Н-нет, спасибо, я в полном порядке. Можешь идти к своей девушке или кто она там, потому что, боюсь, если ты этого не сделаешь, то ночью мои волосы будут вырваны с помощью ее ручонок с приторно-розовыми накладными ногтями, — помотав головой в знак отказа от помощи, я кивнула на прожигающую взглядом мою спину одноклассницу в фиолетовых шортах, которые были явно коротковаты для нее, футболке и гольфах, на которые она так старательно обращала внимание предмета своего воздыхания.       — Хорошо, тогда сделаем иначе. — перетянув часть пледа на мои плечи, Вулфард схватил меня за руки, не давая отказаться от помощи, уйти или же просто скинуть его, послав парня с его помощью куда подальше, используя минимум нецензурных выражений. — Нет, ты, чайная плантация, замерзла.       — Завтра ты тоже проснешься без волос.       — Зато усну точно не в окружении твоих бацилл, — кудрявый улыбнулся уголками губ, а я, не сдержавшись, все же отвела взгляд, реже вдыхая, потому что ноги сводило от запаха шампуня, которым пропахли все подушки, одеяла, к которым он когда-либо прикасался, на которых он подолгу ожидал меня, доделывающую домашнюю работу. — Принести тебе какао или?..       — Нет, я не хочу. Спасибо.       А спустя два часа мы спали под одной крышей, хотя и из плащевой ткани, вечно шелестящей под редкими дуновениями осеннего ветра, уже довольно холодного для того, чтобы согреваться лишь с помощью своего тепла. Долгое время я просто дрожала в недостаточно, как оказалось, теплом спальнике в звездочку, а совсем рядом, буквально за моей спиной, в полуметре от меня негромко дышал тот, кого я ненавидела чуть меньше, чем хотела согреться, поэтому, не выдержав, оттянула молнию вниз, садясь в палатке, и, дрожа и заикаясь от обжигающего кожу холода, заявила, что продрогла, поэтому сегодня этому юноше, хочет он того или нет, придется терпеть меня рядом с собой — тепло важнее чувств. И он был настроен положительно, понимая, что нужно обогреться сейчас не только ему. В итоге, неловко коснувшись ладонями его предплечья, я постаралась согреться, все еще подрагивая и чувствуя озноб в виде неприятного покалывания в носовой полости. Закончилось все тем, что необычно уверенный в себе парень завлек меня к себе в спальник, а на следующее утро все с теми же издевками глядел на меня сверху вниз, вздернув веснушчатый нос как можно выше и старательно игнорируя мои слова в его сторону.

      Не знаю, стоит ли говорить о том, как я, в длинной бежевой юбке, майке и светлой джинсовке, и Трой, растрепанный, в серой футболке, конверсах и темных джинсах, угодили на какой-то фестиваль девяностых, решив заменить кино прогулкой, но, собирая все в кучу, не могу не упомянуть, что мы отлично станцевали под три мелодии, за что получили приз, который, при вручении, наименовали «наградой за большинство зрительских симпатий», но никто, конечно же, не знал о нашем профессиональном хобби, которое связывало жизнь с движением в ритм звучащей из динамиков музыки: медленной, громкой, стучащей по ушным перепонкам звенящими битами, под которую невозможно было найти счет или доводящей до мурашек, втягивающих в пучину воспоминаний, неизменно плавящих в черепной коробке что-то старое, дабы поджечь давно потухшие свечи, висящие на стенах коридоров, ведущих в чертоги воспоминаний. Телефон я, благополучно забросив в сумку через плечо и забыв, не брала в руки до самого вечера, пока, сидя со сладкой ватой на двоих и туда-сюда мотыляя ногами в удобных босоножках, словно самая настоящая первоклассница, не пришлось обратить внимание на численные показатели времени суток, которые отнюдь не радовали — спокойная атмосфера окутала обнаженные плечи, аккуратно касаясь ключиц и лопаток, выступающих на фоне прямой спины, словно горные хребты на фоне равнинного рельефа. Осознание того, что я всматривалась в чьи-то глаза не по привычке, а в желании, ища знакомые, такие дерзковато-привычные нотки в каждом взгляде карих глаз, цветом схожих с миндалем, парой сортов мёда и древесной корой. И хотя я никогда не назову точный цвет его глаз, не используя заумных выражений и заоблачных описаний, я точно буду знать, какого они оттенка, как выражают определенную эмоцию и насколько сильно он вошел в роль, потому что лжет Вулфард, бесстыже переигрывает там, где то совсем не требуется, а глаза неумолимо поблескивают с той или иной эмоцией, зрачки отражают не только окружающую среду, но и свойственных кудрявому парню чертиков: с особенно острыми наконечниками на хвостах и бордовыми трезубцами, которыми те тычут в кого попало, пользуясь людской невнимательностью. Вернемся к временному промежутку — без десяти минут четыре, при том, что сегодня предстояла одна из тех уборок, при которой ты убираешь добросовестно все видные места, моешь полы и пылесосишь, но до мытья окон, протирания поверхностей до блеска и стирки ковров дело не доходит, поэтому я, написав маме короткое сообщение, объясняющее мое возвращение домой донельзя правильно [в самом конце я добавила приписку, говоря о том, что забираю с собой Троя со всеми конечностями и гадкими делишками] и лаконично, подхватив с желтой скамьи на темных железных ножках сумочку, обернулась на партнера, шуточно съязвив на тему «вам нужен особенный пригласительный в мой дом или что?». Я чувствовала себя рядом с ним уютно, совсем по-домашнему, вспоминая поездки в фургонах с двухэтажными кроватями в города неподалеку, поддержку в одно касание и неудавшиеся, глупые отношения, которые начались с солоноватого привкуса слез на потрескавшихся от мороза губ, слов «просто будем рядом, не цепляясь за то, что принято называть любовью, договорились?» и касающихся коленей: его, обтянутых черной тканью потертых джинс, и моих, выглядывающих из-за дыр в светлой ткани с многочисленными нашивками; а закончилось в рваном выдохе, при свете сафитов, в еле осязаемом постановочном поцелуе и «мы должны прекратить играть самых счастливых людей на свете, ври мне, но не себе». Он никогда не любил меня, а я не могла тянуться к нему за поцелуем в выражении чувств, потому что брат и сестра никогда не будут целовать друг друга так. У нас были именно такие отношения — семейные, но вовсе выпотрошенные, оставившие от себя лишь оболочку, которая отразилась на восприятии, но не на поддержке, действиях, словах. Никогда и никто из нас не любил друг друга, потому что ему была нужна поддержка, а мне — опора для новых шагов на пару ступеней выше. Мне уютно с ним всегда. Даже после осознания того, что мою ладонь в последний раз так оглаживали кончики пальцев только кое-кого другого — до холодка по коже кудрявого и привлекательного, худощавой комплекции; того, чья кожа растворяется под требоватальными поцелуями, словно шоколад между кончиками пальцев, открывая еще больше пространства для касаний губами и сопровождая их тихими хрипами, отчего острие кадыка вновь и вновь проходится под кожей вверх-вниз, вибрируя. И это просто дружеская поддержка.       К семи часам я остаюсь дома совсем одна, обнимая себя руками на пороге и глядя на удаляющуюся спину высокого парня, чьи длинные волосы красиво колышет ветер, пуша и так растрепанную шевелюру, перебирая темные пряди почти что с собственничеством. Необычаянно красивое небо, розовеющее, с переходом от лазурного к персиковому ближе к горизонту; кажется, что вот-вот день испортит что-то неожиданное, необыкновенно-жуткое, всем своим существом заставляющее дрожать от ломи в фалангах пальцев. Мысли материальны.

me: финн. я надеюсь, что у тебя все хорошо. 19:23

      И поглощающая тишина в ответ. Десять минут. Двадцать. Час. А после — дикая боль под ребрами, которая будто бы выжигает реберные дуги изнутри, выцарапывает затупленным ножом какой-то знак. Тысячи ярких искр слепят, отражаются в памяти с тихим отзвуком боли, пока по телу проходится новый разряд, от чего ноги передергивает будто бы в эпилептическом приступе, сводит мышцы, а из горла рвется лишь тихий всхлип. Нет сил дотянуться до телефона, позвать кого-нибудь, да и звать, собственно, некого. Резким движением руки, уцепившись за край домашней футболки, я подняла ее до самой грудины, чувствуя, что то, что я вижу, ранит намного больнее, чем то, что было ранее: на побледневшей коже, вместо ранее черневшей буквы «Д», практически незаметный шрам.

буква пропадает, когда твой соулмейт перестает тебя любить

или умирает.

      Сжимая в руках ни в чем неповинную ткань одежды, я вытянулась на кресле, еле сняв с помощью подергивания пальцами с кофейного столика под охру телефон, и тут же, потупив затуманенный взгляд в экран, нашла в телефонной книжке знакомый номер и, откровенно наплевав на то, какую сумму с меня снимут после звонка, нажала на «вызов», содрогаясь от нового приступа. Не может быть, черт возьми. Что с тобой, Вулфард? Ответом на все вопросы разом выступали лишь многочисленные гудки и протяжная тишина в бесконечность после каждого, оглушающая похуже самых острых ощущений. И ответ.       — Д-да?..       Дрожащий женский голос, от которого хочется завопить, не удержавшись, но слов не находится, а пугать никого, несмотря на полуотключенное сознание, не хочется.       — А можно, — прошептала я, но после, услышав свой голос и изначально не узнав его, прокашлялась и чуть громче продолжила, царапая кожу в месте спазмов неострыми ногтями. — Финна к телефону?       — Теа, он в больнице… если бы ты позвонила десятком минут раньше, господи. — всхлип и тихие завывания, гул на заднем фоне.       Нет. Нетнетнетнетнет.       И, пока в голове роятся тысячи мыслей, а на том конце провода кто-то сдерживает слезы, боль утихает, а за три мили от меня умирает самый прекрасный на свете человек, который так и не успел дождаться моего шестнадцатилетия. И я даже не могу ничем помочь.