и я хочу выстукивать твое имя азбукой Морзе.

у тебя от меня под кожей цветы, а у меня — лишь больные уколы судьбы.

      Я помню, как он носил многочисленные браслеты на запястьях, вечно шумя бессмысленными побрякушками при подвижных играх или езде на велосипеде. Я знаю, что он пару раз пробовал курить, жадно, но с таким откровенным отвращением обхватывая фильтр сигареты бледными губами, выпуская изо рта едкий дым и задыхаясь, первое время, от приступов кашля. Никто и никогда не видел этих взглядов в серый асфальт, на котором начинала рисовать дождевая вода, оставляя, с каждой каплей, все больше и больше запаха озона. Который душил хуже, чем никотин. И я смотрела ему в глаза из окна своей комнаты, а он, усмехаясь, с угла своего дома, туша бычок носком кед и пряча его в густой траве. Никто бы никогда не узнал.       Каждый день, в течение года, он, улыбаясь с порога уезжающим родителям, тут же звонил девушке. И ничего, кроме поцелуев, привычного, излишне быстрого, «тынравишьсямне», а после — долгие объятия. И я сомневаюсь, что он мог бы сказать, что любит их. Потому что на коже было пусто.       Он всегда был на расстоянии вытянутой руки, а сейчас его тело в двух милях от меня теряет жизненные силы, и никто, ни один человек, находящийся сейчас рядом, просто не говорит мне о случившемся. Никогда не понимая, почему многие попадают в больницу из-за своих соулмейтов, почему в карточках значится немногословное «отторжение моногамии партнером» или вообще с приговором летального исхода, я сейчас чувствовала то, как выжигается вырезается выедается с солнечного сплетения буква. Потому что он перестает любить меня, теряя привычное тепло, теряя и так донельзя бледный цвет кожи, отчего веснушки стираются с лица, такие привычные, рыжеватые веснушки, зацелованные до покраснения. Родственная душа отпечатывается на теле с такой легкостью, что ты даже не сразу замечаешь легкий зуд, будто бы от заживания царапин, а сходит так, словно это самая огромная ошибка человечества, которую необходимо сводить медленно, сцарапывая хотя бы намеки на предназначение железной губкой. После этого лежат в психбольницах. От этого не вылечиваются. Это въедается, впрыскивается в кровь вечным клише — мой соулмейт умер. тот, кого за кого я цеплялась больше, чем за собственную жизнь, разлюбил меня. И ни одно обезболивающее не заставит закрыть рот, пересть скулить, оглохнуть и перестать чувствовать. Невозможно заставить забыть то, что въелось в память до болезненных судорог. Наши обертки красивы, тела молоды, но в воспоминаниях и чувствах всего чуть больше, чем нужно.

и Трой всегда говорил, что ради человека, предназначенного тебе судьбой, ты закроешь глаза на все принципы и боль, дожидаясь, пока тот осознает всю суть, пока тот найдет тебя по отражению темного контура на коже в зеркале и пока он вытянет тебя из толпы, зацепившись пальцами рук за рукав куртки, толстовки или чего легче.

      Точно не помню, во сколько мне удалось, перестав чувствовать боль, уснуть, просто отключиться, теряя связь с реальностью, но уже в четыре утра я очнулась от жужжащего под боком телефона. millie: мне кажется, если бы ты приехала, ты могла бы ему помочь. 3:48 millie: родители Финна хотят заказать тебе билет на самолет. 3:48 millie: я просто уже не знаю, зачем пишу это. потому что, наверное, я не нахожу другого выхода. и потому что он весь день сегодня проверял телефон, а ты так и не писала. 3:50 millie: черт. 3:50 millie: у вас же сейчас еще очень рано. 3:51 millie: прости. 3:52

me: уже не сплю. 3:54 me: что с ним? 3:54

millie: мне никто не говорит., но он сейчас не дышит самостоятельно. 3:55 millie: говорят, что многие поднимаются на ноги, чувствуя тепло своей родственной души. 3:56

me: я поговорю с мамой. 3:57 me: в какой-то степени мне даже плевать, разрешит ли она. я все равно полечу. 3:59

ты воруешь пробники духов из магазина, пока надежды неизменно погибают в лужах бензина.

      Надежды умирали вместе с человеком, у которого в реберных впадинах умещаются пальцы: сказывается метаболизм, своеобразность телосложения и просто невообразимая идеальность. Не зря. Черт возьми, ты думал тебе сойдет с рук то, что ты настолько прекрасен? И сейчас ты просто все больше выдыхаешь, а в конце в легких не останется ничего. Кроме пепла сигарет, выкуренных три года назад, в секрет, со злостью и целью — вывести из себя. И сердце, чье биение поддерживает только работа аппаратов, не ударит об ребра, кожа поверх которых такая, будто ты уже давно умер. Возможно, внутри ты уже не такой и живой. Возможно, ты не вспомнишь моего лица после пробуждения. Возможно, ты просто разлюбил меня, а, предположительно, никогда вовсе и не любил.       Помню каждую подушку в его комнате, каждую колкость, почти дословно, с тем же выражением лица, помню солоноватый запах хлорки и твою самую противную пассию — Джинджер. У нее были темные волосы до бедер, которые она собирала в две крупные кули, квадратное, будто бы не такое, лицо и родимое пятно на шее. Не знаю, любил ли ты ее. Также я не знаю о том, любил ли ты вообще. Все смялось до размеров атома, скрываясь в рваных вздохах между поцелуями, которые не выражали чувств, не говоря уже о любви. Ей было это выгодно, а ты просто пользовался тем, что «ну это же опыт, каким бы плачевным он ни был». И, если бы у тебя спросили, когда был твой первый поцелуй, то ты бы вряд ли ответил, потому что их было бесчисленное множество, но никто не знал, считаются ли те, что ты отдавал ради желания девушки, или именно те, что ты хотел дарить сам. Ответов и уточнений не было. Нужного не подчеркнули. И поэтому каждый из нас сейчас именно в той точке невозврата, в которой один мучается от боли, не понимая, что происходит с его родственной душой, а второй, возможно, умирает.

но никто из нас точно не знал, когда это закончится.

      Через полчаса дверь, со звоном ударившись ручкой об стену, распахнулась, на первом этаже послышалось шуршание платья и торопливые шаги, продвинувшиеся вверх по лестнице, а после, на пару секунд затихнув, заменились на щелчок открываемой двери, а из-за нее уже выглянула мама — встрепанная, раскрасневшаяся и хмурая, юбка яркого платья чуть перекосилась, съехав к правому боку. Иногда говорят, что слова не нужны, но такое, чаще всего, случается в каких-нибудь там до жути розово-сопливых любовных романах с обязательным хэппи эндом или плаксивым концом, который вряд ли повергнет в шок хотя бы одного человека, который ранее сталкивался с понятием «логика», но в нашем случае рядом со мной находился не какой-то супер-мега прекрасный герой одного из таких романов, а моя мама, находящаяся сейчас в еще большей прострации, чем я — от ее решения зависело многое, от моего — по сути, особо ничего, потому как, кроме одобрения, особо ничего и не ждали, а вот согласие или отторжение родительницы ценилось особенно высоко, чуть ли не с переизбытком.

      — Моногамия. — прошептала родительница, наклоняясь к уже клюющей носом мне, поправляя фиолетовое пуховое одеяло с бабочками и, попутно с тем, вставая с кровати с минимальным шумом. — Это единобрачие, верность, словно лебединая. И мне бы так хотелось, чтобы ты полюбила своего соулмейта всем сердцем. Это лучше любой боли, что можно испытать, теряя букву с кожи, прощаясь с привычным отпечатком.

      Конечно же, мы не живем, увы, в романах, поэтому жизнь не так справедлива — родители Вулфарда, сообщая, что моего прилета не требуется, пропадают, обрывая все связи, а Милли говорит, что все хорошо, тогда как Ноа на интервью мертвенно-бледный, невнимательный и с абсолютно пустыми глазами, практически стекляшками под веками, в которых отражается все, что он видит. В настоящем времени. И это ничем не поможет, как бы я ни старалась. Никто ничего не говорит. В ушах не стучит, не пульсирует так привычно-активно, а остальные знаки заживают. И от этого в сотню раз больнее, чем было до. Невыносимо хочется заплетать косички из непослушных кудрявых волос цвета черной смолы, в привычном жесте касаться кожи и рассматривать веснушки, соединяя их в заученные до автоматизма созвездия. Веснушчатые. Финновские. Говорят, пока ты не видишь человека, ты можешь пылать к нему невообразимо сильными чувствами, плавиться, точно шоколадный батончик на витрине в обьятиях солнца, от одной лишь мысли о том, какой может быть его кожа — мягкой или грубой, пропахшей фруктовым сиропом или мужским гелем для душа; его ладони шершавые и теплые или непривычно-мягкие и до спазмов внизу живота теплые. И я точно помню, что он весь, такой идеальный, собственной персоны мечта всех девушек от десяти до двадцати и более, может быть таким несовершенным во множестве мелочей, что делает его собой. Что делает его обычным мальчишкой, а не тем, кто красуется на обложке популярного журнала в брендовых дорогих вещах с ценой, содержащей в себе от пяти и более цифр. За ним следят так много людей, о нем говорят так много всего, что никто не успевает понимать, где правда, а где наглая ложь и выдумки из знаменитой «желтой прессы». Он не доверяет всем подряд, но располагает к себе людей быстро и безболезненно; расстается с девушками так, чтобы они могли, окончательно отвыкнув, безболезненно идти дальше — но никто не знает, настоящие ли это отношения. Он никогда не закрывает до конца шторы. жаль, что я никогда не замечала, что он частенько ждет того, чтобы я, наконец, обратила на него внимание. потому что он давно перестал верить всем тем, кто лгал о том, что я разглашала всем его контактную информацию.       Сказки сказками — все было бы по-книжному глупо, если бы мама, не думая, ринулась за билетами, а кожа в месте метки потемнела бы. Пора взрослеть. Мы, увы, никуда не засобирались ни через час, ни через пять, но вот спать так и не ложились, я — неотрывно следя за телефоном, особо не прислушиваясь к словам телеведущей, вещающей с телеэкрана, а мама — с беспокойным видом сидя рядом и печатая что-то на компьютере. За последний час пришло одно сообщение, в котором все было расписано весьма скудно и односложно — «врачи приходили. сказали, что все стабильно.», больше ничего, ни весточки. Но, когда я уже начала засыпать, опустив голову на подушку и свернувшись клубочком в серой пижаме, средство связи под боком зажужжало дважды, оповещая о новом сообщении. millie: он обводит. 1:23 millie: твое имя обводит. 1:24 millie: черт, это просто первое, что он сделал, когда проснулся… 1:24       Мне так надоело утверждать, что я о чем-то знала и раньше, но никогда не обращала на то внимание. Но я вновь и вновь наступаю на одни и те же грабли, повторно чувствую все то же, обещая самой себе и снова не выполняя, что в следующий раз буду точно намного аккуратнее. Я ценю его. Я его ценила. Всегда — когда кричала, что он полнейший придурок, и это не в крови, а вжившееся, словно вирус; показывая ему из окна средний палец и хмурясь на то, что он кричал что-то в ответ, строя самодовольный вид если бы после этого я не вспоминала бы то, как смешно он морщит нос, отчего созвездия «слипаются», сминаются и становятся почти нечитаемыми, то я бы, наверное, сейчас не карала себя и шрамы на коже в том месте, где когда-то темнела его гребанная буква. Меня всегда это смешило, раззадоривало, и я бы очень хотела вновь начать общаться с ним точно так же, как и ранее, с теми же по-дружески глупыми, совсем детскими подколами, от которых где-то в районе солнечного сплетения неизменно теплело бы настолько сильно, что хотелось бы проверить — а не вырывается ли из-под кожи самое настоящее Солнце? А Солнце бы светило не с небесного купола, а совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, щеголяя своими противно-идущими-ему веснушками, поправляющее кудри «Солнце» со своей этой любимой кепкой и излюбленным жестом закидывать руку человеку на плечи.

me: почему никто мне не говорит о том, что с ним? 1:29 me: я не могу приехать. и просто в неведении, что там творится. 1:30

millie: на самом деле, я и сама-то не очень понимаю. 1:36 millie: мы снимали на высоте, середину эпизода. 1:36 millie: если бы он неустойчиво стоял, то дафферы бы заметили. 1:37 millie: ведь с ним все было хорошо., но он? упалподскользнулся? я не знаю. финн не был таким рассеянным просто никогда. 1:38 millie: это была сцена с поцелуем. и он 1:40 millie: упал. 1:41 millie: прости меня. вы ведь соулмейты, правда? черт, ведь эта часть все испортила. я буду писать тебе о его самочувствии, чтобы ты не волновалась так сильно, хорошо? говорят, что съемки прервут. ведь он успеет на твой день рождения. и не спрашивай, откуда я знаю. потому что это все, о чем мы слышим в его разговорах: «чайная девочка, теа, ее день рождения, холодные пальцы в моих волосах» и вся эта прочая финновская романтика. хотя ты можешь и не замечать того, но он искренне любит тебя. потому что ни об одной из своих пассий он так не выражался. он ни об одной т а к не волновался. 1:45       Отложив средство связи обратно на тумбочку, я, подтянув к себе колени и плотнее укутавшись в одеяло, прикрыла глаза, силясь уснуть хотя бы на какое-то время, чтобы побороть широкую улыбку на лице. Потому что осознание чего-то приходит не так быстро, будто в замедленной съемке; людям нужно все разжевывать, доводя намеки до прямолинейных высказываний; людям нужно время, чтобы осознать свою любовь к кому-то.

привет, мир. меня зовут тереза. просто тереза, окей? нам не нужны эти официальные обращения, чтобы не доводить все до крайностей. так вот. я, кажется, люблю и ненавижу одновременно. знаете, почти как в книгах. это так глупо, но вот он, со своими глупыми подколами и чертовски кудрявыми волосами, приезжает на этой неделе. и я обязуюсь все ему рассказать.

finn: все в порядке. 4:48 finn: завтра самолет. 4:48 finn: я надеюсь, тебе не было очень больно. 4:49 finn: я люблю тебя, наверное. 4:56 finn: потому что волнуюсь. и, кажется, называть тебя обидными прозвищами уже не так весело, мышка. :)