и я хочу выстукивать твое имя азбукой Морзе.

от таких людей пахнет обычно деньгами и веет желчью, от него же исходит запах дома, а ладони наполнены мелочью.

      Мы засыпали, слушая сказки, а просыпались в жестокой реальности; верили во взаимную любовь, а сами отказывали тем, кто был в нас влюблен; убивали себя своими самоубеждениями, не видя и намека на счастье в самые яркие моменты своей жизни. Но жизнь — не книжка со сказками, пестрящая цветными картинками. Нас не готовили к суровой реальности, даря роликовые коньки на день рождения; не рассказывали о том, что кто-то может умереть и уйти из твоей жизни, когда пытались красиво уложить волосы с помощью геля перед детским праздником; не упоминали, что можно любить не только родителей. Все снизойдет, день за днем, с каждым новым рассветом и поднадоевшими закатами, с холодком, повеявшим из-за легкой тюли или с теплым ветром, пропахшим морем.       Яркие краски рассеиваются по небосклону по-особенному красиво, отражаются блеклыми очертаниями на легкой ткани, едва улавливаемые лучами солнца, они ложатся на светлые панели домов и крыш, не спеша будить город, но мельком касаясь проснувшейся природы в подбадривающем жесте: на заостренные кончики излишне-аккуратного газона падает рыжевато-золотое свечение, покрывая землю легкими бликами и слепя в ответ на брошенный на нее взгляд. Пока за чужими дверями кто-то играет в скудный театр одного актера, в других домах расцветает жизнь, зарождается, растет, приобретает собственную оболочку, не зависящую от родительского контроля. И так каждый день, настолько близко и знакомо, что пробирает до непроизвольной дрожи в коленях: просто вспомните, когда резко встаете с кресла и, несмотря на потемнение в глазах, на негнущихся ногах шагаете в нужное место, а после, останавливаясь, чувствуете, как мутнеет в сознании, ноги невесомо потряхивает, руки лишаются чувствительности. Это все происходит не под книжным переплетом, не прячется в чернильно-черных буквах на ветхих страницах очередного детектива. Не бумажные люди не в бумажных городах. И, пока очередной участок земли, усыпанный салатово-зелеными травинками, обдает красноватым рассветным свечением, я жмурюсь от тепла, окутывающего все тело.       Жизнь не создана, чтобы просыпаться в ней абсолютно выспавшимся после полуночных посиделок над телефоном, с покалыванием по всему телу и нервно дергающимися пальцами, поэтому я, без тени сомнения, тут же ощутила самое верное чувство, которое и должна была почувствовать, следуя тому, как устроен организм или же, кратко говоря, анатомии: под веками неприятно пощипывало после каждого смыкания век, что не давало продолжать нежиться в кровати, а мышцы неприятно «ныли», будто бы после долгой тренировки, и это ощущение смешивалось с невыносимо холодным полом под ногами. В доме отчего-то было очень холодно, а из приоткрытого окна в коридоре веяло прохладой, обдавая кожу, что только недавно попадала под золотистые лучи солнца, непривычно-ледяным ветром. Обычное лето в Ванкувере. Пока мы радовались выкатившемуся из-за горизонту теплому солнцу, где-то там, совсем недалеко, поджидала обычная погода, дождливая и сырая, которая была готова накрыть с головой в любой момент.       Чуть подтолкнув дверь ногой, чтобы та с тихим хлопком закрылась, я шмыгнула к лестнице, плотнее кутаясь в непонятно откуда взявшееся у меня в постели небольшое пуховое одеяло, потирая глаза и растирая затекшие руки, которые, видимо, оказались спрятанными под подушкой в процессе сна. Лестница казалась еще одним ледяным изваянием, а сидящий на ней брат даже несколько удивил, потому как я, еле коснувшись стопами первой сверху ступени, поняла, что двери распахнули настежь абсолютно всюду, то же сделали и с окнами, придав обстановке еще больше напряженности, отчего казалось, будто бы холод исходит от людей, находящихся в этой комнате. Такой затравленный, пустой, болезненно-знакомый взгляд Генри мазнул по комнате, не желая делать акцентов, задерживаться на чем-нибудь чуть дольше положенного, будто бы действительно боясь, и я даже боялась предполагать, что происходит ближе к выходу, где-то в районе кухни или гостиной. Раздался почти что оглушающий звон стекла, пародирующего крик падшего бойца, стон боли, а после — оглушительная, чертовски громкая тишина. И если вы сейчас тихо посмеиваетесь в уголке, то вы просто не понимаете, насколько сильно может оглушить тишина, искрящаяся в воздухе полупрозрачными искрами новогоднего бенгальского огонька, обжигая и так горящую в соприкосновении с воздухом кожу, принимающую ожоги, привыкшую к непостоянности и нередким повреждениям. Даже не успев толком понять, что именно происходит, я оказалась нагло схвачена за обе руки, а после перенесена, максимально быстро и бесшумно, под лестницу, в импровизированное укрытие: вот знаете, это как комната под лестницей из «Гарри Поттера», только в ней я чувствую себя действительно защищенной, а не вечно находящейся под надзором или взаперти.       — Господи, Тереза, пожалуйста, будь хорошей девочкой, ладно? Скажи мне, что у тебя с собой телефон. — взмолился Генри, сильнее сжимая мое запястье. Белки его глаз сверкнули в почти что полнейшей темноте, а за дверью раздался новый удар и неразборчивый крик. В такие моменты хочется действительно иметь тысячи супер-способностей, но, увы, они остались где-то там, за дверью, как и телефон, до которого теперь добраться вряд ли представилось бы возможным. Отрицательно пару раз махнув головой, я приоткрыла дверь, щурясь и заглядывая, изловчившись, в щелку между дверным проемом и самой дверцей, надеясь на то, что рукоприкладство не доберется до нас. Надеясь, что бьют тех, кто этого заслуживает. Каждый звук напоминал раскаты грома за окном, прорезая слух звонкими ударами всем, что, видимо, попадалось под руку: посудой, журналами, даже легкие удары ладонями, где-то около двух-трех раз. Частота сердечных сокращений стремительно увеличивалась, а спор становился все громче и глобальнее раз за разом, поэтому я, не особо долго думая, без особых затруднений выбралась из хватки брата и, чуть сильнее пихнув дверь вперед, юркнула в образовавшийся проход и тут же его за собой, одновременно с этим опускаясь на корточки. Гуськом, чуть ли не ползком, добравшись-таки до лестницы и с трудом взобравшись на первую ступеньку, я остановилась, вслушиваясь в установившуюся на пару мгновений тишину и, когда та была окончательно заглушена новыми воскликами о чем-то из ряда семейных отношений, с помощью пары-тройки шагов, перемахивая через пару ступенек разом, оказалась в коридоре второго этажа, а уже через десяток секунд (сердцебиение рьяно отсчитывало каждую, и я просто не могла сбиться — в спальне, непривычно-рыжеватой от солнечного света, аккуратно обволакивающего все поверхности, до которых тот мог дотянуться.

утопая в небесной лазури кончиками пальцев, мы вновь и вновь представляем того, кого хотели бы касаться.

      В голове пульсировал один-единственный номер, переливаясь, маня к себе и практически откликающийся клацаньем по экрану коротких ногтей. Это его номер телефона. И он прилетает только завтра. Я в жизни себе не прощу, если наберу именно его.       — Трой, мне нужна твоя помощь. Проси всего, чего только захочешь, — шепотом, едва ли не касаясь губами микрофона, с гулко бьющимся сердцем. Прося. С мольбой о спасении, о том, чтобы лишь слышали, не отвечая. Не словами. Сделайте хоть что-нибудь. — Только не звони никуда, прошу. Забери нас отсюда.       И он слышал. Поэтому отвечал максимально кратко и лаконично — «буду через минут пятнадцать; просто глубоко дыши и будь тише, хорошо?». От этого что-то щемило под ребрами, теплотой распространяясь по мышечным тканям, приводя в чувства и вынуждая дышать глубже от расходящейся по организму боли. Самовнушение, только и всего. Но самовнушение спасало не одну душу в любых ситуациях: от физического и до морального насилия, от неправильных выборов, идущих набатом, настолько самовольно, словно заставляя человека выбирать то, чего хотелось не ему, а тем, кто напоминал об этом — сделай то, что откладывал. И это нужно не тебе. Потому что ты уже больше не сможешь никуда деться. Фарфоровая кукла в чужих руках, измазанных в потемневшей глине, чуть красноватой, с отливом изумрудного оттенка в некоторых участках корки на ладонях. Светлый фарфор на коже куклы словно бы живой станет поблекшим, неприятно-коричневатого цвета, и никто больше не будет хотеть приютить ее, забрать к себе. Но никто не отменял добрых людей. Возможно, один из таких добрых людей в моем кукольном окружении — Трой. Он не любит куколок, которые боятся за себя (наверное, если учитывать это качество, то вся «игрушечность» образа будет под сомнением — беречь целостность своих конечностей я не умела, что уж говорить о том, как выглядела моя кожа), но что-то в девочке, сидящей рядом с ним на каждой тренировке и несуразно рисующей кистями рук восьмерки, стараясь размять суставы, его смогло привлечь. И, видно, Тро решил отмыть куклу и посмотреть, что же эти существа из себя представляют. А потом ему вдруг понравилось. Понравилось все, что отталкивало других. Понравилось раз за разом выводить меня из передряг, совсем не заботясь о том, что ему каждый день было намного больнее. Потому что под одеждой прятались две (!) буквы — Т и Л. Под Л скрывалась Джулия Липман, учащаяся в параллельном классе, но иногда мы попадали на общие уроки — музыку, испанский и искусство, и вот тогда парень был максимально открыт и разговорчив с ней. Где-то месяца три назад, когда я и Джул стояли у шкафчиков, складывая вещи и попутно разговаривая о школьном балу, я поняла, что та все так же не догадывается о том, кому принадлежит обозначение на ее коже, в отличие от ее спутника, но, собравшись и только открыв рот, тут же его захлопнула, получив краткое сообщение от друга — «не стоит». Вторая буква стала для меня неразгаданной тайной, потому как, кажется, это была девочка из его старой компании — Таисия Флинн, и она так же ничего не подозревала, а Трой просто не лез, молча наблюдая за тем, как каждая из девушек ищет своего «одногоединственногонеповторимого», который, как каждая из них и чуяла, находился рядом.       Чуть ссутулившись от тяжести собственных мыслей, повисших на корпусе чуть ли не непосильной ношей, и сцепив руки на плечах, я вдохнула носом сухой прохладный воздух и выпустила изо рта невидимое облачко углекислого газа, наблюдая за происходящим вне домашней обстановки. Все оживало. Все оживали. И никто не высовывался на улицу. Возможно, будь дома Вулфарды, на улице бы уже чуть шуршали колеса под шершавой поверхностью скейтборда, который парень самостоятельно расписал и залакировал, но хранить не стал — «не для того раз живут, чтобы сберегательной картой работать».       Обсчитавшись пару раз и почти задремав, я даже не поняла сначала, откуда послышался глухой удар, отчего в доме все так резко затихло, а после — что так бережно коснулось плеча, с нажимом, приподнимая; теплые ладони легли на плечи, чуть потирая сквозь ткань пижамы похолодевшую кожу. К машине я шла в абсолютной прострации, закрыв глаза и еле держась на ногах, а после, когда горячий шепот коснулся ушной раковины, второпях сообщая о целости и сохранности Генри и мамы, я все же выпала из реальности, свернувшись клубочком на теплых коленях, скрытых джинсовой, видимо, тканью, цепляясь пальцами за чужие руки, ища необходимого, ища спокойствия, которого так не хватало. Пока я возилась со своей личной жизнью, ничего не видя дальше собственного носа, рушилась ячейка общества, сомнительно «обозванная» семьей, коей она, конечно же, не являлась; от отца только и осталось, что слово, ничего кроме, тогда как мама приняла на себя сразу две роли, которые легли тяжелой ношей на хрупкие женские плечи, заставив ту ссутулиться в тщетной попытке удержать все это на себе одновременно. Жуткая эгоистка, от чего тошно, до посинения губ хочется вытаскивать это из себя. Оно всюду — в каждой артерии, вжилось в живые ткани, подобно раку убивает в человеке жизнь, заставляя перестать ее ценить, а тот, по иронии судьбы, и так ее уже не ценит, выплевывая гнилостную душу вместе с пастой каждый вечер, каждое утро, стирая привкус затхлости и не понимая, что это сочится изнутри. Не требуя жалости, не прося помочь, нужно пройти это самому, перестав соблюдать режим сна хоть раз в жизни, отрекшись от правильности, принимая письма из пустоты. Письма, которые шлют ниоткуда, с любовью. Датированные надцатого мартобря. И это же число будет красоваться на могиле душ каждого из нас. Потому что никто точно не понял, когда в истории болезни успело появиться какое-то сложно произносимое заболевание, заканчивающееся летальным исходом. А потом, в тот же день, все воспоминания окрасятся в одинаково-серый цвет, подобно миру, в котором человек с таким прошлым — живой мертвец. А у таких людей, к слову, отсутствуют сердечные ритмы. У таких в груди набатом бьющая по стенкам сосудов тишина. Таким людям вопросы о смысле жизни не присущи, а чувство юмора — должное, принятое ради того, чтобы слиться с людьми хоть в кои-то веке. Им свойственно, возможно, убивать, им вообще свойственна смерть, хотя и не собственная.       Если кто-то из нас хотя бы раз ошибется, чувствуя свое слияние с обществом полумертвых, то каждый, несомненно, начнет биться за свою жизнь, цепляясь за других людей, касаясь их почти посмертно, утягивая за собой. И это самые ошибочные решения, которые присущи эгоистам — тянуть кого-то за собой, топить в собственных проблемах, забивая нас запахом прогнившей под телами землей, заполняющей ротовую полость, носовые пазухи, ушные раковины. Не тяните.

сгуби себя, зарываясь в песок. ты ни ростом, ни душой не высок, хотя и мучаешься от чувств, словно от поглощающих изнутри искусств.

      А в двух часах до прилета, где-то над штатами, прерывисто дышал до жутиков кудрявый парень с россыпью веснушек по всему носу и щекам, никак не объясняя свои чувства и ссылаясь на пережитое состояние, просто отказываясь принимать, что ничего хорошего не может быть из одного лишь принципа — потому что счастливые концовки присущи только сказкам и их влюбленным по уши героям. Но они, конечно, не влюблены друг в друга до провалов в памяти, доверия, обжигающего гортань с каждым новым словом, срывающимся с губ тихим «верю», и не привязаны друг к другу настолько, что готовы поступить так, как смогли Ромео и Джульетта, слепо верящие в высокие чувства. Романы на то они и романы — людям лишь бы потешить свое сознание, читая сии произведения один за одним, а у них в жизни такая белиберда творится, что такие романы им и вовсе не нужны. «Пусть их читают те, у кого на коже не отпечаталось имя ранее заветного врага», — выпалил как-то парень, с горестью усмехаясь и глядя куда-то за спину лучшему другу, на парочку, которая вслух друг другу, поочередно, читала абзац за абзацем, взахлеб и с таким рвением, что становилось тошно. — «Или те, у кого нет этой глупой родственной души.» Воспоминания казались не такими и глупыми, но если бы в них умалчивалось про предназначение тому или иному человеку, то было бы намного легче воспринимать свое несогласие с описанными на листах бумаги якобы «высокими чувствами» сквозь ненависть и неодобрение других людей такой любви. От таких слов ныло в груди. И ныло у обоих, но не настолько сильно, чтобы обращать на то внимание; у него легкие сжимало до недостаточности вздохов, приглушенных, с хрипами, а у нее было это предчувствие, перед которым, в принципе, не надышишься никогда, а, когда то захлестнет с головой, захлебнешься в чужих чувствах, потому что «зачем ты повел нас гулять в дождь?» и «мы идем за сладкой ватой». Улыбки остались на фото. Но чувства, увы, не читаются с цветных глянцевых бумажек.

правда, я умру внутри тебя, я по тебе скучаю. и, кстати, мы, наверное, вместе умрем.

      Он был тем, кто нужен. Он был. Весь такой прекрасный, со своими тошнотворно-чудесными детскими кудрями, смоляно-черными; коричневатые веснушки источали запах корицы, напоминая измельченные кофейные зерна на молочно-белой коже, такой нечеловеческой, словно бы кукольной, фарфоровой, с изредка преобладающими на ней, в районе рук и спины, красных пятен вместо загара. И никто не знал, что кукольный мальчик мучился от своей собственной кукольности, сдерживая рвотные позывы, вызванные собственным бессилием; а планету заполоняли миллионы людей, которые задыхались от влюбленности в его о б р а з. Все любили и любят образ. После нашей смерти всем останется только образ, который будут неизменно восхвалять или же наоборот — поливать грязью, потому что ты лишь жил так, как казалось правильным. И никто не станет слушать оправданий с того света. Никто их, честно говоря, и не поймет. Потому что язык мертвых — либо немой шепот в затылок, либо неясные знаки в сообщениях, а на крайний случай — попытки уронить, сдвинуть что-либо со своего места. Потому что мертвых боятся. Боятся тех, кто когда-то был таким же живым. Кто когда-то был живее, черт возьми, всех живых на свете. Нужнее всех.       — Ну и что у вас тут сложного? Ногу поставил туда, локоть оттопырил сюда, партнера приобнял — и шагай, — фыркнул парень, хватая одну из самых тихих девушек, недавно пополнивших ряды танцовщиц, и чуть не уронил ее, излишне низко наклоняясь к согнутому почему-то колену. Та в спасительном жесте ухватилась за его худощавые плечи, чуть не стукнувшись головой об пол с чернеющим ламинатом и едва слышимо пискнув, и обмякла в чужих руках, когда Трой перенял ее в свои руки, оттеснив парня и кивнув в мою сторону. Финн тут же промурлыкал что-то вроде «потанцуем-потанцуем» и мгновенно забыл о том, кто вообще был выбран им ранее, тут же скомкано извиняясь перед оставшейся позади девушкой.       Финн танцевать умел. Если не пытался прыгнуть выше своей головы — двигался с особенной осторожностью, лишь изредка отвлекаясь на то, чтобы прошептать мне куда-то в шею еще одну шутку из разряда по-настоящему вулфардовских, таких глупо-смешных, от которых вместо улыбки губы растягивает горькая ухмылка. Финн мог быть настоящим. Искренним и тихим, понимающим и просто самым лучшим. Остающимся до двенадцати ночи с целью, понятной только ему: то ли отточить навык танцев, то ли надышаться за оставшуюся неделю. Нам с ним оставалась неделя. И никто об этом не знал. ^ Он не понимал, почему касается чужих давно знакомых ладоней, по линиям которых можно было до бесконечности долго водить в детстве. Потому что, наверное, если чуть чаще касаться не своей линии жизни, то можно отпечататься в судьбе этого человека так ярко, чтобы потом дышать запахом этого человека наравне с чистым воздухом. Воздухом, не пропахшим ее шампунем. И он надеялся на это, вновь и вновь проводя по ее плечам, задыхаясь от собственных действий. Не пытаясь дышать нормально. Потому что «нормально» — это сбитый ритм дыхания. Это она. А для нее существовал, с самого детства, на каждом фото и в запахе каждой клеточки в тетрадях, этот парень, которого было правильно ненавидеть и любить одновременно. По-другому было нельзя.^       — Давай еще раз? Только под музыку, — щелкая музыку на ноутбуке, проговорила я, подбирая под себя ногу, обтянутую эластичной тканью черных лосин. Парень, громко фыркнув, уже в который раз кивнул и потянулся, негромко зевая и бесстыдно поднимая свободную футболку чуть ли не до самой груди в попытке избавиться от сонливости одним из методов закаливания — влажным полотенцем. К слову, не помогало. Уже наизусть заученная «dusk till down» снова заполнила небольшую студию с зеркалами до потолка, отражающими лунный свет, легко преодолевающий тонкую материю занавесок на окнах, которые были запахнуты с самого начала репетиции. В темноте сверкнула пара миндально-карих глаз, искрящихся озорством и иронией, присущей их обладателю — тому еще везунчику, жадно втягивающему сигаретный дым в легкие в который раз, закашливаясь и держась дрожащими пальцами за фильтр, стирая такие непривычно-холодные дорожки слез. И этому всему нет определенного времени. Это было, будет или происходит сейчас — он не перестанет курить не по-привычке, а потому что, наверное, больно, а я никогда не признаюсь, что смотрю на это все и не пытаюсь ничем помочь.       — Представляешь, а если мы так последний раз танцуем? — ухмыльнувшись, предположил Вулфард, все так же сидя на полу, согнув руки в локтях и опираясь на ноги, расположенные «бабочкой», стопа к стопе. — Ну присядь ты хоть на секунду.       — Может, лучше ты встанешь?       Вздох. Тихое звяканье замков на джинсах, соприкасающихся с полом, и нелепо-неуклюжий подъем на ноги. Уже заученное «ладонь на лопатку, чуть выше локоть, прогнись в спине, ноги чуть шире, правой на меня» и снова в ответ «лучше бы ты так желала просто быть рядом». Всегда недовольный, словно лис фыркает и препирается, добивается своего. Чуть наклонившись ко мне, тем самым пытаясь дойти до поставленной цели, парень постарался оставить легкий поцелуй где-то в уголке губ, а в итоге был удостоен лишь серьезно-презрительного взгляда и теплой кожи шеи под искусанными губами. Вальсируя, я двинулась чуть в сторону, выбираясь из крепкой хватки и делая выпад вправо, а после пары кругов возвращаясь на свободное место спиной к партнеру.       — Представляешь, — прошептал парень, а я вновь закатила глаза, мысленно считая до трех уже в сотый раз, вслушиваясь в музыку, дергая его за руку, едва осязаемо касаясь открытой нельзявлюблятьсябоженетрожь кожи, словно молоко, словно ваты — такая мягкая, поддающаяся касаниям. Когда тебе так целиком, полностью и б е з о с т а т к а отдаются, хочется кричать, срывая голос. Не зная, что будет после. Не зная, что будет х у ж е. — Если я приеду со съемок раньше. Ты станцуешь со мной на сцене?       — Если ты не сведешь меня с ума? — больше спрашивая, чем утверждая, так же тихо ответила я, делая очередной поворот и, пользуясь моментом, обхватила торс Вулфарда руками, уткнувшись носом куда-то во впадинку между ключиц, выходя на связь с реальностью. Не оживая. Только чувствуя.       — Глупая чайная малышка. — он привычный. Теплый, безбожно манящий и такой прекрасно-идеальный. В таких влюбляется весь земной шар. В него обязательно влюбится ровно столько.       Когда меня вновь настигло чувство непонятной взволнованности, волной накрывшее все тело — начиная от стоп и заканчивая макушкой -, я даже, если быть честной, сначала не обратила на то внимания, списав все на ожидание встречи, ради которой я даже выудила из самого темного угла шкафа сарафан. Но, увы, вместо того, чтобы видеть перед собой наглую улыбку одними уголками губ, усыпанные веснушками щеки, нос, черные кудри, приходилось, вечно бросая беглый взгляд на часы, ставить комбинации под впервые услышанную песню. Подол персикового платья, чуть приподнимая, кружил в танце ветер, веющий прохладой из чуть приоткрытого окна; шаги давались необычно легко и без путаниц, вместе с песней и ритмом, резковато-быстрым, изредка сбивающимся. Под полкой со стереосистемой, свесив согнутые в коленях ноги с подлокотника и удобно устроив свою филейную часть на кресле, сидел Трой, изрядно загоревший, в черной растянутой майке и серых спортивных штанах на резинке, с чуть выгоревшими волосами цвета молочного шоколада, волнистыми прядками спадающими на лоб. Вновь в привычном жесте поправив челку длинными пальцами и ткнув пару раз в экран, ожидая чего-то невероятно серьезного, он нахмурился и, поставив локоть на спинку стула, положил щеку на собственную ладонь, без особого интереса наблюдая за открытым на экране диалоговым окном.       В пяти сотнях километров отсюда, с энтузиазмом выстукивая по бардачку какую-то мелодию, играющую в наушниках, на переднем пассажирском кресле сидел улыбчивый, солнечный парень. Его невзлюбили свыше, он был сотни раз поцелован солнцем, кудрявую макушку приглаживали в детстве руки Венеры-Афродиты в лице матери, а под ногтевыми пластинами запрятались ноты, вживив в паренька тягу к музыке и задатки, что нужно только развить, а потом — бери и крути ими так, как пожелаешь. В груди, под огромным кроваво-красным худи, под изрезанной родинками кожей, оживала самая настоящая тревога, проедая спинной мозг, изнутри обгладывая кости.       Каждый вдох становилось делать сложнее и сложнее, а выдохи были по объему намного больше дозволенного, поэтому обыкновенная одышка переросла в тихие хрипы, а после — сухой кашель. Жестами указав младшей группе немного отдохнуть, я, открывая рот и, одновременно с тем, вдыхая глубже, заполняя легкие тяжелым воздухом, пропахшим озоном и пыльным городом, но лишь задыхаясь, откашливая остатки вместе с кровью. Секунда. Все случилось так быстро, с такой болью, будто бы разом сломались все кости. Будто бы кожа вокруг метки трещала по швам, высвобождая букву. Все не так. Не то, он не должен был ехать.       — Трой, проведи занятие, — просипела, действительно едва держась на ногах, пока суставы сводило с такой силой, что в глазах на пару секунд помутнело. Под локти тут же легли две ладони, заботливо утягивая за собой в коридор, чуть оглаживая бледнеющую кожу и разогревая в миг похолодевшие ладони, которых тут же коснулась гладкая поверхность смартфона, передавая тепло чужой кожи. Он бы не бросил, сколько бы ни говорила о том, что помощь не нужна. Потому что помощь нужна больше всего на свете именно с е й ч а с.

me: блять. 16:37 me: чем ты там занят, вулфард? 16:38

fikus: заткнись. просто возьми трубку. 16:41 fikus: и послушай меня первый раз за всю свою жизнь. 16:41       ^- Финн, ты… — говорить было почти нечего, варианта два, а объема воздуха в легких хватит разве что на его имя и сиплый выдох, который передаст все чувства лучше любых слов, лучше касаний и взглядов. Потому что это все выдумки, что только во взгляде читается вся искренность чувств.       — Я попросил выслушать, — ему намного хуже. А сказать нужно и ей тоже. Но сегодня, наверное, все-таки его очередь. На том конце провода — чужие крики и тихое «терпи, господи, не закрывай глаза», а в голове настолько пусто, что единственное, что хочется наперебой говорить о своих чувствах, а в это время ловить попутку туда, где человеку нужна помощь. Потому что мы, наверное, вместе умрем. — Ты просто невероятная. Не о внешности речь. Вся такая по-своему прекрасная, со своими шутками и замашками, модель и озорная девчонка пяти лет в одном лице. Знаешь, я не успел сказать, но… я сжимал в трясущихся пальцах фильтры сигарет, думал, — идиот — что так легче, представляешь? Думал, что меня без тебя ломать перестанет. На месте каждой девушки, которая была рядом, я видел твои черты. Мне казалось, что я сходил с ума, когда видел тебя в окне напротив, а потом ты вдруг, отчего-то смутившись, помахала мне. Наверное, тогда я понял, что на месте всех этих девушек и сигарет должна быть ты. — еле слышный выдох, со свистом, вырывающимся из глубины кровоточащих легких, заполняющихся чем-то вязко-липким. Горьким. С металлическим привкусом. А следом — новый вдох, с тронувшим губы полусотоном. — Если бы я успел, то я бы подарил тебе весь цветочный и, как бы то ни было глупо, …       — Фикус? — то ли спрашивая, то ли утверждая, с болезненной улыбкой на губах спросила она, надеясь на то, что он успеет подарить все это. Даже если кому-то еще, пусть только при жизни.       — Не-а, чайную плантацию, состоящую из одного-единственного кустика, потому что ни одна чаинка не сравнится с тобой, даже если кто-то так же называет самого прекрасного человека — он лучший только для него, не для всего мира. И еще. Не веря в любовь с первого взгляда и ненавидя драматическо-романтические фильмы, могу смело утверждать, что я не полюбил тебя, когда мы вынуждены были целоваться под омелой. Но полюбил, когда ты беспомощно плакала у меня на коленях. И, знаешь, до сих пор люблю. — последний вдох, а следом — гудки. Последний вдох.

ну, а завтра, примерно в четыре часа дня, я у тебя на кухне сидел, просто сидел и заплакал. без тебя я бы умер, ты веришь или нет?

      Тринадцатого августа две тысячи девятнадцатый год. Ровно в три часа дня по Ванкуверу. Большое количество потерянной крови, множественные переломы нижних конечностей, проломлена правая ребрина. Отличительные особенности — шрам чуть левее солнечного сплетения в виде буквы Т, на правом предплечье и в районе правого тазобедренного сустава. Находящиеся в рюкзаке умершего вещи: толстовка с флагом Канады, мужская; телефон, последний звонок совершен — 16:42 на следующий номер…; в машине находились еще трое, пострадавших — один, летальный исход — двое.       В липкой темноте комнаты пахло вишневым гелем для душа и яблочным пирогом, этот запах скатывался по бронхам в легкие, собираясь в комки застывшего сиропа, схожего по консистенции со сварившейся кровью. У окна, еле дотрагиваясь скрытым темной тканью платья бедром, стояла девушка, обняв худые плечи побледневшими руками; волосы, собранные в аккуратный хвост, чуть растрепались, волнами спадая на шею с болезненно-сильно выступающими позвонками. В окна надрывно стучал дождь, громко ударяясь об стекло и мгновенно скатываясь к раме с обратной стороны окна. Подрагивающие от рыданий плечи на секунду обмякли, будто бы обмерли, а после тишину комнаты, которую до того прерывало лишь тихо играющее на фоне радио, разрезал тихий, срывающийся голос.       — Если тебе там хорошо, господи, Финн, подай мне знак, слышишь? — прошептала девушка, смыкая пальцы на плечах сильнее, до посинения бывшей до того молочно-белой коже, и приподняла голову, вглядываясь в затянутое свинцово-серыми тучами небо.       На фоне вновь зашуршало радио, эхом отражаясь от стен отчего-то опустевшей без него комнаты, а потом из динамиков зазвучала песня, под которую двое до безумия счастливых влюбленных кружились под счет вальса. Повествующие от заката до рассвета* о том, что останутся рядом, вновь и вновь твердили о любви. А тонкие пальцы тряслись вовсе нездоровой дрожью, едва касаясь прохладной поверхности подоконника; заходясь в новом приступе плача, девушка приложила к губам ладонь. Ее звали Тереза. Но для него она всегда была и останется маленькой чайной девочкой.       На ступенях, в вымокшем от дождя черном пиджаке и темных брюках, сидя на закрытом от ледяных капель дождевой воды навесом месте, ту исхудавшую девчонку ждал парень — с волнистыми каштановыми волосами, заразительной улыбкой и д в у м я буквами на коже. Одна из них жила в другой стране. Ей уже давно было чуть за двадцать. А другая кидалась к тому, кто являлся ее родственной душой. Потому что друзья не становятся полноценной парой. Потому что, черт возьми, у них двоих такая дружба.       Судьба вдоволь нашутилась. Насмехаясь, та дергала за нити, изгаляясь над болящими от нитей конечностями бедных людей. Теперь ей пора отправляться дальше. всегда помните, что чужое горе других л е ч и т; чужие слезы других т е ш а т; чужие судьбы для других — ф и л ь м ы.