Платиной, серебром и золотом

Альфред полагает, теперь их ждёт период отчуждения, и надеется лишь, что недолгий, но Брюс снова удивляет его — отступив на шаг, он остаётся поблизости. Он добр к Альфреду и внимателен, как далёким летом, после Реджи, или год назад, после всего, только он уже не тот перепуганный дрожащий птенец, да и не тот вечно угрюмый подросток, измученный глубоким чувством вины. Он почти нежен, как той последней ночью, когда снял предложение, и Альфред думает поначалу, что эта нежность даётся Брюсу через силу, что его вот-вот прорвёт обидой и разочарованием, однако этого всё никак не происходит, словно он послушал-таки своих философов и, не сумев изменить ситуацию, изменил своё отношение к ней. На него это не похоже, но ведь каждый человек меняется, а Брюс меняется быстрее прочих. Они не обсуждают произошедшее, ни словом ни полсловом, словно ничего и не было. Альфред избегает любых намёков на личную жизнь — его, свою, любую. Перестаёт сватать Брюсу знакомых, никак не комментирует его успех у противоположного пола, и вообще почитает за благо огородить ряд тем, чтоб всё хорошенько осело и заросло травой. Потом, позже, у них будет для этого ещё много лет, но сейчас важно поддерживать шаткое равновесие. Можно сказать, всё становится как раньше. Да, всё почти как раньше, и подводный камень обнаруживается там же, где и всегда. Брюс не выглядит несчастным — по крайней мере, не больше обычного. Брюс и счастливым не выглядит, но, по правде, Альфред так давно не видел на его лице настоящего счастья, — только вспышки, блики солнца на воде, — что и не рассчитывает увидеть вновь. Брюс выглядит увлечённым — в этом состоянии он наиболее близок к счастью. Увы, любое его увлечение становится одержимостью. Найти убийцу родителей, очистить «Уэйн Энтерпрайзис» от коррупции, разоблачить Суд Сов, добиться Селину, добиться Альфреда, добиться справедливости для каждого жителя Готэма — Брюс всё превращает в манию. Всевидящих арестовывают в начале августа. Об этом наперебой пишут «Газетт», «Трибьюн» и «Кроникл» и говорят не только в местных, но и в национальных новостях. Это первое громкое дело новоиспечённого комиссара Гордона. Безымянный безликий мститель тоже получает свой кусок славы, и от его тени поодиночке убегают даже завзятые отморозки. Тогда Брюс выслеживает их шайками — по трое, по пятеро. И выходит один против всех. Спарринги в оранжерее становятся реже, почти сходя на нет: Альфред наизусть помнит карту его тела — чёрные, лиловые, жёлтые синяки на рёбрах, кровоподтёк на животе, выбитое плечо, воспалённое колено, — и не знает, куда бить. От таких тренировок мало проку. Может, Брюс и переплавил свою злость в нечто иное, но теперь злиться начинает Альфред. В первый раз ему кажется, что Брюс присел, потому что прячется, всё ещё выслеживая кого-то, и Альфред приближается к нему крадучись, чтобы обнаружить, что тот просто-напросто не может подняться. А потом это второй раз, и третий, а потом это каждый раз. — Да чтоб вас черти драли с вашим ослиным упрямством! — ругается Альфред, помогая ему добраться до машины. — Чтоб они меня драли калёной кочергой! Какого дьявола я выучил вас драться! — Очевидно, чтобы я выжил. И насладился твоим… чертовски цветистым монологом. — Не выражайтесь. — Пардон. Едва сев, Брюс одной рукой тянется к аптечке, а второй расстёгивает брюки и приспускает с бедра. Альфред из деликатности отворачивается. — Если так вы собираетесь истребить преступность в Готэме, то вам нужно придумать новый план, — хмуро говорит он, дожидаясь, пока с инъекцией обезболивающего будет покончено, и только потом заводит мотор и трогается. Брюс утомлённо откидывается на сиденье: — Я всего лишь ребёнок, который не отвечает за свои действия. — Ну, знаете ли!.. Это что, шпилька в мой адрес? — Как можно, Альфред. — Мастер Брюс. Давайте-ка серьёзно. Если это из-за меня, если я хоть как-то в этом замешан, то вы должны перестать совершать ваши двенадцать подвигов. Потому что это ничего не изменит в моём отношении к вам, — Альфред наконец-то говорит это и по-прежнему чувствует себя виноватым, но сейчас всё же становится легче. И если тем самым он выпускает джинна из бутылки, то, чёрт с ним, так тому и быть. — И наши с вами отношения это не поменяет. — Наши с тобой отношения… — задумчиво говорит Брюс. — Ты мой лучший друг. — А вы мой, — соглашается Альфред. — Ты мне не отец и не мать, но ты вся моя семья. И ты выучил меня всему, что я знаю. — Ну уж не всему… — Многому. Наиболее важному. — Всегда к вашим услугам, мастер Би. — И ты великолепный дворецкий. И готовишь как шеф-повар. И я хотел, чтоб ты был моим, но ты отказался. — Я стал вашим, прежде чем ваши глаза смогли меня различить, — сварливо говорит Альфред. — Не стройте из себя умника, если не понимаете таких простых вещей. Брюс душераздирающе зевает — можно поспорить, что неслучайно, но он дня три толком не спал, и сложно на него сердиться. — Ещё ты мой опекун, — продолжает он, — и отчисляешь мне деньги на карманные расходы. Из которых я плачу тебе двести пятьдесят тысяч в год плюс рождественский бонус. — Помолчав, он добавляет: — Ещё я тебя убил, — и отворачивается к окну, устраиваясь на здоровом боку. — Я посплю немножко. Разбуди меня, когда приедем.

* * *

— Альфред, — хрипло зовёт Брюс, сдирая с лица маску для сна. — Что?.. Почему так темно? Окна зашторены, верхний свет выключен, на абажур прикроватной лампы накинут платок. — Вам пока нельзя яркий свет. Не волнуйтесь, мастер Би, вы дома. — Сколько времени? Альфред смотрит на часы: — Без четверти девять. — Утра или вечера? — Не знаю, — устало отвечает он. — Какой сегодня день? — Четверг. Брюс хмурится, и взгляд его становится осмысленнее: — Альфред… Я ведь уже спрашивал это, да? — Да. Каждый раз, когда просыпаетесь. — Я остановил ту бомбу? — тихо уточняет он. — Нет, мастер Би, — с грустной улыбкой отвечает Альфред. — Вам не удалось. Он провёл вас. Он нас всех провёл. Там не было взрывчатки, только огромный муляж. Но внутри, под взрывным механизмом, была вторая. Маленькая. Специально для вас. — Получается… — Брюс пытается лечь поудобнее, и Альфред подкладывает ему под голову ещё одну подушку. — Я всё-таки обезвредил первую. — И тем самым активировали вторую. — Химическую? — Да. К счастью, Люциус сразу опознал токсин, и вы получили противоядие быстрее, чем думал этот Загадочник, и… Всё будет хорошо. Видите, вы уже начали связно говорить. Небольшие проблемы с кратковременной памятью, но, Люциус сказал, это пройдёт через пару дней. Долговременная, надеюсь, в порядке, выясним это позже, отдыхайте пока. Может, хотите есть? — Нет, — подумав, отвечает Брюс. — Тогда попейте, — Альфред протягивает ему стакан воды. Отдавая его пустым, Брюс вдруг удерживает его руку и бережно снимает с неё перстень-печатку. — В больнице мне отдали пакет с твоими вещами, — негромко поясняет он, встретив удивлённый взгляд Альфреда. — Одежда… Рубашка, вся коричневая от крови. Ботинки. И это. Я так боялся потерять его. Всё казалось, из кармана брюк выпадет, из нагрудного тоже выпадет… Носил его в кулаке. Я так боялся потерять тебя. И я его надел… — Брюс пытается проделать это заново, но его от природы изящные длиннопалые ладони давно не назовёшь миниатюрными, так что перстень, пройдя две фаланги безымянного пальца, застревает на суставе. — И прятал руку в кармане, чтобы никто не увидел, — он демонстрирует её Альфреду, словно тому не видно. Перстень надет неправильно, наоборот, гравировкой вниз. — А потом ты очнулся, стал жаловаться на еду, и даже попытался встать и уйти искать Реджи прямо в этой больничной робе с завязками… А потом спросил, где печатка, и я сделал вот так, — Брюс возвращает кольцо на альфредовский мизинец. — Я думал, ты ещё тогда всё поймёшь. — Вам и четырнадцати-то не было, — улыбается Альфред и наконец мягко вынимает свою руку из его. — Маловаты для подобного рода обязательств, а? — Всё в порядке с моей долговременной памятью, — спокойно произносит Брюс. — Альфред… а какой сегодня день? Тяжесть последних двух суток падает на Альфреда, и на мгновение в глазах становится темно от горя. Что если Люциус ошибся? Что если этот выдающийся, блестящий ум навсегда повреждён? Должно быть, Альфред меняется в лице, и Брюс, глядя на него, прыскает от смеха, но тут же заходится надсадным кашлем. — Альфред, я… Четверг, помню, — выдавливает он. — Не удержался. Прости. Покачав головой, Альфред снова улыбается. — Вы были такой важный, — он упирает руки в боки, надувает щёки и карикатурно повышает голос: — «Вернись в постель, Альфред! Это приказ!» Как вас можно было ослушаться. Удачной эту пародию не назовёшь: Брюс был худенький, бледный, потрясённый пережитым, но отнюдь не потешный. Властный маленький генерал. — Да уж, — соглашается Брюс и, опёршись на локоть, тянется к Альфреду. Его заметно потряхивает от слабости, и орудовать он может только одной рукой, левой, но даже так он расстёгивает пуговицы альфредовского жилета, одну за другой, уверенно, пусть и медленно. — Что вы делаете, — Альфред не отводит его руку и не отодвигает от кровати стул. — Тебе неудобно так сидеть. Не бойся. Никто тебя таким не увидит, кроме меня. Я тоже… не очень-то вижу, — Брюс опять начинает смеяться-кашлять и падает на подушки. — Это расхристанность, — ворчит Альфред, чувствуя себя голым, и смотрит на своего бесконечно взрослого, безнадёжно юного мальчика, посеревшего от болезни, прекрасного. На портрете словно проступает новая краска, или же Альфред, не зная оттенков, грубо называл синим и индиго, и помпадурский голубой. Ребро пенни стирает серебристую полосу на лотерейном билете, и выигрышный этот номер или проигрышный, но он уже был там, он был там всегда. Брюс смотрит на него в ответ с полуулыбкой. Постепенно его глаза начинают закатываться. — Наденьте повязку, — тихо говорит Альфред. — Я вам почитаю. Он подтыкает Брюсу одеяло, убирает с абажура платок, наклоняется ближе к свету и открывает томик Диккенса. — Это было лучшее из всех времён, — неторопливо, поставленным голосом начинает он. — Это было худшее из всех времён. Это был век мудрости, это был век глупости. Это была эпоха веры, это была эпоха безверия. Это были годы света. Это были годы мрака. Это была весна надежд, это была зима отчаяния. У нас было всё впереди. У нас не было ничего впереди.

* * *

В штанине тошнотворно хлюпает, и когда Альфред вспарывает сырую насквозь ткань ножом, оттуда выливается ещё кровь. Он всаживает шприц Брюсу в бедро, одной рукой вводит анальгетик, а второй ощупывает его грудь, живот, плечи. — А-альфред… — Всё хорошо, — отрывисто говорит Альфред. — Всё нормально. Я здесь. Я с вами. Смотрите на меня. Вена цела. Артерия тоже. Всё будет хорошо. Брюс порывается встать на локтях, чтобы взглянуть на свою ногу. — Не туда, — приказывает Альфред и ребром ладони надавливает ему на шею, заставляя лечь обратно. — На меня. Там ничего интересного. Я видел и хуже. Всё нормально. Дышите. Не дёргайтесь. Сейчас я сниму ботинок. Осторожно. — А… — Лекарство уже действует. Скоро всё пройдёт. Смотрите на меня. Поговорите со мной, — Альфред пытается бинтовать так, чтобы задевать голень по минимуму. — Что угодно. Таблицу умножения. Вы всегда забывали на семь. — Альфред, больно… — Я знаю, солнышко. Семью один — семь. Семью два — четырнадцать. Давайте дальше. — Д-д… двадцать один… Двадцать восемь. Три… тридцать пя-а! Тридцать пять… Рана медленно скрывается под бинтом. Вид сломанной кости, проткнувшей плоть — это не страшно. Брюс, извивающийся в луже крови, его нога, мёртво лежащая под неестественным углом — это было страшней. Хуже всего были его глаза. Паника, решимость, ужас, боль — точно такой же взгляд был у Марты, когда начались схватки, и Альфред вёл её под руку к машине, а Томас метался по дому в поисках собранной в роддом сумки, которая давным-давно стояла в багажнике. Это стало его любимой застольной историей. На каждом из первых пяти дней рождений сына Томас всё смешней и смешней рассказывал гостям, как в ту ночь все кричали: врачи, акушерки, крошечный Брюс, а громче всех — сам Томас, которому в итоге вкатили успокоительное, чтобы не мешал. Все кричали. «А я нет», — гордо добавляла Марта. Её сын тоже сегодня не кричит. Альфред посмотрел ему в глаза, и — баста, дальше только действия, никаких чувств. Он должен делать всё быстро и правильно, и он сделает. Он справится. Они оба. — Сорок девять… пятьдесят четыре… — Пятьдесят четыре — это мне сейчас. Сосредоточьтесь, мастер Би. — Альфред… — Так. Держите свою ногу. Нет, не вставайте. Лежите и придерживайте вот тут. Помогайте мне. Вот так. Вот, хорошо. Лежите смирно. — Альфред, зачем зонт? Где… дождь? — Нигде. Это будет шина, — Альфред коротко гладит его по лицу, размазывая по щеке кровь из прокушенной губы. — Не отвлекайтесь. Смотрите на меня. Скажите моё имя по буквам. — А… ль… — Так, хорошо. Дальше. Молодец. А теперь в обратном порядке. Закончив, Альфред осматривает его, прикидывая, как лучше браться, потом командует: — Обхватите меня за шею. Вот так. Возьмите это, — он пропихивает ему в рот свой платок, сложенный вчетверо и ещё пополам. — Прикусите. Сейчас придётся потерпеть. Крепко поцеловав в лоб, Альфред берёт его на руки и медленно поднимается с колен в полный рост. Брюс мычит, уткнувшись ему в шею. Альфред несёт его к машине под звуки взрывов. В переулке тихо-тихо. Устроив его на заднем сиденье полулёжа, Альфред, поразмыслив секунду, срезает с него остатки костюма, чтобы лишь под шиной оставался обрывок брючины. Потом укрывает Брюса его же плащом, пристёгивает ремнём безопасности, садится на водительское кресло, поворачивает ключ в замке и сухо говорит: — Кричите. И Брюс начинает кричать. — Лесли, это я, — произносит Альфред твёрдо, громко, чтобы его было слышно поверх этих долгих, протяжных стонов на одной ноте. — Я везу его. Перелом голени. Открытый. Готовьте операционную. Четвёртая положительная. Мы на Куинси, выворачиваем на Стейт. Будем минут через десять. Ещё ушиб ребёр, сильный. Вроде бы ушиб. Проверьте. Четыре кубика промедола. Минут пятнадцать назад. Нет, больше ничего. Лесли умница, схватывает с полуслова, но от её ровного участливого голоса, от пожеланий ехать осторожнее броня Альфреда слабнет, крошится, на секунду он слышит Брюса, действительно слышит, и, кажется, у него сейчас лопнет голова. Альфред обрывает звонок, не попрощавшись. Он объяснит ей позже, Лесли поймёт. Лесли всегда понимает. Он старается вести машину как можно ровней, но по такой дороге и на такой скорости… — Мама!.. — всхлипывает Брюс, когда их в очередной раз подбрасывает, и тянется к нему. Бросив взгляд в зеркало над ветровым стеклом, Альфред оставляет левую руку на руле, а правую отводит назад, чтобы вслепую найти и на мгновение сжать холодные липкие пальцы. — Держись, сынок.

* * *

— Ты хорошо выглядишь, — будто бы с неодобрением констатирует Брюс, когда Альфред пружинистой походкой входит в палату. На Альфреде чистый отутюженный костюм, свежая сорочка, он наконец-то гладко выбрит, благоухает одеколоном, и после доброй дюжины минут контрастного душа даже синяки под глазами посветлели — или же добавляют облику аристократичности. — Премного благодарен, мастер Би, но я прекрасно выгляжу, — весело поправляет он и садится, держа пачку документов на отлёте. — Увы, не могу сказать о вас того же. Хотя и выглядите лучше, чем вчера. И намного лучше, чем позавчера. Как провели ночь? — Спал. — Завтракали? — Да. — Болит? — Болит, — сознаётся Брюс. — Это хорошо, — кивает Альфред, мельком взглянув на капельницу с морфином. — Ваше тело запомнит эту боль, и в следующий раз будет беречься. — Брюс открывает рот, чтобы возразить, но Альфред качает головой, прижав к губам указательный палец, а затем этим же пальцем касается брюсовского лба. — Вот здесь вы считаете, что нет, но вашей ноге я доверяю больше. — Ты же сам говорил, что моё тело — это ещё не весь я? — Но и ваш разум — это не весь вы. — Как ты, Альфред? — вдруг спрашивает Брюс. — Прошу прощения?.. — Как. Ты? — раздельно повторяет он. — Мы всё время говорим обо мне. Про наркоз, про перевязки, что сказал врач, как я себя чувствую, нужно ли мне в туалет, хочу ли я пить. А у тебя как дела? — У меня дела так, мастер Би, — усмехается Альфред, — что если бы не комиссар Гордон, я бы уже был за решёткой. Я привёз вас полуголого, со сломанной ногой, в крови наркотик, всё тело в синяках, из них свежих — всего ничего. Рентген показал старые переломы. Я сказал, вы катались на мотоцикле. — Полуголым? — У меня не так хорошо с фантазией, как у вас. — Это как сказать… — тянет Брюс с заметным оживлением. — Моему опекунству осталось четыре месяца, а я так и не злоупотребил полномочиями, вы не находите? Так что дела у меня вот как — я увожу вас в Швейцарию. — Прости, что? — Я ведь говорил, что взрослые имеют власть? Определённо, говорил. — Я, кажется, ослышался. — Я увожу вас, или вы увозите меня, ведь летим-то мы за ваш счёт, в ваше шале, на самолёте вашей авиакомпании… Называйте как угодно. Потом можете меня уволить. — Я и сейчас могу тебя уволить, — резонно возражает Брюс. — Можете, но с должности дворецкого, а не опекуна! — Альфред трясёт в воздухе стопкой документов. — Я всё утро провёл с вашими юристами, моими юристами, юристами моих юристов, и я во всеоружии, — он складывает руки, будто занимая боксёрскую стойку. — Ещё я в ярости. — Ты улыбаешься. — Это оскал ярости, — уверяет Альфред. — А это — наши билеты. — С открытой датой? — Туда — да. Я думаю, дней через десять. Вам снимут швы, сделают повторный рентген. Может, и раньше. Посмотрим. С вашим врачом я это ещё не обсуждал. Может, прямо завтра. В получасе от Санкт-Морица есть превосходная клиника. — Как надолго? — На праздники. День Благодарения. Рождество, Новый год… Ваш день рождения… — Значит, усадишь меня в коляску, — задумчиво говорит Брюс, — при необходимости напичкаешь лекарствами. Воспользуешься моим положением. А обратно я даже на собственном самолёте улететь не смогу без твоего письменного разрешения? Это хороший план, Альфред. — Это отличный план, — соглашается Альфред. — И вы мне с ним поможете. Или нет, но я всё равно поступлю по-своему. Потому что мне нужен отпуск. — Так летел бы один. — Мне нужен отпуск не от вас, а от вашего образа жизни. Да и вам он нужен тоже, — говорит Альфред уже полностью серьёзно, и складки у рта становятся жёсткими. — Я не могу больше смотреть, как вы себя убиваете. — Ты везёшь человека со сломанной ногой на горнолыжный курорт. А глухого повёл бы в оперу? — Откуда вы понабрались такой дерзости? — У меня был лучший учитель, — ухмыляется Брюс. — И что же мы будем делать в Швейцарии четыре месяца? — В прошлый раз провели там полгода и как-то нашли занятия. Я лично планирую набрать пару фунтов на фондю. Может, и к вам что-то прилипнет. Вы могли бы, скажем, выбрать колледж и отправить им сво… Тс-с, мастер Брюс. Давайте поспорим об этом поздней, хорошо? Дайте мне, как и своей ноге, немного покоя. Что мы будем делать в Швейцарии? Жить, — просто отвечает Альфред. — Надеюсь, вы не забыли, как это.

* * *

Дел в Санкт-Морице набирается невпроворот. Пару недель приходится ежедневно летать на вертолёте в Бормио — там Брюса лечат ультрафиолетом и токами. Первое, что он делает в шале — переоборудует гостиную в спортзал, чтобы ещё в гипсе, сидя, тренироваться по максимуму, нагружая руки, грудь, пресс и здоровую ногу. Всё, что только возможно. Каждый день он что-то чертит, заполняет листы блокнота расчётами, и это значит, что новый костюм будет прочнее, новое оборудование — надёжнее, чтобы случившееся больше никогда не повторилось. Люциус постоянно на связи. С ними обоими, но с Брюсом чаще. Когда они созваниваются, Альфред выдворяет Брюса с гарнитурой на балкон, чтобы тот хоть это время проводил на воздухе, и прислушивается к его негромкому безэмоциональному голосу и нервному скрипу его костылей. Вскоре их сменяет трость. Едкое и сухое чувство юмора Брюса становится ещё едче и суше, и проявляется реже, так что Альфред старается за двоих — подпрыгивает будто от неожиданности, укоряя Брюса, что тот подкрадывается как мышка, или же наоборот встречает его на кухне, напевая: «Как стучит, когда идёт он». Иногда выходит натужно, но на что ни пойдёшь, лишь бы выманить скупую улыбку. Брюс такой же сумрачный, как в свои тёмные шестнадцать или отчаянные пятнадцать, и врач в Бормио даже отводит Альфреда в сторонку, спрашивая, не нужны ли мистеру Уэйну антидепрессанты, но Альфред видит, что это не тоска, а концентрация, напряжение перед прыжком, и, по правде, не понимает, почему этого не видят другие. Брюс постоянно хмурится, но лицо его от этого странным образом нежнеет, словно глубокая задумчивость смягчает черты, добавляет акварельной лиричности. Оторвавшись от учебника или тетради, Брюс часто смотрит куда-то в пространство, вдаль. Иногда Альфреду до щекотки между лопаток кажется, что Брюс всё время смотрит на него. Наверное, в некотором смысле так и есть — у него такой мудрый взгляд, словно он смотрит на всё одновременно, видит настоящее и будущее, больше, чем доступно глазу. Альфред следит, чтобы в его рационе были кальций, фосфор и железо, а также реабилитированные ремарки про возможную пассию. — Вы могли бы выучить что-то помимо «полувиндзора», — говорит Альфред, перевязывая ему крестовый узел. — Зачем? — Просто так. Ради мелкой моторики. Или вдруг вы встретите здесь прелестную юную особу и поведёте её ужинать. — Кому я нужен в гипсе. — Что б вы понимали! Вы как раз такой интересный со своей бледностью и сломанной ногой. А теперь и с идеально повязанным галстуком. — Ты считаешь меня интересным? Альфред легонько щёлкает его в ухо: — Не кокетничайте. Брюс на какое-то время перестаёт стричься, сначала элементарно забывает, потом некогда, и Альфред заверяет его: — Не беспокойтесь, так вам даже больше идёт. Пытаясь разместиться с гипсом в узкой ванной комнате, Брюс в сердцах обещает обриться наголо. Альфред моет ему голову, вымочив собственные брюки до нитки, и, должно быть, преуспевает с комплиментами, поскольку, к его удивлению, после визита парикмахера Брюс остаётся лишь слегка подровненным. Потом гипс снимают, и хлопот только прибавляется. Трижды к ним приезжает специально выписанный мануальный терапевт, но на четвёртый раз Альфред даёт ему расчёт и с тех пор делает массаж сам — ничего нет сложного в этих растираниях, а у Брюса и так слишком плотный график, чтобы подстраивать его под кого-то со стороны. Солевые ванны, восковые компрессы, бесконечные процедуры, лечебная гимнастика, и это не считая регулярных упражнений, плюс Люциус, плюс экстернат. Последнее даётся Брюсу как-то до обидного легко, почти играючи. Когда ему приходят уведомления о допуске к финальным тестам, он даже не вскрывает конверты. — Что ж, вы почти окончили школу, — объявляет Альфред. Брюс хмыкает, прикованный к своим чертежам. — Горячо поздравляю вашу школу. Лечащий врач повторяет Брюсу, что дальше всё зависит только от него, и нужно бороться, постепенно увеличивать нагрузку. Брюс выслушивает его, коротко кивая, а Альфред не знает, что уместнее — расхохотаться или как следует потрясти доктора за грудки. Уж кого-кого, а этого мальчика не нужно понукать, он не станет жалеть себя. Напротив, придётся уговаривать его остановиться, даже когда боль станет нестерпимой. Брюс пьёт обезболивающее раз в день, хотя дозволено три. Он хочет чувствовать каждую судорогу, каждый чёртов импульс, ему это необходимо. Альфред помнит, как тяжело Брюсу дался первый год без родителей — оглушительное чёрное горе постепенно вылиняло, притихло и сменилось гнётом собственной никчёмности. Брюс вдруг понял, что, не имея родителей, он не имеет значения. Его не принимают всерьёз. Он не может отомстить за отца и мать, не может навести порядок в собственной компании — он там вообще гость, славный мальчуган, которого угощают конфетами. Не может выписать чек даже на десять долларов. Ничего в этом городе, в этом мире по-настоящему ему не принадлежит — ну, разве что Альфред. Как же часто они тогда сталкивались лбами! Альфред поступал как должно, Брюс поступал как хочется — порой казалось, он что угодно сделает, лишь бы наперекор. Года два, если не больше, ушло, чтобы Альфред понял: его покорность нужна Брюсу как воздух, мальчик задыхается от своей беспомощности. А теперь он не способен контролировать собственное тело. Это и есть самое болезненное, и таблетки тут не помогут. Альфред кончиками пальцев втирает мазь в его бедро, спускается к колену и, постепенно, к лодыжке, потом возвращается наверх, надавливая всё сильнее, разминая мышцы основанием ладони. Сначала травмированная правая, потом левая. Так положено — лентяям, у которых если не работает одна нога, то не работают обе. А Брюс даже в гипсе лежал сколько, дня три? Хорошо, если три. Но так положено, и Альфред делает всё, что от него зависит, и массирует обе голени одинаково бережно, одинаково жёстко, хотя одна из них шире и твёрже, не просто на ощупь — на вид. У Брюса разные ноги. Пока. В первый день без гипса это было странно, почти пугающе, и невыразимо грустно. Теперь уже нет. Обычно Брюс в это время читает или что-то пишет, реже — тихонько дремлет. Отгораживается книгой, блокнотом, краем одеяла. Накрывает пах ладонью, что привлекает больше внимания, чем встопорщившаяся ткань. — Я извиняюсь, — если бы не пятна на скулах и пылающие кончики ушей, прозвучало бы как формальная вежливость. — Не за что, — спокойно говорит Альфред. Следовать за чьим-то взрослением — всё равно что бежать по весеннему ломкому льду, и сейчас под ногами ровно, но едва ли это уже берег. Каждый год, каждый день приходится заново находить с Брюсом общий язык. С тем мужчиной, которым он стал. Всё ещё становится. Брюс выстилает все поверхности в шале разномастными ковриками — шипастыми, неровными, как асфальт, игольчатыми, кругло-гладкими, как речные камни. Теперь он постоянно ходит босиком. Теперь он постоянно ходит — если только не стоит, уперевшись в стену и держа ногу на весу. Альфред прибавляет отопления тёплым полам, Брюс убавляет. У них каждое утро битва за термостат. По вечерам, после ужина, Альфред наливает себе красного вина или виски на два пальца, и иногда Брюс, уставившись в окно или в томик Моэма, или справочник по юриспруденции, говорит: — Налей и мне немного, — не переставая сгибать и разгибать колено. Альфред беспрекословно берёт второй бокал. Брюс поправляется быстро, опережая самые смелые прогнозы врачей. От каждого «слава господу» Альфред кривится. Брюс верит в мази и витамины. Альфред верит в рыбу, лесные орехи и солнечный свет. Они подолгу гуляют, уделяя этому почти весь световой день, с перерывами на скамейки, кафе и катание на подъёмнике. Лицо Альфреда моментально темнеет от альпийского солнца, и даже Брюс немного схватывает загар, как будто мраморная статуя теплеет и оживает. По большому счёту оба они верят в одно — только то, что и имеет значение. Хотя даже Люциус, человек науки, присылающий им новинки фармакологии, частично — собственного производства, утверждает, что нельзя заложить в уравнение удачу, и на всё, дескать, воля божья. — Люциус, — сурово говорит Альфред. — Бог здесь вообще ни при чём. Всё вроде бы идёт на лад, с каждым днём лучше и лучше, вот только ночами Альфреду жарко от тёплых полов, и он открывает окно, и тогда к утру холодно. Он подолгу не засыпает, опасаясь скрипа костылей, стука трости, шагов в коридоре. Брюс не придёт к нему. Если он и не спит, то лежит в собственной кровати и ожесточённо вращает ступнёй. Но теперь, когда Альфреду ничего не предлагают, он взвешивает это предложение, обдумывает так, как не делал раньше, и иногда видит во сне, будто Брюс здесь. Просто здесь, ничего больше. Его дыхание, его присутствие. Тяжёлые, горячие сны. Наутро совестно на него смотреть. Но это всего лишь эхо их войны, это пройдёт — Альфред смог пережить одно, переживёт и второе. К середине декабря Брюса пускают на велотренажёр, а потом и на маты. Эти причудливые фиктивные спарринги с обозначением удара вместо удара Брюс сравнивает с подготовкой к фортепиано, когда клавиши нарисованы мелом на столе. Откуда бы ему знать? На фортепиано не играет ни один из них. Но Брюс говорит, эта метода работает, и Альфред ему верит. Он доволен тем, что видит: у Брюса меняется тактика боя. Он выжидает дольше, каждый раз покупая Альфреда на эту неспешность. Мудрость его тела проявляется в том, что оно признаёт главенство разума. Брюс высчитывает все шаги с предельной тщательностью, отсекает лишние движения, уже не танцует вокруг соперника, а читает его, становится его зеркальным отражением, его тенью. Нападает медленнее, сражает быстрее. У Альфреда пробегает холодок по спине от мысли, какой совершенной машиной смерти мог бы стать Брюс, если бы не запрещал себе убивать. — Нокдаун, — сообщает Брюс, задержав кулак в дюйме от его лица. Альфред охотно ложится на маты и закладывает руки за голову: — Давайте будем считать, что нокаут. — Альфред, мы не закончили. — Отстаньте! Уморили. — Не ной, вставай, — хмурится Брюс, но и сам осторожно присаживается рядом. Двадцать секунд спустя Альфред рывком поднимается. Нельзя сказать, что это вновь их нормальная жизнь, да и была ли она такой после выстрелов в переулке, и будет ли, однако более или менее она входит в колею. Через неделю-другую это уже будет новая колея, но Альфред приспособится. Иной участи он бы и не желал. — Что ты хочешь на Рождество? — спрашивает Брюс вечером сочельника, когда Альфред маринует индейку. Под ёлкой уже лежат зелёные коробки с алыми лентами — немного однообразно, но элегантно; Брюс никогда не любил упаковывать подарки. Что там? Вероятно, запонки, булавка для галстука, шарф или перчатки. Новая пара оксфордов ручной работы. Охотничий нож. Раритетная кулинарная книга. То, что Брюс дарит ему обычно. Сборник поэм на старофранцузском, если он был в настроении пошутить. Что бы там ни было, вопрос Брюса не относится к вещам в этой комнате, да и, пожалуй, к вещам вообще. Альфред задумывается. Сейчас у него есть всё, есть тот самый покой, о котором он просил, и он даже не помнит, когда чувствовал себя так — это ли не счастье. — Не знаю, — отвечает он. — А вы? Он ожидает, что Брюс скажет про ногу, которая уже почти не болит, но продолжает восстанавливаться. Или более обтекаемо — про здоровье. Вот бы проснуться завтра, и чтобы всё само собой стало как раньше, и не надо было бы тревожиться, удастся ли это вернуть. Впрочем, если так, речь надо вести не о ноге, а о мужчине и женщине, хотя никто в этом доме не верит в рождественские чудеса. — Я подумаю, — говорит Брюс. Часом позже Альфред, заняв его место, полулежит с книгой, вытянув ноги по дивану. Брюс подходит и устраивается рядом. — Я посижу? — Сидите. Брюс сидит ровно, не прислоняясь, не отодвигаясь, не ближе и не дальше, не уходит, не трогает, и тепло его тела постепенно становится жаром. — Вы голодны? — А ты? Альфред вдруг забывает, о чём вопрос. Незнакомое ощущение абсолютной, абсолютнейшей пустоты в мыслях. — Я хочу пить, — невпопад говорит он. — Я принесу. Брюс ступает, как и обычно в последние недели, нарочито припадая на правую ногу, это отрезвляет. Альфред благодарит его за воду, выпивает свой стакан залпом, зачем-то смотрит, как Брюс пьёт, а потом, уставившись в книгу видит всё это снова — как кадык движется по сильной шее, как блестит язык. Мокрые губы. Шалые глаза. Чёрт подери, да он же целует его. Сидит тут, ни черта не соображает и целует его, пускай и мысленно. — В среднем на страницу у тебя уходит двадцать две с половиной секунды. — Вот как, — Альфред прочищает горло. — Любопытно. — Я это только что придумал, — спокойно говорит Брюс. — Альфред. Ты же не читаешь. — Я… немного задумался, мастер Би. Вы что-то хотели? — Да. Я подумал насчёт Рождества. И я подумал, что хочу на Рождество на один день попросить тебя. — Попросить меня о чём? — Попросить на один день тебя, — с нажимом повторяет Брюс. — Ты ведь сам говорил — не силой, а только в подарок. У Альфреда во рту пересыхает так, что он едва произносит: — Не буквально. — Но я решил, это плохая идея. «Вилла на холме», знаешь. Хочется воскликнуть: «Слава богу!» — или сказать: «Вы драматизируете», но горло будто схватывает спазмом. — Ты отвергал меня, — ровно, почти бесстрастно продолжает Брюс, — много-много раз. Каждый день. А потом ты меня поцеловал. И снова сказал «нет». Я не хочу тебя на Рождество, Альфред. Я хочу тебя насовсем. Альфред тяжело рвано выдыхает. — Не говорите, что предложение снова в силе. — Оно всегда было в силе. Не притворяйся умным, если не… — Брюс вдруг морщится и встряхивает головой. — Нет, подожди. Не так. Никаких больше шуток на этот счёт. Альфред. Я не стану больше просить. Это было унизительно и глупо. Я постараюсь об этом не заговаривать. Но ты должен помнить, что я… Однажды ты… — он поднимает глаза и смотрит на Альфреда, уже без маски хладнокровия, такой взволнованный, такой живой. — Когда-нибудь тебе придётся признать, что я взрослый, и мы равны, и… Ты можешь даже ничего не говорить. Просто возьми меня за руку. И я пойму. Вот моя рука, — он пододвигает ладонь к альфредовской, лежащей на диване, почти вплотную, но так и не коснувшись её. — Я подожду. Его вечно сбитые костяшки зажили, кожа на ладони белая, гладкая. Безупречная. — Мальчик мой родной, — с горечью говорит Альфред, — нам ведь нельзя с вами не из-за возраста. Не только из-за него. Я думал, вы уже поняли. Сколько ещё дней или лет продолжится этот натиск? И когда он закончится, когда Брюс примется с той же страстью добиваться кого-то другого, выдержит ли альфредовское сердце? Брюс однажды останавливал его, но запускал дважды — один раз осознанно, а один раз лишь мутным взглядом почти незрячих глаз. У каждого свой запас прочности, и Альфреду не приходится жаловаться — ему отмеряно щедро, но он не сможет сопротивляться долго, он не продержится, его силы уже на исходе. Однажды он просто забудет, почему должен отказывать тому единственному, кого в жизни любил. И любит до сих пор, и сколько бы ни отдавал — в нём не убывает, а только множится, копится, нерастраченное, и если Брюс просит это, хочет получить, пусть даже и таким способом, неужели это настолько плохо? И разве может хоть что-то связанное с ним быть плохим? Однако связанное с самим Альфредом — может, ещё как может. То чудовище, которым он перестал быть благодаря Брюсу, покажется агнцем по сравнению с тем, в кого он превратится, если уступит. Их руки лежат рядом как дихотомия первородного греха, уродливого и прекрасного одновременно. — Нам всегда будет нельзя. Брюс сдвигает брови почти в линию: — Кто сказал? — Да любой бы сказал. Вы посмотрите на нас. Меня считают если не вашим слугой или охранником, то отцом или даже дедом. Ваш отец бы сказал. Я вам говорю. — Скажи мне лучше снова, что любишь меня не так, — Брюс всё-таки притрагивается к нему мизинцем, и Альфред закрывает глаза. Он сидит, выравнивая дыхание, а в ушах грохочет кровь и «не могу, я больше не могу» — смотреть на него, прогнать его, отпустить. — Не могу, — сипло говорит Альфред. — Повтори, что ты меня не хочешь. — Брюс, пожалуйста. — Скажи мне правду, — Альфред не видит, но чувствует, как Брюс наклоняется к нему, словно ищет на его лице ответ, хотя, судя по голосу, он всё уже знает. — Или возьми меня за руку и отведи в спальню. Альфред, — мягко говорит он, совсем не таким командным тоном, как в детстве. — Это приказ.