Insane Asylum

Джин преспокойно нежился в целом ворохе из перин, шелковых простыней и набитых самыми мягкими перьями подушках. Старшему сыну основателя одной из крупнейших в Корее сети ресторанов, распространившихся по всему земному шару, было некуда спешить. На острове Чеджу очень спокойно живётся: крепкие стены поместья, словно каменные ангелы, закрывают своими огромными крыльями от внешнего мира, под такой защитой тепло и спокойно нестабильной душе наследника. Джин любил это место всем сердцем. Буквально в каждом углу, каждой маленькой и незаметной вещице содержатся ценные воспоминания о детстве, которое юный Ким провёл здесь, отказываясь выходить наружу. Сокджину казалось, что там, за надёжным семейным поместьем, караулят завистники отца, конкуренты, убийцы тайного клана ассасинов, да кто и что угодно, желающие лишь вред Джину и его семье. Поэтому для главы семейства последние десять лет, с двенадцатого дня рождения старшего сына, выйти из родного дома на работу в офис – большая проблема. Джин начинал паниковать, виснуть на отце, моля его остаться. Паника перерастала в истерику, и тогда юного Кима очень долго не могли успокоить ни родители, ни прислуга. Юноша кричал невнятный бред, из которого иногда можно было вычленить «останься», брыкался, когда его пытались заключить в кольцо из рук. Тело наследника содрогалось в конвульсиях, и только одна старинная датская колыбельная могла успокоить юношу и погрузить его в долгий сон. Когда же Сокджин просыпался, он ничего не помнил, для него всё было прекрасно. Зрение расфокусировано, всё, что было вокруг, имело смутные очертания, и определить их не представлялось возможным. Джин спит. Во сне было не намного спокойнее, во сне не было любящих родителей, которые пожертвуют собой ради благополучия сына, не было надёжных стен дома, сквозь которые иногда всё же едким чёрным дымом просачивались страхи, заполняя собой все мысли и отравляя душу. Во сне Джин чувствовал себя беззащитным, сознание отправляло душу парня путешествовать по неизведанным мирам, которые Сокджин «в гробу видал». И вот опять, он спит, а во сне бродит по странному парку, окутанному густым туманом. Видно было едва ли на пару вытянутых рук, и непонятное и неизвестное доселе Джину любопытство толкало его идти дальше, в неизвестность. Молодой человек осматривался по пути: голые ветки высоких деревьев скручивались между собой, вытягивались дальше, цепляясь за ближайшие деревья, будто искали защиты, помощи. Но Джин никак не мог им помочь. Кроме деревьев-мучеников молодой человек сквозь туман проглядывал тоненькую тропинку, по которой и шёл дальше. Его начинала настораживать гнетущая тишина, изредка прерываемая скрипом старых веток. Иногда, напугав самого себя, Джин резко вздрагивал, пятился назад, и тогда из его лёгких выбивало силой весь воздух, парень задыхался, оседал на землю и очень медленно приходил в себя. Воздух в этом месте был неимоверно тяжёлым. Раньше Джин слышал и видел стоячую воду, затхлую, старую, давно не возобновляемую свежими потоками, таким был и воздух там, где бесцельно бродил Ким. Тошнотворный, приклеивающийся к стенкам лёгких стальными брикетами, заставляющий сердце разгоняться до предела, так, что вот-вот выпрыгнет. Родители Джина, конечно же, заметили это, мало сказать, странное поведение сына. Чета Ким с ужасом ждала момента следующих истерических припадков сына, которые теперь случались не только из-за ухода главы семьи на работу. Теперь Сокджин мог запросто закатить истерику на, казалось бы, ровной почве. Будь то причудившийся чужак в хорошо защищённом доме или бытовой шум с кухни, отзывающийся в ушах Кима чуть ли не ударами в гонг. Но самым страшным кошмаром и поводом для дальнейших действий стал внезапно появившийся в их семье воображаемый друг Джина, слова о несуществовании которого ранили юношу и замыкали его в себе ещё больше. И один только младший брат Сокджина понимал его, не считал сумасшедшим и всячески давал понять, что готов стать его защитой ото всех кошмаров. Когда перед глазами поплыло, странный парк медленно начал погружаться в темноту, Сокджина схватили и удержали от падения, прижав к себе. Это существо так же, как и парень, дышало рывками, с утробным хрипом, но прижимало к себе невероятно бережно. Когда силы вернулись к Джину, а зрение перестало быть мутным, молодой человек увидел перед собой... что-то, что невозможно описать больному сознанию. Ким точно видел перед собой внешне похожее на человека, но по-животному дышащее существо с чертами лиц самых близких Джину людей: матери, отца и брата. Это существо нежно смотрело на него, как мама, когда укладывала спать, хмурило брови, как отец, когда Сокджин нашалил, и лучезарно улыбалось, как младший брат. Лицо существа олицетворяло в себе всё, что Джин трепетно любил и старался беречь в потрёпанной душе, но, сливаясь воедино на одном лице, представляло собой нечто пугающее. Существо будто почуяло зарождающийся страх Кима, оно взяло руку парня в свою, нежную, и заговорило до крови в ушах знакомым голосом: – Не бойся, Джин. Неужели ты меня не узнаёшь? Голос существа переливался бордовым бархатом по дорогому кожаному дивану, тёплым бризом заполнял собой всё, до чего достанет. И Сокджин тонул в этом голосе, как в чёрном омуте, без возможности выбраться. Голос Джинхвана, как он сам себя прозвал, жил в голове Кима уже много лет, он подсказывал дальнейшие действия в тех или иных ситуациях, кричал, заглушая собственный внутренний голос Джина, когда что-то шло не по его плану, составлял парню компанию в одинокие, страшные ночи, когда бушевала буря и море закипало. Джехван «гробил себя и свою личную жизнь», как любила говорить общая знакомая братьев, ради Сокджина, души не чаял в старшем. И если в детстве младший Ким оберегал брата только из чувств искренней братской любви и детского благородия, то, повзрослев, Джехван стал замечать в себе совсем нездоровые порывы оградить Сокджина от родителей, желающих поместить старшего сына в больницу, страшных видений и галлюцинаций. Потому что только тогда Джин заживёт спокойно, а на его красивом лице будет не застывшая гримаса ужаса, а прекрасная улыбка, что ярче солнца, которую вдруг захочется попробовать на вкус. Эти желания одолевали Джехвана, воспитывая из него сильную личность, которая в любой момент готова кинуться на защиту самого дорогого сокровища. Да, иногда младший Ким чувствовал себя жутким собственником, особенно когда трясущийся в истерике от очередной увиденной галлюцинации Сокджин смог успокоиться только в надёжных объятиях брата, который бархатным голосом нашептывал спасительную колыбельную и длинными пальцами ласково перебирал волосы. В такие моменты младший Ким чувствовал, что стал навеки прикованным к брату, ведь Сокджин нуждался в Джехване, а Джехвану нужен был Сокджин. Но вопреки всем стараниям и желаниям двух братьев, состояние Джина медленно ухудшалось. Наследник больше не был душой компании, теперь он всё больше замыкался в себе, словно раковина, не желающая, чтобы до её внутреннего мира кто-то добрался. Настроение Сокджина стало меняться как по щелчку пальцев невидимого кукловода, чьи стальные нити опутали всего молодого человека: в один момент Джин отвечал на искреннее «я люблю тебя» матери нежной улыбкой и тёплыми объятиями, а через некоторое время равнодушно, стеклянными глазами смотрел на попытки брата отвлечь от очередных галлюцинаций игрой на рояле, что так когда-то любил. Всё больше теней закрадывались в уже не такие крепкие стены поместья, пролетая мимо Сокджина и пугая его мёртвым холодом, что шлейфом тянулся за ними. Молодой наследник шарахался от стены к стене, лишь бы проносящиеся тени не задели его, из-за чего падал и получал нагоняи от внутреннего голоса, что стальным громом велел подниматься. Недолгим спасением от галлюцинаций для Джина стало хождение по дому с закрытыми глазами, ведь если он подолгу сидел на одном месте, в голове его всё громче и громче роем пчёл носились мысли, сути некоторых Джин даже не успевал понять. С закрытыми глазами Ким не мог видеть никаких теней, только обволакивающую темноту, к которой давно привык, но которую всё ещё опасался. Ступая на ощупь по родному поместью, Сокджин вслушивался в голос, нашёптывающий ему странные сказки на языке, что только он понимал. За несколько лет парню рассказали про мальчика, которого вышвырнули на улицу в суровую зиму. Этому мальчику грозила смерть, если бы не стая бродячих собак, что подобрала его и приютила, отогрела и не дала умереть. Второй сказкой была история озлобленного на весь мир мальчика. Он, как и Джин, слышал рой голосов в своей голове, самый громкий из которых постоянно шептал «убей». Третья сказка поразила Кима до глубины души. Это была история страшного детства и не менее страшной мести, убивших в главном герое сказки всё человеческое. Следующего героя Сокджин мог понять, иногда он испытывал такую же манию по отношению к своему заботливому и любящему братику, которого с остервенением хотелось присвоить себе. Но Джин, собирая остатки здравомыслия, подавлял в себе неправильные желания и мысли, запирая их за семью замками под стражей собственного Цербера. За несколько лет бесцельного хождения по поместью Ким выучил каждый закуток, каждый миллиметр поместья, он мог даже без опоры пройтись от одного конца огромного дома до другого. Но иногда неведомые силы толкали Джина из стороны в сторону, будто играясь им, и тогда наследник врезался в шкафы, падал с лестниц, разбивал настольные часы и просто калечился. И вот сейчас, в очередной раз прогуливаясь по западному крылу дома, Сокджин чувствовал, как пролетающие тени, от которых он оградился только закрытыми глазами, задевали его, меняя тем самым направление движения. – Да чтоб вы... я не вас, а когда приду, то скоро! – кричал Ким в очередном бредовом припадке, сталкиваясь с деревянными перилами винтовой лестницы, ведущей на первый этаж. Джин скользнул ладонью по перилам и, не успев за них ухватиться, уже начал падать вниз, грозясь переломать себе кости, но вдруг натолкнулся на мягкое препятствие, охватившее его руками. Стоило Киму открыть глаза, как перед самым лицом предстал брат, грустно улыбавшийся, а вокруг них плотным кольцом уже летали пугающие тени. – Хён, ну что же ты опять не смотришь, куда идёшь? – ласково, как с ребёнком, говорил Джехван, всё ещё держа брата. Джин посмотрел на младшего, ища в его медово-карих глазах поддержки, снова взглянул на потолок, под которым всё кружились тени, и чуть ли не до хруста костей спрятался в изгибе шеи брата, сильнее зажмуриваясь. – Джехван-и, я же тебе говорил, – так же нежно начал Ким. – Мне нельзя смотреть на них, иначе они меня... Последние слова Сокджин говорил уже безо всякий эмоций, безвольно повиснув на брате. Сердце окутал холод, что все чувства вдруг оледенели, оставляя лишь морозную апатию на поверхности. Джехван тяжело вздохнул, поднял на руки безвольной куклой лежащего и безразлично смотрящего наверх Сокджина и понёс его в комнату старшего. *** Ночью Сокджину было особенно беспокойно. Ему казалось, что тёмная бездна по имени ночь подпитывала тени, кишащие теперь в его доме и голове, давала сил для того, чтобы высосать из наследника больше энергии. Иногда тени что-то шептали. Первое время Джин затыкал уши, зарывался под слои подушек и одеял, лишь бы не слушать тени, лишь бы не попасться в ловушку, но их змеиный шёпот звучал уже внутри головы, разъедая сознание. И тогда Ким вслушивался. Тени будто переговаривались между собой, называя Сокджина жалким трусом, сумасшедшим, настоящей чумой, балластом, а иногда говорили всё это наследнику прямо в лицо, бросаясь в него едкими словами. Сокджин часто не мог заснуть ночью. Его мучили тени, мелькающие в уголках глаз, к которым невозможно привыкнуть; голоса, страшным шёпотом или гнилым криком разрывающие слух; другие видения неизвестных Джину людей, просто стоящих в углу комнаты и наблюдающих за беспокойным наследником; галлюцинации, сталкивающие спокойствие молодого человека в бездну и призывающие истерики. Тогда Джин либо будил своими истошными криками весь дом, либо молча, без возможности вымолвить и слово, шёл к единственному человеку, который ещё как-то мог его успокоить. Иногда Джехван чувствовал состояние брата и ждал напуганного до смерти Джина. Этой ночью Ким и вовсе не мог уснуть. Когда Джехван принёс его обратно в комнату, наказав поспать, старший не смог провалиться в сон ни на минуту. Странное чувство тревоги бурлило внутри, второпях разгоняя кровь по сосудам. Тени в кои-то веки не мозолили глаза, пропав восвояси, внутренний голос молчал, и только одна заблудшая тень сидела на краю кровати Сокджина, иногда тяжело вздыхая. – Почему ты здесь? – тень никак не отреагировала. – Почему сидишь со мной, а не летаешь с другими? – тень медленно повернулась к Джину и опять вздохнула. – Я не могу уснуть, – снова попытался Джин. – Не знаешь, почему? На этот раз тень протянула к Киму свою полупрозрачную руку и пару раз легонько постучала корявым пальцем по лбу наследника. – Думаешь, дело в моей голове? Но сейчас в ней только мой голос, даже Джинхвана не слышно, – тень медленно помотала головой, а затем снова вздохнула. – Ты ведь знаешь, но не можешь сказать. Тень едва качнула головой, сгорбившись ещё сильнее. – А написать ты сможешь? Тень повернулась к Джину, долго обращаясь на него своей безликой головой, ещё раз вздохнула и медленно, скрипуче поднялась. Сокджин смотрел на тень, затаив дыхание и не двигаясь, чтобы не спугнуть её, а та, пришагав к письменному столу, провела своей полупрозрачной рукой с корявыми пальцами по чистому листу бумаги и растворилась в воздухе. Ким в ту же секунду вскочил с кровати, игнорируя потемнение в глазах, и не мигающим взглядом уставился в тот лист бумаги, на котором искривлённым почерком было выведено «Джехван». В другой части дома, сидя у окна, плакал младший Ким, топя слезами своё беспокойство за брата. Джехван не находил себе места после долгих и тяжёлых разговоров с родителями на повышенных тонах. Он стойко отстаивал свою позицию, борясь со стремлением старших отправить Сокджина на лечение в психиатрическую больницу, срывая голос и обливая сердце кровью. Джехван даже представить себе не мог, как Джин сможет там выжить, без родного дома, без младшего брата, в конце концов, и его датской колыбельной. Вспоминая последний разговор с родителями, Джехван снова и снова заливался слезами: – Послушай, дорогой, мы все любим Сокджина и желаем ему только лучшего, ведь так? – сказала госпожа Ким. – Ты сам видел, до чего доходит его состояние, Джин может пораниться или ещё хуже без присмотра специалистов... – Я сам могу это делать и делаю, если вы ещё не заметили. – Джехван, – вмешался отец. – Мы понимаем, как ты переживаешь за брата, но поверь, мы переживаем за Сокджина не меньше и хотим его скорейшего выздоровления, а не ухудшения его состояния, что непременно произойдёт, если болезнь не лечить. – Но, но вы видели, что он не успокаивается ни в чьих руках, только в моих, и только когда я пою ему ту колыбельную! – начинал истерить Джехван. – Как в больнице смогут его вылечить, если он успокаивается только от одного? – чета Ким молчала. – Вот видите? Джин никуда не поедет. – Не тебе это решать, молодой человек! Вот станешь опекуном, тогда и будешь распоряжаться его судьбой, а пока что мы родители Сокджина и только за нами последнее слово, – так же повысил тон господин Ким. – Мы и так медлим с госпитализацией слишком долго, ведёмся на твои слова. Хватит на этом, Сокджину становится всё хуже, и это нужно лечить не дома. Поставив точку в разговоре, господин Ким развернулся и направился к выходу из зала, вслед ему Джехван покричал: – Но я люблю его! – Милый, – мать подошла к сыну, пригладив выбившиеся на лицо пряди. – Мы все любим Джина и хотим, чтобы родной человек был рядом, но вблизи с нами он не поправится. Комната опустела, а Джехван всё так же стоял и смотрел в пустоту, усмиряя подступающую истерику. – Но... я люблю его не так, как вы. Тишину, разрезаемую лишь тихими всхлипами Джехвана, нарушил звук открывающейся двери. Младший Ким поспешил стереть слёзы, чтобы никто не увидел его слабости. В комнату вошёл непривычно притихший Сокджин, в глазах его плескалась тоска вперемешку со страхом неизвестности. Ким чувствовал приближение чего-то неминуемого, но не мог сказать, когда это произойдёт, и поэтому боялся. Увидев брата с заплаканными глазами, Сокджин поспешил утешить младшего, как делал это давным-давно, когда они были ещё маленькими детьми и жили беспечно. Джин обнял брата за плечи, прижимая к себе и гладя его по шелковистым волосам. Внутри бурлил шквал эмоций, который постепенно затухал под натиском многотонного безразличия. Но Сокджин не хотел погружаться в апатию, он хотел чувствовать эмоции от нахождения рядом с братом, хотел чувствовать свою любовь и любовь младшего, хотел быть живым, а не фарфоровой куклой. Но внутренние тёмные силы во главе с вернувшимися тенями были сильнее, и постепенно пальцы Джина, гладящие волосы брата, остановились. Вдруг Ким почувствовал на своей талии тёплые руки, которые не одну тысячу раз вот так, аккуратно и бережно, обвивали, защищая от зла, и вдруг апатия отступила на задний план, пообещав вернуться, и целое цунами эмоций захлестнуло Джина. – Что ты чувствуешь? – спросил Джехван, когда пальцы брата вновь закопошились в его волосах. – Я? Я не знаю. Мне просто очень спокойно. Все призраки ушли, они дали мне немного времени, чтобы побыть одному. Скоро вернутся, – вздохнул Джин. – А я иногда чувствую себя старшим братом, когда тебе становится плохо. Чувствую огромный груз ответственности, но, знаешь, он становится легче пушинки, когда мы вот так с тобой обнимаемся. Сокджин улыбнулся своим мыслям, стараясь не слушать остальные голоса, нашёптывающие ему грязные непотребства. Киму не в первый раз приходиться заглушать внутренние голоса, так старательно пытающиеся заменить его собственные мысли на неправильные и запретные. – Тогда нам придётся чаще обниматься, чтобы и тебе стало легче, – усмехнулся старший и присел на подоконник к брату. Джехван с неприкрытым восхищением любовался старшим, лицо которого омывал лунный свет. Радуясь минутам затаишься припадков, младший придвинулся к брату, готовящемуся что-то рассказать. – Видишь луну? Она сегодня очень яркая. Это всё из-за того, что ночные тени её больше не закрывают, они все в моей голове, копошатся, как пчёлы в сотах. Зато луна теперь свободна, она сияет, освещает тебе путь. Смотри, вон там твоя тропинка, – Сокджин указал на чёрный омут моря, а Джехван едва ли не плачет – Джин опять в бреду. – Если будешь следовать указанному тебе луной пути, всё у тебя будет отлично. – А ты? – голос Джехвана ломается, но Джин будто не слышит этого. – А я буду всегда здесь, дом меня защищает. Мелкие твари, конечно, пролезают, – лицо Джина исказилось в гримасе ужаса. – Но я привык, не волнуйся за меня, маленький принц. Сокджин повернулся к брату и целомудренно оставил поцелуй на его лбу, как делал когда-то в детстве. Старший смотрел на искажающееся в подступающих рыданиях лицо брата с особой нежностью, он не видел истинных эмоций Джехвана, лишь то, что придумал себе сам; Джин протянул руку к мягкой щеке младшего и огладил его скулы, представляя, как весело по ним могут скакать острые лезвия теней. А Джехван, поняв, что другого такого момента уже точно не будет, быстро приблизился к губам брата, по-детски чмокнув его. Что-то в сознании Сокджина резко замкнуло, туман, окутывавший его, стал ещё гуще, а многотонное безразличие, обещавшее вскоре вернуться, уже давило прорывающиеся эмоции. Старший Ким стеклянными глазами смотрел на брата, спрятавшего лицо в коленях, и с ужасом понимал, что не чувствует ничего. Ни удовольствия, ни отвращения, ни удивления. Ничего. Вакуум. А Джехван в это время осмелился поднять взгляд на брата и, встретившись с его ледяным взглядом, не узнал его. В считанных сантиметрах от него сидел совершенно другой человек. Не Ким Сокджин, которого он до сих пор называл любимым братом. То была словно восковая фигура, иногда мигающая и едва дышащая. Джин слышал, как льётся свет от луны, слышал чавкающее копошение голосов в голове, слышал, как умирает что-то то ли в его душе, то ли в сердце, и совершенно не слышал или не хотел слышать, как дышит его младший брат. *** Утром Джин проснулся в своей комнате в удивительно прекрасном настроении. За окном было пасмурно, но это только ещё больше радовало молодого человека: приближающийся дождь мог вымыть из его больного сознания ненужных гостей, коварно копошащихся в его голове. Как обычно, с закрытыми глазами, Сокджин спустился в столовую на завтрак, где его уже ждали родители и поникший брат. Клокочущая внутри тревога морем во время шторма заливала волнами всё вокруг, заливала солью глаза. – Милый, присядь, нам нужно поговорить, – госпожа Ким ласково говорила с сыном. – Мы заметили, что морской климат ухудшает твоё здоровье, да и сколько вообще можно жить в этом старом доме. – Согласен, – подхватил отец. – И твой день рождения приближается, а ты у нас совсем взрослый уже, поэтому на двадцать третий день рождения мы решили подарить тебе замок. – Замок? – за всю жизнь Джин видел замки только в книгах по всемирной истории. – Да, замок в Альпах, тебе он обязательно должен понравится, – увидя сомнение в глазах сына, господин Ким добавил: – Не вечно же тебе жить со своими стариками. Чета Ким звонко засмеялась, а Джин, не понимая, почему его захлёстывает странная тоска, вдруг глянул на совсем потухшего брата. Джехван безнадёжно смотрел на лежащий на столе конверт с билетами Сокджина на ближайший рейс самолёта до Швейцарии. Голос резко пробудившегося Джинхвана фальцетом кричал в голове Джина о том, что ему придётся покинуть свою крепость, и тогда тени точно сожрут его со всеми потрохами и косточками. Кима порабощала паника, будоражащая нервы и блокирующая сознание. Тело начинало трясти от одной только мысли о том, что придётся покинуть родной дом, но внезапно строгий взгляд с исказившегося лица матери выбил из Сокджина всю панику и страхи. Молодому человеку в одно мгновение родной дом показался обителью всего зла, что терроризировало его последние десять лет, поэтому, схватив конверт с билетами, Джин побежал собирать вещи. *** Покидать дом, казавшийся пристанищем такое долгое время, оказалось тяжело. По мере того, как машина отдалялась от поместья, Джин чувствовал, будто из него высасывают жизнь, и только голос Джинхвана поддерживал молодого человека в сознании. Джину рассказывали пятую сказку. Про мальчика, который потерял своих родителей и хотел было потерять самого себя, но вдруг оказался в старинном замке, подарившем ему покой в лице одного заблудшего в себе пианиста. Эта чистая история взаимного исцеления выбила Сокджина из колеи: парень сопоставлял героев сказки с собой и братом. Исцелить брата Джину не удалось, взаимно не удалось. Уже по дороге в замок Ким понял, что принял правильное решение: среди веток высоких хвойных деревьев летали добрые духи, иногда махавшие Джину своими невесомыми руками. Внутренние тени почти не беспокоили молодого человека, молча сидя в своём уголке. Голоса так же притихли, казалось бы, вместе с Сокджином наблюдая красоты европейской природы. И только маленькие мотыльки, о реальности которых Ким побоялся спрашивать, окружали машину, иногда стучась о стёкла. Мотыльки эти были тёмно-бурые с кривыми белыми полосами на спинках, они быстро летали то по-одному, то небольшими стайками, облепляя автомобиль и мешая Джину смотреть в окно. Насекомые исчезли с появлением на горизонте серого замка с тёмно-синей крышей. Острые шпили башенок пронзали опустившиеся на гору облака, утопая в них, и Джину даже на секунду показалось, что он слышит болезненные стоны облаков. Вокруг замка вместе с ветром носились белёсые тени, совсем как те, что мешали жить Джину в Чеджу. Тени летели на уровне с дорогой, по которой ехала машина, обгоняя её и несясь к замку, опоясывая его. Как ни странно, но когда Сокджина довезли до замка, над огромной парадной дверью которого старинными буквами вырисовалось «Дэзеспуар», белёсые тени, провожающие молодого человека, исчезли так же быстро, как и мотыльки. Додумать Киму не дал высокий и худощавый кореец, изящно выскользнувший из замка. – Добро пожаловать в Дэзеспуар, господин Ким! – на родном языке начал мужчина. – Меня зовут Че Хёнвон, я смотритель замка и его управляющий. Давайте пройдём внутрь, в горах поздней осенью холодно, вы можете простудиться. Искренняя вежливость смотрителя удивила Сокджина, и он немедленно последовал за ним вглубь замка. Ким ожидал сразу войти в роскошную залу, но врезался взглядом лишь в огромную ширму, загораживающую проход дальше, за ней оставалась небольшая ниша, в которую и прошёл смотритель, приглашая Сокджина следовать за ним. – Прошу, не удивляйтесь сильно, замку не одна сотня лет, кое-какие этажи нуждаются в своевременном ремонте, поэтому, к сожалению, главный зал и ещё пара этажей над ним сейчас находятся на реставрации. Вы будете жить на последних двух, и поверьте мне, они не хуже тех, что сейчас закрыты. Господин Че ловко завернул на каменную винтовую лестницу, минуя ещё один тёмный коридор, в который так хотелось заглянуть любопытному Джину. Но тут всё внимание Кима приковала огромная лестница, ведущая далеко наверх, на самые последние уровни замка. На стенах, обнимающих лестницу, горели светильники в стиле как минимум девятнадцатого века, как показалось Сокджину, камень был и правда старинным, и одно касание к нему будто перебрасывало на века назад. Из маленьких слуховых окошек открывался чарующий вид на горы, припорошенные ранним снегом, и лес, пуховой периной разложившийся у их подножия. Через два этажа в окнах показалось одно из крыльев замка с будто сказочной открытой галереей для прогулок, ещё через этаж дыхание Джина спёрло от высоты, на которой он находился: замок сам по себе был большим и высоким, но также стоял на одном из пригорков, словно был вырезан из горы, поэтому на последнем этаже замка Сокджин ощущал себя птицей в вольном полёте, так ему казалось высоко. Ошеломлённый Джин не заметил, как его привели в его покои. Это был не особо длинный, но широкий коридор, богато обставленный мебелью, по бокам которого расположились несколько дверей. Цвет интерьера, нежно-голубой, настраивал на спокойствие и умиротворение, которые сменились восторгом от богатства спальни. Комната была в несколько раз больше спальни Джина в доме в Чеджу, она так же была нежно-голубой, на стенах повсюду были небольшие окошки с защитными решётками в половину длины окон, у одной из стен стояла большая кровать, на вид необыкновенно мягкая, стены покрывали воздушные обои, а на полу повсюду расстелен ковёр, в котором можно было утонуть. – Это ваша спальня, – мягко пробасил смотритель. – Дверью левее – ванная комната, справа – гостиная, этажом ниже расположена ваша столовая, в конце коридора, если вам понадобиться, комната прислуги. Я же буду в другой части замка. Вы можете прислать человека за мной, если я вам буду нужен. Сейчас отдохните, у вас была трудная дорога. В шесть часов за вами зайдут, поужинаете. А сейчас я вынужден вас покинуть, дела. Сокджин слушал смотрителя как сквозь пелену. Конечно, когда он услышал о собственном замке, он не ожидал, что это будет настолько огромное поместье, да ещё так богато обставленное. И даже ремонт на первых этажах не смущал Кима ни капли, он отлично понимал, что за таким старым замком нужен уход. Знал бы он, каких трудов врачам стоило привести особого пациента наверх, в обход жилых этажей больницы, так, чтобы тот ничего ненароком не увидел. *** Гром, не похожий на бурю в Чеджу, в горах гремел слишком устрашающе. Сокджин не мог сомкнуть глаз. Он уже полгода жил в Дэзеспуаре, и за всё это время ни разу не выходил за его пределы, лишь изредка открывал окна и любовался горами. Иногда Джин высовывался из окна, насколько позволяла решётка, и разглядывал замок сверху. Белёсые тени, иногда это всё-таки был туман, омывали каменные стены, шепча что-то на своём языке, который Джин, к его счастью, не понимал. Его собственные голоса, как один, кричали, что его здесь заперли, что его обманывают, пичкают отравленной едой, от которой голоса иногда пропадают. И, наверно, Джину бы стоило прислушаться к внутренним собеседникам, но он засовывает их мнение куда подальше, вглубь подсознания, и просто наслаждается своим пребыванием в замке. Слуги с ним приветливы, смотритель невероятно вежлив и аккуратен, еда не отравлена, в покоях комфортно – а что ещё нужно? Правда, иногда Сокджин не мог вспомнить некоторые моменты дня. Часы, минуты просто стирались из памяти, становясь белыми листами среди размалёванных. Сокджин стоял у открытого окна в одном из углов своей спальни. Если напрячься, высунуться сильнее обычного, то можно увидеть ту красивую галерею, что приглянулась ещё в первый день. Шквалистый ветер кидал пряди из стороны в сторону, но молодому человеку было всё равно на это. Всё его внимание было приковано к чарующе красивому виду: горы образовывали плотную стену, закрывая собой замок от назойливого солнца, лес мягкой периной укрывал подножие гор, поднимаясь к самому замку, что будто сливался своими каменными стенами с горами. Вдруг Джин заметил движение в галерее. По длинному коридору медленно шёл человек, грузно бросив голову на грудь. Он остановился на самой середине галереи, высунувшись, как Джин, и смотря на лес внизу. Человек стоял так ещё долго, пока не запрыгнул на деревянные перила. Дыхание Кима спёрло, он хотел закричать, но голосовые связки будто кто-то сжал в кулак, и парню оставалось только смотреть. Вот человек что-то нацарапал на одной из деревянных колонн, вот ещё раз посмотрел вниз и прыгнул. По мере того, как человек безвольным грузом летел вниз на скалы, голос Джина начал пробиваться. Он кричал, срывая голос, метался по спальне от окна к окну, но больше не мог разглядеть того человека. Руки Кима тряслись, как и он сам, к горлу подкатывал ком, глаза слезились, а ноги будто подкосило. Джин не переставал выкрикивать невнятные звуки, даже когда на шум прибежали слуги в странных белых халатах и масках, даже когда его пытались схватить, чтобы ввести успокоительное. Видеть смерть – самое тяжелое испытание для психики. Стоя у крайнего окна спальни, Джин умиротворённо улыбался. Несмотря на пробелы в памяти, жизнь текла невероятно спокойно. Даже противные, утробные рычания, доносившиеся извне сознания, которые иногда срывались на знакомый шёпот «Ты скоро полетишь за ним», «И тебе осталось немного», не могли помешать Сокджину наслаждаться жизнью. Очередная вспышка озарила небо, Джин отсчитывает про себя три секунды, и вслед за молнией тишину разбивает тяжёлый удар грома. В один ленивый день Джин просто лежал на мягких перинах, ожидая чего-то необыкновенного. С самого утра он чувствовал: что-то должно произойти. В дверь тихо стучат, и в спальню входят несколько слуг, привычно одетых в обыкновенные костюмы. Они приходят каждый день в одно время, чтобы прибраться, но в этот раз что-то нарушает привычный ход событий. Внезапно у Джина перед глазами темнеет ровно на секунду, а как только он открывает глаза, перед ним возникают уже не его привычные слуги: мужчины оказались в белых одеждах санитаров, забрызганных кровью, что тонкими ручейками стекала на пол и пачкала ковёр. Санитары медленно приближались к Киму, угрожая ему, кто шприцами с неизвестными лекарствами, кто ржавыми скальпелями и другими инструментами. В голове Джина в унисон кричали «Смерть пришла!», и Киму ничего не оставалось, как броситься с кровати в сторону открытого окна. Добежать до спасения он не успел: санитары быстро нагнали и вкололи неизвестную жидкость в шею. В последние секунды пребывания в сознании Сокджин увидел своих привычных слуг в привычной одежде. Внутри кто-то тихим и приятным голосом напевает датскую колыбельную, заглушая склизкий шёпот. Джин как никогда спокоен, прямо противоположно погоде этой ночью, он открывает окно насколько возможно и высовывается наружу. Холодный ветер бьёт в лицо, высушивая глаза, из-за чего приходится часто моргать, а не менее ледяные дождевые капли хлещут по лицу, превращая волосы в свисающие сосульки. Джин смотрит на любимую галерею в другом крыле замка и, кажется, видит кого-то, еле уловимый силуэт, призрачно растворяющийся среди скал и деревьев у подножия замка. Сокджин думает, что так же разбились о скалы и его демоны.