Insane Asylum

Жизнь превратилась в давно уже зацикленный круговорот старой, почти что сгнившей плёнки древнего киноаппарата, в программе которого был лишь один монотонный фильм. А работа в банке, к которой Намджун стремился с самого первого класса старшей школы, стала личным проклятием. Каждый божий день превратился в постоянно повторяющийся цикл абсолютно бесполезных действий, жизни в которых оставалась совсем малая крупица. Ким вставал в шесть тридцать утра, проклинал себя и босса, а ещё главный офис банка, находящийся в целой ветке метро от маленькой квартирки холостяка. Мужчина начинал, а потом плевал на зарядку, плёлся в ванную, чтобы попытаться смыть со своего лица намертво приклеившуюся гримасу, плевал и на утренний душ, который уже много месяцев не помогал взбодриться. Ким шёл на кухню, заваривал себе отвратительно горький кофе (он единственный помогал держать веки открытыми на протяжении бесконечно долгого рабочего дня), а потом хотел выблевать его обратно в чашку; в сотый раз проклинал такую жизнь и плёлся одеваться, когда стрелки часов неумолимо мчались к семи часам. Намджун заходил в мрачное подземелье окраинного метро, насквозь пропахшее бомжами, пытавшимися спрятаться от хлёстких порывов зимнего ветра, испражнениями пробегавших по задворкам тоннелей собак, и отчаянием, а бывает и нежеланием жить, мелких людишек, думающих, что в лабиринтах большого города они смогут найти своё счастье. Которое давно уже похоронено в этом самом метро. Намджун уже давно не задерживает дыхание, когда идёт от лестниц к турникетам. Зловоние впиталось под черепную корку, оно пухло, давя на мозги и вызывая привыкание. Раньше мужчина шарахался здешних людей, больше похожих на прокажённых, сошедших со средневековых свитков. Ким боялся долго смотреть на совсем ничего не выражающие лица и пустые глаза, боялся, что станет таким же, подхватит заразу. Он боялся прикасаться к, казалось, прогнившим насквозь перилам эскалатора, боялся становиться на шаткие ступеньки, боялся заходить в ветхие поезда и быть зажатым десятками тел. А в центре пахло по-другому. Хоть там и было в два, а то и в три раза больше людей, но воздух здесь был более свежим, что на несколько мгновений вновь хотелось жить. Суета преобразившихся под действием атмосферы центра города прокажённых и местных живущих здесь богатеев увлекала и не давала заскучать. В первое время молодой Намджун терялся в омуте разноцветных вывесок, манивших к себе интригующими слоганами, глох от гама проезжающих тысяч машин и гула тысяч людей, снующих туда-сюда. Первое время Намджун непозволительно опаздывал, потому что толпа носила его в разные стороны, зачаровывая красочными дверьми разных магазинов и офисов, но молодому и амбициозному Киму всё прощали. Сейчас же мужчина полностью абстрагируется от проползающих мимо него со всех сторон масс людей и монолитно идёт в направлении своей работы. На входе Намджуна приветствует жизнерадостная девушка в деловом костюме, она скалит выбеленные зубы в чарующей улыбке и с придыханием говорит «Добро пожаловать на работу, господин Ким», и только здешние работники знают, какая эта особа депрессивная и подавленная девушка, позвоночник которой грозится сломаться под весом того, в каких условиях она существует. Мужчина проходит к служебным лифтам, и изо дня в день ему кажется, что с каждым шагом его ноги всё больше наливаются свинцом, и уже невозможно идти без боли. Где-то по обеим сторонам пространства, которое он пересекает, люди подписывают себе смертные приговоры, добровольно отдают себя в рабство, занимая у банка деньги. И однажды Намджун в один из своих обеденных перерывов, когда мысли были абсолютно чисты, вдруг задумался, на что идут те люди на первом этаже здания, на что они себя обрекают, и рассмеялся. И в дрожащем голосе его штормила истерика. Восемь часов. Мужчина сел за свой пластмассовый стол, включил компьютер и осмотрелся. Его коллеги уже вовсю горбились над тоннами документов, убивали к чертям своё зрение и... И всё. В офисе стоял мерный цокот клавиатур, шорох бумаги и стук печатей. Уже семь лет Намджун работает изо дня в день в этом бесконечном конвейере, и, кажется, начинает сходить с ума. Потому что прямо сейчас над городом сгущаются тучи, он сидит на двадцатом этаже огромного здания банка, а ему кажется, что вон там, в окно смотрит его босс. Со стороны улицы. Спокойно так смотрит. И прямо на Намджуна. Иногда начальник медленно, будто ему тяжело двигать глазами, проходится взглядом по остальным подчинённым, а потом снова миллиметр за миллиметром буравит Кима. Намджун проморгался и несколько секунд посидел с закрытыми глазами. «Показалось, просто показалось». Но стоит только открыть глаза снова и посмотреть в панорамные окна офиса, как в ответ на него смотрит неизменный босс, который так и не желает оставлять своего поста за окнами, подставляя свою мощную спину крупным каплям начавшегося дождя. Намджун в панике. Ему и раньше казалось, что начальник преследует его повсюду, но сегодня этот страх достиг своего апогея. Мужчина ни на чём не мог сконцентрироваться, допускал ошибки в составлении документов, тысячи раз выходил за кофе и ещё тысячи раз грыз карандаши, чтобы хоть немного успокоиться. Выходило плохо. К середине дня, первая половина которого показалась Намджуну целой вечностью, мужчина совсем иссяк морально. Ему всё отчетливее слышался каждый мелкий шорох и скрежет, отдававшийся ударами отбойного молотка в барабанных перепонках, всё больше ему казалось, что исчезнувший из окна босс продолжает незаметно наблюдать за Намджуном. Он уже, кажется, протёр виски до дыр, пытаясь вытащить силой навязчивые мысли, которые будто срослись в единый ком и раковой опухолью убивали остатки психического здоровья мужчины. В четыре часа, четыре минуты и двенадцать секунд (раздражающее тиканье часов ненавязчиво, но заметно стояло в ушах) к плечу Намджуна легко прикоснулась чья-то рука. Мужчина вздрогнул от неожиданности и быстро повернулся в кресле. Какого же было его удивление, когда в проходе никого не оказалось; всё шло своим чередом: коллеги не поднимали голов и взглядов от компьютеров и документов. «Показалось», подумал мужчина и продолжил работать. Вот только обратно сконцентрироваться он уже не смог. Через восемь минут и три секунды перед глазами мужчины пёстрыми пятнами крови замелькали блики, мешающие сконцентрироваться на работе. Поэтому, решив дать глазам отдохнуть, Намджун отклонился на спинку кресла и закрыл веки. В ушах продолжили вымерять бесконечные расстояния часы, а пальцы, сжимающие в мёртвой напряжённой хватке ручку, в одному Киму ведомом ритме выстукивали что-то на столе. Вдруг мужчина на периферии почувствовал чьё-то присутствие рядом. Ким напрягся всем телом, боясь открыть глаза. От железной скованности распахнуть глаза получилось слишком дёрганно, и перед взором мужчины предстал начальник собственной персоной, склонившийся прямо к лицу Намджун. От страха и неожиданности (но больше от расшатанных нервов) Ким закричал и резко вздрогнул, с грохотом падая с кресла на пол. Находившиеся в непосредственной близости коллеги незаинтересованно подняли глаза на источник шума, одарили Кима безучастными взглядами и продолжили работать. И только Намджун всё ещё смотрел в потолок, часто-часто дыша и лёжа при этом на полу. Ему снова показалось. Ближе к концу рабочего дня мужчина уже думал, что видения его убьют, так и не дав дойти до дома. Но, как ни странно, продолжавшиеся слуховые галлюцинации не сменялись зримыми и давили на психику меньше. Восемь вечера. На выходе Намджуна провожает всё та же девушка. Взгляд её уже не скрывает смертельной усталости, а поза выглядит менее уверенной. Ким мысленно жалеет бедняжку и выходит в темноту неприветливой зимы. От самых дверей банка мужчину подхватывает резкий ветер, почти снося того в противоположную метро сторону. Намджун из последних сил сопротивляется погоде и вползает в метро еле живым. Под вечер магия центра города затухает вместе с последними лучами солнца, и люди, некогда выглядящие почти бодрыми и слегка живыми, снова превращались в ходячие тела доживающих последние дни прокажённых. На чистой и опрятной центральной станции становилось душно от множества людей, и воздух наполнялся смрадом полуразложившихся душ так, что нечем дышать. Намджуну повезло, что он достаточно высокий и может глотать остатки свежего воздуха под потолком вагона, как рыба, выброшенная на берег, превозмогая боль от нужды выпрямлять скрюченную спину. Ночью окраины города почти не меняются: на грязных улицах просто становится темно, и всё. Намджун плетётся по одной из плохо освещённых улиц и думает, как же вытянется в изумлении лицо грабителя, если на мужчину вдруг захотят напасть, когда горе-преступник обнаружит, что у Кима совсем нечего воровать, и смеётся, снова смеётся. Только теперь над своей личной безнадёгой. А по пути встречается всё меньше тел. Люди позаползали в свои норы, и теперь тихонько стонут на жестких кроватях и, измятые и потрёпанные морально, хотят умереть. А Намджун идёт; идёт, треплет в худых, длинных пальцах лямку сумки, сдирает заусенцы и запёкшиеся корочки со старых царапин. Его уже несколько часов не покидают две противоречащие друг другу мысли, буквально сдирающие Намджуна с двух сторон: одна кричит и вырывается из тисков, чтобы Ким убил начальника, другая же истерит, чтобы мужчина не слушал первую и запил несколько баночек снотворного самым дешёвым пивом из круглосуточного магазина напротив дома, наплевав на то, что именно работа и босс довели его. Мысли эти гоняли мужчину из крайности в крайность, от бордюра к бордюру, и Ким чудом не попал один раз под машину только из-за вовремя повернувшего водителя. Распластавшись наполовину на дороге, наполовину на тротуаре, Намджун серьёзно подумал о том, чтобы умереть, и внезапно понял, что эта, вторая и, кажется, единственная верная, мысль живёт с ним по соседству уже довольно долгое время, навязывая себя мужчине всё больше и больше с каждым днём. А Ким бы уже и рад поддаться. Домой он приходит только в одиннадцатом часу. Кинув сумку где-то под дверью, Намджун проходит в полумрак крохотной однушки и обессиленным телом бросается на кровать. Пара пружин впивается ему в бок, но Киму сейчас наплевать на это, он просто устал, морально и физически. Придя немного в себя, мужчина ёжится: в комнате слишком тихо. Склизкая тишина, казалось, обвивала всё тело Намджуна и через уши забиралась в сознание, ломая остатки самообладания. Мужчина весь дрожал, внезапно все накопленные силы разом покинули мышцы, и Ким безвольно трясся на кровати, обвив колени некрепким кольцом рук. Намджун ясно слышал свои мысли, роем гудевшие в голове, но вдруг всё стихло, и мужчина отвлёкся: в окно постучали. Трясясь уже от страха, а не от бессилия он встал и подошёл ближе, хотя где-то глубоко ещё не умерший разумный голос сознания кричал, что не стоит этого делать. Подойдя к окну, Намджун замер перед самым стеклом: на крупной ветке голого дерева сидел больший филин. Он был отвёрнут от мужчины, но, стоило Киму подойти к окну, стал поворачивать свою голову, и Намджун чуть не потерял сознание, ведь филин имел лицо его начальника. Существо смотрело своим проницательным взглядом на мужчину, не двигаясь. В глазах Кима резко потемнело, он стал падать, и последнее, что видел Намджун, был тот ужасный филин. Мужчина так и не пришёл в себя от обморока, он уснул. Во сне его руки дрожали, ковыряя кожу на бедре, голова металась из стороны в сторону, пару раз ударяясь о рядом находившийся стол, а губы беспокойно повторяли «Около дома не растут деревья, босс всё равно меня достал». А днём все ужасы прошедших ужасно медленно суток повторились. Только теперь тиканье часов кувалдой стучало по голове, не давая сконцентрироваться ни на йоту. И вот уже вроде как маячит ненавистный начальник, машущий ему залитой кофе увольнительной, но... Никак. Треть мыслей занята слишком громкими стуком капель о стекло и тиканьем часов, другая треть криками об убийстве, а последняя – о самоубийстве. И неимоверно хочется прислушаться к чему-нибудь одному, пускай разрушающему сознание по мелким кровоточащим кусочкам, но лишь бы избавиться от невыносимого гама. День за днём, кошмар за кошмаром Намджун проживает в невероятно хрупком эмоциональном состоянии. Малейшие шорохи кажутся ему топотом, а громкие звуки тонут в мареве мыслей и воспринимаются как будто вышедшие из тумана. Теперь Ким точно понимает, что сходит с ума. Его нервозность достигла своего апогея: пальцы ломаются от невозможности что-то взволнованно перебирать, веки непроизвольно начинают дёргаться, мысли спутались в одну непонятную массу и теперь орут что-то похожее на «Убей ту ручку, сбросься начальника из окна, съешь волосы той девушки на входе в банк» и что-то ещё хуже. Даже дома Ким не может расслабиться. В больше не родных стенах он одержим порывами наводить и наводить порядок, в сотый раз перемывать пол, потому что на него легла вон та пылинка с подоконника, начищать, чуть ли не стирая полностью, все поверхности в квартире, до каких только дойдут руки. И в один день, в редкую минуту просветления разума, Намджун серьёзно задумался, что с ним происходит. Он быстро начал анализировать своё поведение, роющиеся в голове желания и мысли, пытаться понять, когда всё началось. В интернете же всё ясно и чётко, смертельным приговором по бьющемуся последние секунды сердцу: обсессивно компульсивное расстройство. *** – Итак, господин Ким, вы утверждаете, что одержимы навязчивыми идеями, желаниями и не можете их выкинуть из своей головы? – Да. Иногда мне кажется, что меня преследуют, но это всего лишь видения и разыгравшееся воображение, не больше. Я стал очень нервным. Очень. – Вы не задумывались, что послужило причиной начала такого вашего состояния? – Думал. Много думал. Иногда бывают минуты, когда меня ничего не тревожит, знаете, как будто у копошащихся мыслей выключили громкость. Только глаз немного дёргаться продолжает, но думать он мне не мешает. Так вот, я уже семь лет работаю в банке, простой офисный планктон, не больше. Начальник наш он, как бы сказать, выжимает из нас всех соки. И я вот первый сорвался. Намджун смотрит на психиатра, на поход к которому осмелился не сразу, и понимает, что вряд ли сдержит подступающую истерику. – Да и катись оно всё. – шепчет Ким и продолжает, – Я не терплю его всей душой, и, кажется, он меня тоже. Я приношу ему отчёты ровно ко времени, а он орёт, что слишком долго, рвёт всё на мелкие клочки и говорит переделать. А я над отчетом могу корпеть неделями. И так семь лет. Семь лет, представляете? Почти одна седьмая часть века! Я ха-ха терплю этого козла уже семь лет, доктор! Намджун не может перестать смеяться. Из глаз льются слёзы, что он перестаёт чётко видеть образ психиатра, а заместо него проецируется лицо начальника, который смеётся вместе с Намджуном и кричит, без умолку кричит. Ким и сам вскоре перешёл на крик, и прибежавшей на помощь психиатру медсестре пришлось вколоть Киму успокоительное. Мужчина чувствовал, как взбудораженные эмоции будто глохнут и совсем замолкают, а он сам погружается в некое подобие неги, когда всё расслаблено, ни о чём не думаешь, просто лежишь. Спустя чуть больше получаса, когда Намджун был в способности понимать, что ему пытаются сказать, психиатр посмотрел на него с толикой жалости и протянул направление на обследование. Чуть расплывающиеся буквы подсказали Киму, что его направляют в специализированную клинику для лечения заболеваний психики. – Приплыли. – как-то слишком спокойно выдохнул Намджун и уж было хотел откинуться на мягкой кушетке во второй раз, но психиатр, вежливость которого уже иссякла, почти что резким тоном намекнул Киму на выход из кабинета. Домой мужчина вваливается практически обессиленный. Его сбивает с толку одна мысль о нахождении в психушке с больными на голову людьми, их страшными демонами, и совсем одному. Хотя у Кима в принципе друзей в Сеуле не было совсем, а родственники либо давно умерли, либо не поддерживали с ним связь. Но находиться одному в городе среди относительно здоровых людей не стоит и рядом с тем, чтобы круглосуточно пребывать в обществе сумасшедших, готовых выкинуть что угодно в любую секунду. – Хах, а чем я лучше их сейчас? – усмехнулся Намджун, снова расчёсывая едва затянувшийся шрам на шее; нервозность нужно было куда-то выплёскивать. Поняв, что его снова засасывает в омут депрессивных мыслей, от которых начинались дурные видения, мужчина сам себя одёрнул и, не найдя занятия лучше, стал искать информацию о месте, в которое его направили лечиться. Но к дальнейшему удивлению Кима про лечебницу с красивым французским названием Дэзеспуар совсем ничего не было, ни единого словечка. Единственной полезной информацией, которую мужчине выдал поисковик, был перевод названия лечебницы. "Отчаяние". Чёрным по белому, стрелой в сердце. Пользуясь минутным послаблением симптомов болезни, Намджун углубился в философию. А ведь и правда, люди, чьи сознания поработил страшный недуг, находятся в отчаянном положении. Их руки и ноги будто связаны, а контроль над ситуацией и собственными поступками, как крохотный ключ от единственной верной двери, теряется в водовороте искусственно созданных болезнью лабиринтов размножившихся путей. Эти бедные люди пытаются найти своё «я», которое хитрый демон нежно взял за ладошку и поманил за собой в ловушку спутанных мёртвыми петлями корней хвори, выросшей из малюсенького сомнения. И оставшаяся без хозяина, потерявшегося глубокого-глубоко в недрах мора, душа начинает тихонько разлагаться и разрушаться, как дерево, которому обрубили корни. Но душа не хочет просто так умирать, она бьётся изо всех сил, борется с подкрадывающейся смертью в агонии, теснится в сковывающей её оболочке, неконтролируемая. И иногда наполовину сгнившей душе удаётся докричаться до впавшей в спячку бесхозной частички разума, и тогда человек, которого поразил недуг, сам начинает биться в агонии, пытаться спастись от самого себя и пожирающих его изнутри монстров. Намджун снова разнервничался. Правая рука опять часто-часто перебирала полы свободной рубашки, а веки слегка подёргивались. Мужчине начало казаться, что его кто-то зовёт, но крики эти будто шли из него самого. Словно душа Кима, сумевшая на секундочку вырваться из цепкой хватки щупальцев его собственной болезни, взывала о помощи, просила скорейшего спасения, потому что могла не продержаться долго. И тогда Намджун чётко решил: он едет в Дэзеспуар. Ким никогда так быстро не собирался. Буквально за час был собран довольно массивный чемодан с несколькими комплектами одежды, сбережениями, накопленными за семь лет, всеми-всеми документами, вплоть до бумаг на квартиру, даже любимая кружка и счастливая ложка; мужчина собирался покинуть дом, город, страну навсегда. Точнее, он явно понимал, что даже если сможет вылечиться, то ни за что на свете не вернётся в место, что почти его погубило. В тот же день Ким позвонил психиатру и спросил о билетах, местонахождении лечебницы, стоимости проезда и оплаты лечения. Он хотел завершить всё как можно быстрее, умереть для всех в этом городе, испариться из этой страны и больше никогда о ней не вспоминать. На следующее утро Намджун позволил себе выспаться вплоть до девяти часов – неслыханное дозволение. На экране мобильного высветились три пропущенных с работы, а через восемнадцать минут и две секунды (мужчина всё больше и больше нервничал, настенные часы тиранили его не хуже офисных) ещё один звонок. Через час Ким уже сидел в кабинете ненавидимого начальника, весь потел от нервов, прикусывал тыльные стороны щёк до крови и почти порвал рукав пиджака – слишком сильно дёрнулись пальцы, сжимающие его. Босс ещё не пришёл, а Намджун будто уже видел его сидящим прямо напротив, совершенно спокойного, но с глазами, выражающими почти звериное желание убивать. Вдруг сознание мужчины заняла совершенно идиотская и невероятно привязчивая мысль о беспорядке, царящем в кабинете начальника. Для взгляда среднестатистического человека комната была идеально вычищена, но для нервозно бегающих глаз Кима, цепляющихся за каждую пылинку, в кабинете была чуть ли не свалка. Слишком громкую тишину прервал оглушительный звук открывшейся двери кабинета. Босс вымерял паркет ровными шагами и грузно упал в кресло напротив Намджуна. Мужчина поглядел сначала на заявление об увольнении, составленное самим Кимом ещё в прошлом месяце, а потом на документ от секретарши о надобности предоставления уже как полмесяца бывшему работнику зарплаты за эти полмесяца и премии. Начальник грозно свёл брови, быстро читая обе бумаги, и где-то внутри Намджуна в этот момент что-то грохнулось прямо в пятки, кажется, это было сердце. – Ну, что ж, – начал босс и посмотрел на имя сотрудника, указанное в документах, – Ким Намджун, ты исправно работал в нашем банке целые семь лет, – снова остановился мужчина, читая досье Кима дальше, – дослужился до одного из главбухов и вносил свой вклад в развитие банка. Славно, очень славно, без сомнения вы получите зарплату за две недели и премию. Но что же побудило вас уйти? Величайшая любезность обычно грозного тирана выбила Намджуна из колеи: он даже на несколько мгновений забыл про свою нервозность и перестал перебирать в пальцах всё, до чего дотянется. – По... состоянию здоровья. – выговорил наконец мужчина на выдохе, – Уезжаю лечиться в другую страну. – и дальше добавил, – Надолго. – Что ж, понятно, понятно. – начальник вновь сдвинул брови, будто бы действительно размышляя над словами во век ненужного ему офисного клерка, – Можете хоть сейчас зайти за деньгами. В одно мгновение начальник превратился в прежнего себя: угрюмого, мрачного и... пугающего. В глазах снова загорелся тот сверхъестественный огонёк, который и сводил Намджуна с ума, а из горла, словно искры из костра, вырывались хрипы. Мужчина поспешил откланяться, но его будто уже не видели и не слышали, и Ким облегченно скрылся из кабинета. Не забыв забрать деньги, Намджун покинул здание банка навсегда. Полёт в самолёте прошёл для мужчины крайне беспокойно. Испорченные нервы орали в уши, царапая барабанные перепонки, что этот летающий драндулет в любой момент может чихнуть одним из моторов, и конец придёт не только нервам, но и всей жизни. Мужчину напрягали люди, сидящие к нему слишком близко, а особенно один упитанный старик, раздвинувший ноги так, что заставлял Кима сжаться в кресле, лишь бы не касаться чужих бёдер своими. Поспать так же не удалось: где-то через два ряда сидений летела молодая пара с маленьким ребёнком, который так же, как и Намджун, не переносил перелёты. Малыш постоянно плакал, а притих лишь на час из девяти проведённых в воздухе. Первый шаг в Швейцарии Киму дался с трудом. Он покачивался от усталости, что затрудняло нормальное перемещение по поверхности земли, такой долгожданной. Утомлённое сознание мужчины то и делало, что подсовывало ему образы, которые он старательно выбрасывал из своей головы: практически в каждом крупном мужчине Намджун видел своего ненавистного начальника, а в каждой худощавой и бледной девушке за стойкой регистрации – девушку из банка. Голоса из громкоговорителей били по барабанным перепонкам, и если бы не человек, который должен был встретить Кима в аэропорту, он бы ещё долго не мог покинуть его пределов из-за дезориентации и вообще мог бы не доехать до лечебницы целым. Пустые пейзажи аэропорта постепенно сменились лесными по дороге в Дэзеспуар, и глаза Намджуна наконец смогли отдохнуть вместе с ним. Мужчина не следил за временем, проведённым в дороге: он оставшимися силами заставил себя расслабиться и хотя бы какое-то время не нервничать. Но привычка осталась привычкой, и, даже не замечая этого, пальцы продолжили быстро перебирать ремень безопасности. Машина плавно ехала по ровной дороге, что слышно было лишь успокаивающее шуршание шин об асфальт. Смотря на появившиеся за окном горы, Намджун снова задумался о душевнобольных. Какая красивая метафора: здоровое сознание людей наглухо закрыто в монолитных тисках недуга, прямо как вон тот лесной массив, зажатый со всех сторон прочной горной цепочкой. Они возникали постепенно, век за веком, пока наконец не выросли и не заточили внутри своего кольца ни в чём неповинный лес, лишая того возможности дать пристанище новым животным и птицам, ведь те не могли вот так просто пробраться через горный массив. Так же и с психикой. Болезнь разума не возникает за одно мгновение, она зарождается маленькой песчинкой и дальше под воздействием внешних факторов развивается, набирается сил и мощи, пока не достигает той стадии, когда появляется возможность сжать в стальном кулаке ещё здоровое сознание. Из раздумий Намджуна вырвала остановка автомобиля. От неожиданно сменившегося пейзажа за стеклом мужчина вздрогнул, а глаз начал дёргаться. Дрожащей рукой он открыл дверцу машину и вышел на свежий воздух. Весна уже вот-вот должна была начаться, ветер уже приносил свежесть и всё шептал о скором перерождении природы. Намджуну это показалось очень романтичным. Пока мужчина помогал водителю вытащить его огромный чемодан из багажника, одна из дверей замка (а лечебница оказалась старинным большим замком) отворилась, и из получившегося проёма выскочил жизнерадостный мужчина средних лет в медицинском халате. Он подбежал к Киму, за несколько секунд перемахнув через лестничный пролёт, и начал лопотать что-то на языке, напомнившем Намджуну французский. Через несколько предложений, видимо, врач опомнился, хлопнул себя по лбу и, пробормотав сначала «Господи, ну он же сам кореец», сказал: – Я извиняюсь за неловкость, когда у тебя с десяток пациентов из разных стран, поневоле начинаешь путаться в языках, – уже на чистом корейском и с яркой улыбкой, – Меня зовут Ли Минхёк, я тоже кореец и буду отныне вашим лечащим врачом. Пройдём, господин Ким, внутрь, поговорим с вами, я покажу вам замок. – врач заметил смятение в глазах пациента и поспешил добавить, – О, нет, не волнуйтесь о багаже, его принесут в вашу палату. А потом подхватил под локоть и быстро зашагал с Намджуном на буксире прямиком в замок. Врач был чуть ниже Кима, но не уступал ему в силе и ловкости: тому, как мужчина лавировал между медсёстрами и меланхоличными больными, можно было лишь завидовать. Каменные стены замка навевали атмосферу давно ушедших веков и, нужно отдать должное, действительно успокаивали, навалившись и придавив нервозное состояние. Намджун чувствовал себя ничтожно маленьким по сравнению с огромными стенами и толстыми деревянными дверьми. Все его мысли теперь были заняты болтовнёй врача и обдумыванием того, как несколько веков назад можно было построить такой замок, да ещё и без современных технологий, да ещё и вершине одной из скал в горном кольце. Спустя два часа мужчину отпустили из кабинета врача после беседы о состоянии Кима, предпосылках к зарождению болезни и путях её лечения. Теперь Намджун был предоставлен сам себе, он мог блуждать по замку, мог уйти в свою палату на третьем этаже, из которой открывался прекрасный вид на ещё заснеженный лес, мог пойти в огромную библиотеку, книжные стеллажи которой, казалось, тянулись к самому небу. Блуждая по мраморным плитам, проходя открытую галлерею, прогулка по которой была очень освежающей, Ким тянул время. Он знал, он понимал, что, стоит ему остаться в четырёх стенах совсем одному, к нему вернуться тревожные мысли. Невольно вспомнились записки некоторых больных, оставленные в некоторых книгах библиотеки. Почерки были искажены болезнями, буквы прыгали и метались от строчки к строчке, но кое-что всё-таки было различимо. Намджун вычитал, что кто-то из больных нашёл своё пристанище и спасение в стенах лечебницы. Она чудодейственным бальзамом заполняла собой трещины в душе, отогревая изнутри. Было здесь же написано, что в этих стенах было найдено не только вселенское успокоение, но и любовь. Любовь к музыке, любовь к человеку, одному из больных, придавшая жизни смысл и цель. Эти записки буквально источали тепло, и Намджун грел истощённое сердце о чужую радость. Но были здесь и совсем кривые строчки с мольбами о помощи. Человек, писавший это, видимо, дрожавшей рукой, не понимал, почему находится в глухой каменной тюрьме без окон и возможности выбраться. Он спрашивал пустоту о том, что же он такого сотворил в своей жалкой жизни, что заслужил быть погребённым заживо. Предпоследнюю строку было почти невозможно прочитать, но в ней содержалась боль и физическая, и моральная; тот человек (а можно ли его теперь называть таковым?), казалось, смирился со своей участью, но продолжающаяся череда кошмаров и не менее страшных видений разрушала его. Намджун через искорёженные в предсмертных судорогах слова чувствовал страдания того пациента, он вместе с ним переживал все минутные помутнения, когда ему казалось, что облака посерели на фоне ослепляюще голубого неба, а из единственного источника освещения – коридорного фонаря – будто начал вытекать не воск, а неведомое чудовище, разрастающееся с каждой каплей. И теперь Намджун был не уверен, а сможет ли он найти своё успокоение в лечебнице. Ким здесь живёт уже четыре года. Простое обследование и предварительное лечение затянулось, и господин Ли принял решение оставить Намджуна ещё на неопределённый срок в лечебнице. Расстройство мужчины сходило на нет очень редко, и то на непродолжительное время. Иногда, чтобы отвлечься, Ким вспоминал себя одиннадцать лет назад: амбициозного и молодого, полного решимости и стремления к светлому будущему на пороге престижного банка. Было интересно сравнивать такого Намджуна с нынешним, почти потерявшим нормальный человеческий облик и больше напоминавшего безвольную куклу, бледную и изрядно потрёпанную. Лекарства, конечно, заглушали симптомы, облегчали судороги и сводили на нет нервозность, но взамен выпивали из мужчины душу. Однажды Намджун, обыденно прогуливаясь по одной из открытых галерей, вдруг почувствовал, что всё, вот он край. Душа умерла, выйдя из мужчины гнилым кашлем. Осталась лишь пустая оболочка с приглушёнными таблетками нервами. Вдобавок у Намджуна закончились накопленные деньги, что он взял с собой сюда четыре года назад, теперь ему не на что обеспечивать себя тоннами успокоительных, действующих пагубными транквилизаторами. И теперь мужчина умрёт либо от нервов, высвободившихся из-под завесы лекарств, либо от дикого зимнего холода, бушующего в Альпах, когда его вышвырнут из лечебницы за неимением средств. Так думал Намджун. Мысли его роились в голове и мешали друг другу, и всё это было похоже на одновременную игру разных произведений несколькими пианистами. И всё на одном инструменте. Они мешали друг другу, промахивались по клавишам, и получившаяся какофония была схожа с нестройным рядом мыслей в голове Кима. Мужчина стоял, оперевшись на перила галереи, и смотрел вниз на бархатный снежный покров, на гнущиеся под порывами ветра верхушки елей, на острые склоны, на которых и был построен замок. И думал спрыгнуть. Действие лекарств медленно подходило к концу, и одна навязчивая мысль успела проскользнуть под железный занавес прямиком в остатки разума. И Намджун, не в силах больше сопротивляться докучливой мыли, держась за толстую колонну, взобрался на перила и тяжело вдохнул морозный воздух. Последний раз он вот так дышит чистым зимним ветром, последний раз смотрит на невероятную природу. Всё сейчас было в его жизни в последний раз. Вдруг от созерцания природы Намджуна отвлекло воспоминание о записках, оставленных в книгах больными. Отчего-то Киму захотелось так же оставить свой след в лечебнице потомкам, сказать им, что здесь он почти что нашёл рай, но сдался. Решив, что если он пойдёт записывать своё послание прямо сейчас, то обязательно передумает прыгать, мужчина принялся царапать ногтём прямо по деревянной колонне, за которую держался. Уже через два слова ноготь начал кровоточить и страшно болеть, но Намджун не останавливался, он упорно выцарапывал своё послание, оставлял частичку себя в истории, чтобы не пропасть бесследно. В последний раз взглянув на небо, Намджун перестал держаться за колонну и шагнул вперёд. Через несколько часов потерявшие пациента врачи и медсёстры обнаружат неровно выскобленную на дереве колонны надпись, кое-где запачканную кровью. "There’s no heaven here".