Охотник на Ведьму

Серебряный наконечник стрелы блеснул в свете луны, тут же скрывшейся за пробегающим мимо облаком и через пару секунд вновь вынырнувшей на поверхность. Запах ночной свежести перебивала гнилостная вонь разлагающейся лошадиной туши, смрад которой забивался в ноздри Бартона с каждым дуновением лёгкого летнего ветерка. Жужжали мухи. Зверь доедал человеческую кисть. Огромные задние конечности, больше похожие на ноги человека, и могучее тело волка ошибиться не давали. «Волколак, падла, — подумал Клинт. — Запаршивел, давно, видно, скитается в зверином обличии». Тетива запела, стрела тут же нашла цель. Волколак сдавленно заскулил, подавившись человеческой плотью, и завалился на бок. Бартон выбрался из укрытия и подошёл ближе, закрывая нос и рот рукавом куртки, — воняло так, что глаза слезились. Он пнул зверя, и туша перекатилась на спину. Её следовало сжечь и по-хорошему забрать стрелу, ведь серебро на дороге не валялось, но свой кремень Клинт потерял вместе с сумкой, когда удирал от ревнивого мужа доброй женщины, которая приютила его минувшей ночью. Делать было нечего. Завалив волколака ветками орешника, он поспешил убраться подальше. На рассвете он получит награду и скажет деревенским, где найти тварь, чтобы те её сожгли. А потом пойдёт дальше своей дорогой. Рассвет он встретил на ногах, на подступах к деревне. Вовсю пели петухи, хлопали ставни в домах, где они имелись, неумытая девчонка гнала хворостиной тощих гогочущих гусей. Бартон искал дом кожевника – это его сына утащил волколак. Кожевник плескал в лицо ледяную воду из бочки рядом с крыльцом и увидел охотника не сразу. Бартон его окликнул. — Чего надо? — грубо отозвался кожевник. — А, это вы? Ну что? — Сдохла тварь, — ответил Бартон. Голос у него был приятный, и лишь это людей и подкупало, ведь ни черты угрюмого лица, ни хмурый взгляд полупрозрачных голубых глаз красоты охотнику совсем не добавляли. — На поляне к северу от брода. Надо его сжечь, но стрелу не вынимайте, иначе потом придётся охотиться за упырём. Кожевник вздрогнул. Связываться с нечистью ему не хотелось. Ровно так же, как разыскивать труп и предавать его огню. Но встретиться с упырём ему улыбалось ещё меньше, поэтому он согласно кивнул. — Об оплате... — начал было Клинт. Кожевник засуетился. Что-то бормоча под нос, он нырнул в дом и через секунду вышел, сжимая в кулаке лоскут. — Денег у нас немного, — оправдывался он, — но сколько собрали, возьмите. Бартон развернул тряпицу, в которой были бережно сложены несколько монет, и кивнул. На первое время хватит, а там, может, какая работёнка подвернётся. — Знаете, на северо-востоке, говорят, кикимора завелась, авось, вам за неё заплатят? Ближе к городу и к главной дороге. Где Чёрный мост. Там и церковь есть, и люди лучше живут, деньги-то, небось, у них водятся, а? — Спасибо, — кивнул Клинт. — Будь здоров. — И вам не хворать, — махнул рукой кожевник и скрылся в избе. Бартон взвалил свой колчан на одно плечо, а лук повесил на другое. Монет должно было хватить на пару дней, а то и больше. Он купил немного хлеба и сыра и стащил кем-то оставленное у кострища огниво; флягу наполнил колодезной водой и был готов отправляться. Его лошадь ждала у частокола и щипала пыльную траву. Дождя не было уже недели две, но день выдался душным и обещал скорую грозу. Бартону не хотелось, чтобы буря застала его в дороге, поэтому он поспешил пуститься в путь. Спустя три часа лошадь захрипела, требуя пить, будто преодолела галопом много миль, но Бартон не останавливался и упрямо вёл её под уздцы. Он и сам обливался потом и выпил уже половину фляги, вода в которой нагрелась и на вкус напоминала помои. Желанная прохлада застала путника врасплох. Небо заволокло тучами, полуденный солнцепёк сменился моросящим дождём, обещавшим вскоре превратиться в настоящий ливень. Порыв ветра подхватил ещё не прибитую водой пыль и бросил Бартону в глаза. — Снова не повезло, — буркнул он. Через минуту охотник промок до нитки.

***

Надвигался вечер, когда несколько дней спустя Бартон вошёл в ворота Речного города. Стражники лениво играли в кости на щелбаны и пропустили его, даже не спросив, кто он и зачем пожаловал. Лавки уже закрывались, торгаши со стуком захлопывали ставни, но солнце ещё не зашло, заливая улицы тёплыми закатными лучами. Оно золотило верхушки деревьев, соломенные и черепичные крыши домов, короткие волосы охотника и его загорелое мужественное лицо. Цепким взглядом Бартон окинул местность. Реки он не увидел, но, вероятно, когда-то она здесь была — теперь по земле лишь змеилось пыльное пересохшее русло. В остальном обычный городишко, каких Клинт объездил сотню, и он был уверен, что и люди здешние ничем не отличались от тамошних: тёмные, суеверные, трусливые и подловатые. Но людская подлость мало заботила его в тот момент. Гораздо больше волновало другое — найдется ли здесь угол для ночлега. Селение располагалось близко к тракту и большому городу; постоялые дворы в таких местах приносили много прибыли, а потому найти свободную комнату было не так-то просто. Если даже повезёт, единственное, на что мог рассчитывать одинокий запоздалый путник, — это конюшня, свининой хлев и заплесневелый погреб. Готовясь к худшему, Клинт все же надеялся, что сможет найти пристанище хотя бы на одну ночь. Поправив на плече колчан, он уверенно двинулся по пыльным, кое-как мощёным булыжником улочкам на поиски постоялого двора. Немногочисленные прохожие открыто на него глазели. Кроме небольшой седельной сумки пожитков у него не было, но лук и колчан стрел привлекали внимание. Сапоги, покрытые толстым слоем высохшей грязи и пыли, свидетельствовали о том, что странствовал он долго и далеко, потому что дождя здесь и в округе не видели уже много дней. Он остановился у таверны «Жирный петух». Денег на подобную роскошь у него, конечно, не было — видавший и лучшие времена кожаный кошель пояс не оттягивал: в нем невесело позвякивали три медяка, которых хватило бы лишь на кружку пива или тарелку гречки, если повезёт, то с жареным на сале луком. Внутри пахло подкисшим пивом. Можно было уловить, как в глубине таверны, на кухне, шкворчат в масле пряные колбаски. В углу горстка монахов, обедающих постной перловой кашей, стреляла глазами в сторону стремительно пустеющих пивных кружек шумных завсегдатаев, которые отпускали плоские шутки в адрес дочери хозяина. Рыжая девчушка стыдливо опускала большие глаза, молча сносила шлепки по только округлившимся бёдрам и стремительно убегала на кухню, но каждый раз возвращалась, когда кому-то из компании нужно было наполнить кружку новой порцией пива. Бартон сел у окна. Девчушка резво подскочила к нему, смахнула крошки со стола и поинтересовалась, чего ему принести. Он ответил, и она убежала, ловко обогнув стол пьянчуг. Через несколько минут она вернулась и с робкой улыбкой поставила перед путником на стол тарелку дымящейся перловой каши со шкварками. — Спасибо, — поблагодарил Бартон и положил на стол медяки. Девушка спрятала монеты в кармашек передника и удалилась, а Бартон напоследок окинул её долгим взглядом. Рыжие ему всегда нравились. Аббат же, сидевший за столом с монахами — и позволивший себе более пышную трапезу, чем его подчинённые, — напротив, глядел на девушку с неприязнью. Бартон хмыкнул. Эти церковники до сих пор верили, что рыжие волосы были меткой дьявола, языками адского пламени, рвущегося из Преисподней. Клинт считал это глупым предрассудком. Рыжие женщины были ведьмами не больше, чем остальные. По крайней мере, ни одна из них не смогла околдовать его больше, чем на одну ночь. Хотя, нет, одной всё-таки удалось, но Клинт точно знал, что к ведьмовству её чары не имели ни малейшего отношения. Он был увлечён поглощением пищи, когда скамья по другую сторону стола скрипнула, прогнувшись под весом тучного тела. — Я вижу, вы охотник, — без обиняков начал аббат. По всей видимости, путник его заинтересовал, однако самому Бартону незваный собеседник интересным совсем не показался, поэтому он так и остался сидеть, даже не подняв головы. Между тем церковник продолжал. — Я слышал о таких людях, как вы, — он кивнул на медальон, видневшийся в вороте рубахи охотника — незатейливый рисунок заключённого в круге орла, — и слышал конкретно о вас. Это показалось Бартону занятным, однако виду он не подал. Байки о шайке охотников на нечисть он тоже слышал. Он, хоть и пробыл в ней недолго, продолжал носить медальон, служивший и эмблемой, и оберегом. — Я узнал вас из-за лука и стрел. Говорят, вам нет равных, сир. — Никакой я не сир. Я не рыцарь, — перебил аббата Клинт, слегка раздражённый тем, что не успел донести до рта ложку каши. — Бартон. Просто Бартон. Аббат уступил, довольный, что лестью привлек внимание охотника. Бартон доел кашу и отодвинул тарелку, всем своим видом показывая, что готов слушать дальше. — Понимаете, — церковник замялся и огляделся, — мы боимся. Бартон кивнул. Так всегда все и начинается. Если бы не людской страх перед неизведанным, видит бог, он бы и впрямь остался без работы. Так как последние деньги он потратил только что, любое дело — которое, кажется, только что нашло его само, — пришлось бы кстати, даже если всего-то навсего надо было пристрелить какую-нибудь лисицу или медведя. Аббат продолжил, и слова его опровергли мысленные догадки Клинта. Как оказалось, город боялся вовсе не диких зверей. — Люди у нас по большей части непросветлённые, откуда им знать, что есть добро, а что есть зло... — Ближе к делу, — поторопил Клинт. — Да, как скажете, сир, то есть Бартон, да, — сбивчиво поправился аббат и под тяжелым взглядом Бартона поспешил начать рассказ: — В лесу на окраине живёт ведьма. Она лечила местных, никогда не брала оплаты, и мы её не трогали. Ну, думали, целительница, что нам её травки. Пусть врачует. Но однажды случилось странное. Местного лесоруба придавило деревом. Вытащить вытащили, но не жилец он был. Я сам приходил к нему отпустить грехи, своими глазами видел: бледный, в синяках да ссадинах, переломанный, в испарине, стонал от боли. А на следующий день — с топором идёт. Спрашиваю: что за дела? А он говорит: целительница помогла. Приходила, жгла травы, что-то бормотала... — Так и что плохого в том, что она человека спасла? — не удержавшись, спросил Бартон, хоть и знал наперёд, каков будет ответ. — Колдовство. Колдовство — это смертный грех. Сказано: ворожеи не оставляй... — ...в живых, знаю. Так что ж сами не исполнили завет господень? Аббат откашлялся и огляделся. Видимо, история была постыдной, поэтому он понизил голос почти до шёпота. Впрочем, это не помогло. Со стороны стола с пирующими мужиками послышались смешки — похоже, подробности охоты на ведьму знали все. — Пришли мы к её хижине. Выходи, говорим, ведьма, раскайся перед Господом. А она не выходит. Говорю, выходи, не то хибару подожжём. И тогда вышла она, сама в огне, глаза кровью налились, с пальцев алые искры сыплются. Подожжёте, спрашивает? И как давай огнем плевать, еле ноги унесли. — Ага! — добавил один из мужиков, по виду дровосек. — Бороды опалили, рясы прожгли, голыми жопами сверкали. Срам да и только, да хоть детишки потешились! Бартон подавил смешок. Перед взором живо возникла картина: кучка монахов во главе с аббатом удирают от хижины злой ведьмы, вопя и прикрывая срамные места остатками черных одеяний. Церковник зло зыркнул на мужика, но когда перевел взгляд на Бартона, в его глазах только что слезы не стояли. — Помогите нам, в долгу не останемся. Видит Бог, заплатим как до́лжно. По рассказам аббата, целительница несомненно была ведьмой, причем далеко не самой обычной: она не ограничивалась гаданием, зельями, наговорами и приворотами. Она действительно обладала колдовской силой, поэтому местные её и боялись. Но Бартона в рассказах настоятеля кое-что насторожило: по всему выходило, что ведьма творила свои «нечистые» деяния исключительно во благо. Да, она напала на церковников, но не сама, а защищаясь, тогда как в остальном... Мало у кого из охотников был моральный кодекс, а если и был, то все они давно его позабыли. Да и ни к спеху было вспоминать, когда от голода сосало под ложечкой и от безденежья приходилось браться за любую подвернувшуюся работу. Клинт вздохнул. На раздумья времени не оставалось — либо искать кикимору под Чёрным мостом в нескольких днях пути, либо идти к ведьме. — Берусь, — решился наконец он и крепко пожал руку аббата.

***

Бартон потребовал аванс и снял комнату на втором этаже. Аббат очень неохотно расстался с деньгами, но что поделать — либо так, либо справляться с ведьмой с помощью молитв, постов и песнопений, которые, очевидно, не помогали. Бог, конечно, всемогущ, но разверзать небеса и поражать молнией нечестивую ведьму Он явно не собирался, предоставив людям справляться с земными делами самостоятельно. Бартон не был набожным, не мнил себя дланью Господней и не считал, что имеет право лишать жизни живое существо, но так уж его научили: работа, которой он занимается, — это борьба за выживание. Или убиваешь ты, или убивают тебя. Признаться честно, он даже при желании не мог представить себя пахарем или пастухом — с малолетства к такому труду приучен не был. Воспитание у бродячей труппы циркачей принесло свои плоды — ни семьи, ни крыши над головой, только стрелы и лук, из которого за время выступлений Клинт научился стрелять так умело, что на расстоянии в триста шагов мог попасть в вишню, зажатую между пальцев своей напарницы. Теперь напарницы у Бартона не было, а вишню он в глаза не видел уже столько лет, что начал забывать, как она выглядит, но зато у него по-прежнему остался лук и мастерство, которое, как говорят, не пропьёшь. С тех пор много воды утекло. С цирком было покончено, и свои умения Клинт приложил на — хотелось верить — благое и хорошо оплачиваемое дело в немногочисленном ордене охотников на нечисть. Работа и впрямь была почётной. Когда на деревню нападала какая-нибудь химера или упырь-кровопийца, к обутым в стоптанные сапоги ногам Бартона всегда подносились щедрые дары. Ведь он был единственным, кто мог помочь. Единственным, кто не боялся нежити и был способен её истребить. Каждое задание он выполнял с блеском и в кратчайшие сроки, получал награду и брёл дальше по городам и деревушкам в поисках места, где его помощь могла бы пригодиться. Но со временем профессия охотника изжила себя, хотя многие знали о них и помнили по сей день. Теперь нечисть встречалась не так часто, заработок становился скуднее, одежда износилась, и Бартон был рад любой работе, как и жалкая горстка его товарищей по цеху, теперь уж разбросанных по миру, а может и давно отправившихся на тот свет. С ведьмами он дел обычно не имел и даже не верил, что существуют настоящие колдуньи, которые силой мысли передвигают предметы, мечут огонь или могут вызволить мертвеца с того света. Ворожеи и целительницы, которых он встречал, жгли пучки трав, бормотали какую-нибудь чепуху на выдуманном языке или на латыни, но это не давало ровным счётом никакого эффекта. И в этот раз он не очень-то верил, что аббат не преувеличивает заслуг ведьмы. Поэтому первым делом следовало найти свидетелей. Внизу мужики все ещё пили пиво и гоготали. Спустившись по скрипучей лестнице, Бартон подсел к ним и заказал кружку и для себя. Тот, который смеялся над аббатом, был трезвее всех. Он обратился к Клинту: — Чем могу? — Вы видели ту ведьму, о которой говорил священник? — спросил Бартон и пригубил пиво. Оно было холодным и приятным на вкус, хоть и довольно крепким. — Ещё бы! — откликнулся другой мужик, худой и длинноносый. — Кто ж её не видел. Она приходит на базар каждую неделю. Только вчера не была, боится богомольцев. — Это правда, что она подожгла монахов? — Чистейшая, — кивнул тот, что был трезвее и лыс, как коленка. — Своими глазами видел, как они возвращались. Вот умора была! — И про Лестера правда, — сказал носатый. — Видел я, как его поломало, а на другой день опять за топор. Мало, говорю, тебе было? А он, мол, жить-то надо. Слава богу, Ванда наша помогла, ведьма, то бишь. — И где живёт Лестер? — Там, — носатый махнул рукой в нужном направлении. — На соседней улице. У него рядом с избой гора дров, а мальчишки их таскают под навес. Увидите сразу. Он как раз должен возвращаться. Бартон поблагодарил, допил пиво и вышел из трактира. Пройдя в указанном направлении, он и правда увидел огромную кучу дров. Двое мальчишек — одинаковых на лицо, только один на голову повыше другого — убирали поленья. Младший носил по одному, а старший старался утащить больше. Отец уже вернулся с вырубки и сидел на пне, вытирая лицо потной рубахой. — Ты Лестер? — спросил Бартон. — А кто спрашивает? — грубо отозвался дровосек. Клинт окинул его взглядом, проигнорировав вопрос. — Правда, что тебя спасла местная ведьма? — Ей богу, — кивнул Лестер. — Кровью харкал, ногами пошевелить не мог. И вот, — он встал и несколько раз присел, демонстрируя исправность ног, — как новенький. — А было ли что-то плохое? Она причинила кому-нибудь вред? — Не слышал такого, — подумав, ответил дровосек. — Не подскажешь, где её найти? — Идите вдоль сухого ручья, не доходя до Мёртвого леса увидите её хижину. Бартон поблагодарил. Выйдя за ворота, он сразу нашёл ориентир — пересохшее русло мелкой речушки. Вдалеке виднелась чёрная полоса елового леса. Уже темнело, стражники у ворот зажгли факелы и готовились к смене караула. Другие часовые могли быть не столь равнодушны к чужакам, и Клинт вернулся. К ведьме он отправится поутру. Он услышал достаточно, чтобы решить не убивать её. Просто попросить уйти, сказать, что оставаться здесь ей небезопасно. Местные ведь хотели от неё избавиться? Вот и избавятся. Может, конечно, не все жители желали ведьме смерти, но церковники уже собирали хворост для костра, и лучше бы ей было убраться из этого места как можно скорее. Клинт и сам не хотел здесь задерживаться. Аванс таял на глазах, а надо было добраться до кикиморы, чтобы получить вознаграждение и за неё. Спал Бартон беспокойно и проснулся ещё до рассвета. Он зажёг сальную свечу: пламя зашипело и закоптило, но его скудного света хватило, чтобы собрать пожитки и одеться. Лошадь ждала Клинта в конюшне, сытая и отдохнувшая. На улицах никого не было. Стражники у ворот клевали носом. Клинт пустил лошадь трусцой вдоль ручья и вскоре понял, почему лес назван Мёртвым: ели, которые он видел издалека, оказались иссохшими серыми стволами без единой хвоинки. Сухие иголки толстым слоем покрывали землю. «Мрачное место, — подумал он, — прямо под стать какой-нибудь тёмной ведьме. Весьма неподходящий антураж для колдуньи, которая достает людей из могилы до смерти, а не после. Хотя кто знает, на что способна эта». Почти совсем рассвело, но в этой части леса по-прежнему было мрачно и серо. Едва Бартон подошёл к низкой плетёной оградке с висящими на колышках горшками и спешился, тишину мёртвого леса прорезало звонкое: — Стой! Он замер. Голос — тонкий и напуганный — явно принадлежал молодой девушке. — Не подходи ближе, не то сожгу до тла! Бартон огляделся, но никого не увидел. — Я... — начал он. — Я знаю, кто ты, не слепая, — в тёмном дверном проёме хибары, утопленной в ветвях елей, показалась фигура юной девушки. Она вытянула руку вперёд в угрожающем жесте, и от пальца к пальцу перебежали алые огоньки. — Не успеешь достать стрелу из колчана — твои дорогие друзья-монахи будут собирать твои кишки с веток! — Монахи мне не друзья, — Бартон вскинул руки. — Они... — ...просто тебе заплатили, чтобы ты вогнал стрелу мне между глаз, — закончила за него ведьма. — Да, — сознался охотник. — Но делать я этого не собирался. Я только хотел попросить тебя уйти в другое место. Здесь тебе не будет покоя. — Да уж, и без тебя знаю, добрый человек, — с издёвкой в голосе ответила девушка. Руку она не отвела, и с каждой секундой огоньки разгорались всё ярче. — Уже, видать, нету. Препираться с нагловатой ведьмой у Бартона не было ни сил, ни желания. Он опустил руки и отступил на шаг назад. — Хорошо, — сказал он. — Я ухожу. Но дай слово, что ты покинешь деревню сразу же. — А то что, не заплатят вторую половину вознаграждения? Клинт удивился её осведомленности. Должно быть, кто-то донес ей свежие сплетни. Он вспомнил рыжую девчонку из трактира. Вероятно, это была она. Впрочем, хорошенько об этом подумать ведьма ему не дала — внезапно с её тонких пальцев сорвался огненный шар и метнулся прямо в Бартона. Тот мигом бросился на землю за куст смородины. Когда он вскочил на ноги, вокруг воцарилась мёртвая тишина, а само место обветшало, как будто никто здесь не жил уже много лет. Горшки на оградке рассыпались черепками и утонули в замшелой земле, бычий пузырь на окошке, ещё мгновенье назад целый, клочьями развевался на ветру. Проём двери, где не так давно стояла хозяйка жилища, зарос паутиной, а из гнилой доски посреди крыльца прорывался побег орешника. Сомнений в том, что дом был пуст, не оставалось. Ведьма исчезла. — Вот и хорошая девочка, — пробормотал Бартон и резво вскочил на коня.