Однако здравствуйте!

Может во всем виноват день, наполненный стрессом, сместивший какие-то полюса в моей голове, или математик, сжалившийся над постоянно влипающей в неприятности мной, разжевывал все, как для ребенка, а может быть просто систематическая подготовка и невозможность увиливать, сделало это занятие другим. Как будто бы ненавистные производные и функции стали даваться проще. Не так зубодробительно звучали уравнения и дело сдвинулось с мертвой точки. Наверное, каким бы сложным человеком ни был Изверг, и какую бы ядерную смесь не давали наши характеры, он все-таки был хорошим преподавателем, потому что я буквально ощутила, как потихоньку алгебра начала поддаваться под напором и сдавать позиции, открывая мне наконец свои жуткие дебри. Не то, чтобы сильно хотелось в них входить, но желание наконец уесть математика давали свои плоды. Кстати о плодах. Стоило только мелькнуть мысли о чем-то съедобном, пока Максим Александрович перестывал страницы учебника и своего пособия, в поисках новых примеров, мой живот предательски заурчал. А я только и могла, что вздохнуть. Черт, кажется кроме этих дурацких круассанов я сегодня так ничего и не поела. А за окном уже смеркалось. Что ж, я никогда не была сторонницей диет, но сегодня видимо, диета пришла ко мне сама. На секунду я понадеялась, что мой голод Морозов не заметил, но он помимо выдающихся способностей к сарказму, видимо, обладал еще и феноменальным слухом, потому что тут же посмотрел на меня вопросительно. Но вместо дурацкого замечания про мое мнимое отравление просто сказал: — Проголодалась? Сейчас что-нибудь перекусим. Ох, сбылась мечта идиотки. Сейчас, значит, я и посмотрю, как математик пьет кофе, красиво опираясь на столешницу. Надеюсь, он все-таки сделает это сидя, а то снова ведь покраснею, черт. Потому что в моей голове эта картина была дополнена еще и голым торсом и утренней примятостью. Ну ты и дура, Соня. Честное слово. Желудок снова выдал протест диетам в каком-то почти что прискорбном вое, а мне захотелось провалиться под землю. Могла бы и поесть дома, но волнение перед походом к Математику отбило весь аппетит. — Что сегодня ела? Чувство дереализации усилилось, когда в его голоса снова вместо смешка я услышала деловито-обеспокоенные нотки. Его подменили что ли? Я, конечно, совсем не против, даже если это дело рук пришельцев или шпионской организации, но менее сбитой с толку я себя почувствовать от этого не способна. — Круассан. Тогда, в кофейне, — только и смогла выдавить из себя, все еще глядя на Изверга, опровергающего свое прозвище прямо в этот момент. Кажется, он уловил мое удивление именно в этот момент, потому что его губы тут же чуть дрогнули в усмешке. — Значит, одними бутербродами не отделаешься. Выбирай, что будем готовить. Ох, черт. Я буду готовить ужин вместе с Морозовым в его квартире? Золотарева точно бы удушила меня за эту возможность, а потом прикопала в соседнем дворике и даже не моргнула. Изверг заглядывает в холодильник, а я, получив передышку от его чересчур пронзительного взгляда, наконец беру себя в руки. Беру! Воскресенская. Соберись. Детей мне с ним не крестить, а тем более не рожать... Нет, не в ту степь меня заносит. Короче, чего париться-то. Соблазнительная мысль о том, как бы сбить с толку теперь уже Математика в отместку, кажется якорем. Внезапный мандраж отступает, тактично уступая место слегка нервному веселью и привычной несдержанности вперемешку с безрассудством. Я поднялась со стула и заглянула в холодильник через плечо Изверга, оценивая небогатый улов. Ну, зато теперь я знаю, как выглядит кухня в берлоге холостяка. Пара банок пива совершенно не удивляет, ровно как и куча мясных нарезок. Хотя, последние могут быть полезны, кажется, там есть бекон. А вот и сливки затерялись в тройке полупустых бутылок молока. — А макароны у вас есть? Математик отворачивается от холодильника, кажется, с намерением окинуть взглядом полки, но... Да почему так всегда?! Судя по всему, он не заметил, как я подошла ближе, поэтому мы внезапно оказываемся слишком близко. Снова. Лицом к лицу почти. Только с той разницей, что я смотрела на него снизу вверх. Мысли в голове запрыгали какими-то бешенными кроликами. Вдруг становится отчетливо видна красивая, крепкая линия челюсти, а еще вечерняя щетина и внезапно мне захотелось потрогать, провести рукой и проверить колется или нет. Господи, да что со мной вообще происходит. Но ладно я, свои странные реакции на Изверга у меня становятся подозрительно частыми, но сам Изверг... Я вдруг понимаю, что он не отодвигается, также смотрит внимательно. Замечаю, как у него вдруг дергается кадык, а во взгляде мелькает что-то непривычное, другое. Не насмешка, не это его снисхождение, как в первые дни знакомства. Что-то иное, будто бы темнящееся где-то в глубине зрачков, которые, к слову, внезапно расширились. Эти секунды растянулись на одну маленькую вечность, а напряжение как будто бы искрами отстреливало в разные стороны, собираясь предгрозовым озоном вокруг, обещая превратиться во что-то опасное, странное, непривычное и незнакомое мне. Дыхание участилось, но румянец не спешил появляться. Впервые в жизни мой организм не стал устраивать мне подлянку, давая прочувствовать происходящее на все сто без лишнего смущения. Рассмотреть и то, как реагирует... Максим. Почему-то в этот момент не получается назвать его иначе. Сейчас он не Изверг, не Математик и не ехидна. Он просто Максим. Как будто бы даже обезоруженный этой ситуацией настолько же, насколько и я. Сбитый с толку. А еще, у него правда красивые глаза. Все заканчивается рано или поздно, а этот момент, как по мне, закончился рано. Максим разрывает наконец зрительный контакт и отстраняется, подходя к кухонным шкафам, а я выдыхаю, заправляя волосы за уши. Пока он не видит, прикладываю ладони к щекам, пытаясь как-то охладиться, потому что внезапно вдруг от этого всего по телу проходится какая-то горячая волна, закручиваясь в узел внизу живота. Это так странно и так отличается от всего, что я чувствовала раньше. — Макароны?.. — повторяет он и тут же откашливается, потому что голос звучит непривычно хрипловато. От этого у меня вдруг мурашки идут по коже. Вот черт. Мелькает мысль, что надо срочно переводить все это во что-то легкое. Я ухватываю из холодильника те самые сливки, бекон, кусочек сыра и выкладываю на столешницу, сверля продукты задумчивым взглядом. Так, что там еще было в ингредиентах? Чеснок, кажется, и еще нужно пару яиц. — Что ты удумала, Соня? — он снова улыбается с ехидцей и я понимаю, что углы мы сгладили и скорее всего оба сделаем вид, что ничего не было. Сердце на секунду колет сожаление. Но я отмахиваюсь от этого побыстрее, нет, такого мне не нужно. не нужно же? — Карбонару, ничего криминального, — отмахиваюсь я и отворачиваюсь к холодильнику снова, чтобы взять яйца и скрыть улыбку, которая мелькает от того, как он произносит мое имя. Выкладываю оставшиеся продукты, замечая поднятую бровь Максима, и объясняюсь: — Папа очень любит, а у меня она довольно неплохо получается по его словам. На самом деле, папа говорит, что карбонару лучше меня в этом мире никто не готовит, но это папа, даже если я спалю ему ужин, он скажет, что это шедевр кулинарии. — Тогда меняемся ролями, Шеф, говори чем помогать. У него на губах вдруг появляется какая-то совсем мальчишеская улыбка и какой-то огонек в глазах. И мне вдруг становится так тепло от этого и комфортно. Кто бы мог подумать, что мне будет настолько легко с Извергом готовить и обмениваться дурацкими шутками. — Тогда, пинцет мне, сестра, — вырывается совсем дурацкое со смешком и Максим вдруг фыркает ровно также, подавая нож. — Есть, мэм. Он шутливо отдает честь, наблюдая, как я режу бекон. От взгляда не становится неловко или смущенно, что даже удивляет. Просто тепло и хорошо, как будто я знаю его сто лет, как будто мы внезапно совпали именно в этом моменте. Главное, не улыбаться, как дурочка, это было бы совсем странно. Но контролировать улыбку слишком трудно, когда Максим подходит ближе, оглядывая мою бурную деятельность, пытаясь понять, чем мне помочь. — Вы можете поставить вариться макароны, только не надо их ломать. А потом потереть сыр для соуса. Он кивает, так старательно начиная выполнять поручения, что мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не смеяться. Приходится отвлечься на бекон и подготовки всего остального. Для меня приготовление именно этого блюда всегда было чем-то особенным. Каким-то таинством, с небольшими экспериментами каждый раз, чтобы потом посмотреть на то, как папа пробует и хвалит потом, как в первый раз, как будто я на его глазах мир спасла. Кажется, я отвлекаюсь и не сразу замечаю, как наглая рука крадет с разделочной доски мой аккуратно нарезанный бекон. Я резко поворачиваюсь к обладателю руки, замечая, как математик доедает честно сворованный бекон и не сдерживаю возмущенного возгласа: — Максим, нет! А потом понимаю, что ляпнула сдуру. К учителю. По имени. Без отчества. Прикусываю язык и тут уже румянец меня не подводит, окрашивая щеки в алый. А математик вдруг не становится серьезным и укоряющим, наоборот, просто отмахивается от моего смущения, улыбаясь, как школьник-подросток: — Забей. У нас не такая большая разница в возрасте, на таких занятиях наедине можешь называть меня просто по имени. Но в школе не вздумай, Воскресенская. И тут я теряюсь окончательно, забывая в замешательстве о беконе, чем Максим пользуется моментально, цепляя еще один кусочек прямо у меня из-под носа. Ну ничего себе поворот. Чтобы смазать у себя внутри дурацкое ощущение трепета от этого, я пытаюсь повторить его трюк с одной поднятой бровью и становится вдруг любопытно. — А сколько вам... — Максим кидает на меня красноречивый взгляд и я исправляюсь, не в силах избавиться от нахлынувшего смущения: — тебе лет? — Мне двадцать три. А что, думала я старше? — Если честно, была такая мысль. Он помешивает макароны в кастрюле, пожимая плечами и закидывая в рот кусочек сыра, оставшийся: — Из-за того, что твой папа сказал о моей работе? Я киваю, закидывая бекон на сковородку, и с любопытством смотрю на него. Интересно, продолжит рассказывать или нет. Потому что я ведь действительно предположила, что он куда старше из-за того, как он рассказывал о должности финансиста аналитика. Причем еще и далеко не в последней компании. — Фирма отца. Я начал там работать еще в студенчестве, сначала ради практики, а потом втянулся. Круговорот дел, всегда какой-то сумасшедший темп, я понял, что это действительно мое, а отец дал мне необходимый старт. — А почему ушел? — мне правда вдруг захотелось узнать о том, что у Максима внутри, в душе. Почему он поступает так, а не иначе. Я едва успела перевернуть на сковородке бекон, чтобы тот не подгорел, увлекшись разговором. — Мне хочется добиться чего-то самому. Не благодаря связям или семье, а потому что я сам чего-то стою. Понимаешь? — Понимаю... Но я не думаю, что работа в фирме отца как-то преуменьшает твои заслуги. Много кто наследует бизнес и справляется даже лучше основателей. Краем глаза я замечаю, как Максим коротко улыбается и смотрит на меня как-то иначе. Не как на надоедливую и доставучую школьницу, а как на равную. Это заставляет сердце на секунду замереть и повернуться к нему, чтобы поймать этот взгляд, и посмотреть в ответ в упор, не собираясь забирать слова обратно. — Так, что делаем с соусом? — он так резко меняет тему, что я быстро моргаю растерянно, а потом качаю головой укоризненно. Кажется, я выяснила его любимый прием. Может быть, это болезненная тема? Мне бы хотелось докопаться. Но сейчас я поддерживаю эту игру в молчанку и вдруг чувствую себя наравне с ним хозяйкой ситуации, будто бы я наконец перестала быть неловкой, неуклюжей, из-за этого сближения я вдруг могу открыться. И мне нравится то, какой я становлюсь. — Давай я им займусь, а ты слей воду из макарон. Мы раскладываем все по тарелкам и я не удерживаюсь, шлепаю Максима по руке, когда он в очередной раз тянется за нарезанными мной помидорами для декора. — Соня! Двойку поставлю. Теперь я уже не могу сдержать смеха от того, как укоризненно-обиженно звучит его голос и забираю помидоры прямо у него из-под носа, чувствуя отмщение за украденный у меня бекон. — Не забудь подписать в журнале за что, — фыркаю, совсем уже осмелев и заканчиваю с украшением, придирчиво осматривая получившуюся карбонару. Вроде и неплохо вышло. Почему-то именно сейчас хочется, чтобы все было идеально, чтобы Максиму понравилось. Поэтому, несмотря на бурчащий желудок, требующий еды и побыстрее, я заканчиваю неспешно, не забывая про все детали. Только под конец замечаю Максима, уже сидящего за столом. Прикусываю губу, когда вижу его взгляд — голодный и почти что тоскливый. Нет, это должно остаться на память, я не выживу, если не смогу шантажировать его... Незаметно достаю телефон из кармана, чтобы быстренько сфотографировать этот момент и замираю в замешательстве, когда ярко сверкает вспышка, а Максис поднимает изумленный взгляд. Не могу сдержаться. Уже в голос хохочу, делая еще один кадр, потому что это выглядит слишком забавно. — Воскресенская! Что за подстава? — Прости, прости, прости, я не сдержалась, — пытаюсь выговорить сквозь смех, но смешки все продолжат прорываться, и я замечаю, что губы Изверга тоже подрагивают в улыбке. — Тогда не обижайся, когда я завтра тоже не сдержусь и устрою тебе на уроке допрос с пристрастием. — А если я скажу, что уже можно есть? — вкидываю на пробу, наконец успокаивая порывы смеха, но не улыбку. Он улыбается в ответ ярко и солнечно, беря вилку в руку, и ворчит так обаятельно, что сердце снова пропускает удар: — Тогда я, возможно, подумаю... Максим кивает мне на соседний стул и я вдруг наконец понимаю, когда не могу оторвать взгляд именно от него. Господи, неужели мне нравится Морозов? Неужели я... влюбилась?