Однако здравствуйте!

Я распахнула глаза, в панике смотря перед собой. Окей, это определенно не дверь. А вполне себе твердая и приятная наощупь мужская грудь в просторной серой футболке. А я по этой самой груди по инерции все-таки постучала. Господи боже, неужели я серьезно снова попала в самую неловкую на свете ситуацию, а жизнь сама подкидывает флэшбеки будто бы намеренно издеваясь. Подняла глаза, чувствуя как сердце начало колотиться с какой-то сумасшедшей скоростью, и все стало еще хуже. Да, кто бы еще это мог быть. Математик. Но я была готова к этому. А вот к чему я не была готова абсолютно, так это к тому, что хорошо знакомый мне монстр будет так потрясающе выглядеть с зажатой в зубах сигаретой, трогательно-удивленным взглядом а еще к теплым рукам, придерживающим меня за талию. Черт. Черт. Черт. — Ты попыталась постучать по мне? Не многовато ли насилия за последние сутки, Воскресенская? В его голосе явно чувствуется смех, да и зеленые, слишком красивые, как для чудовища глаза, тоже наполнены весельем. Смешно ему. Еще и намекает на мою неудачную попытку пнуть Нику, чтобы она не выдавала ему мой главный секрет, вспоминает. Конечно, ведь совершенно случайно я зарядила острым носком туфли ему по колену, что потом вспомнила с большим удовольствием. Но проблема сейчас далеко не в этом, а в том, что, кажется, зрительный контакт разорвать тяжеловато. Какое-то напряжение повисает в воздухе, несмотря на комичность момента, а я вдруг слишком отчетливо ощущаю, как на секунду его сильные руки чуть крепче сжимают мою талию, а в глазах мелькает что-то... странное. Да, физический контакт разорвать тоже бы не помешало, потому что дурацкие бабочки в животе вдруг совершенно не вовремя просыпаются и роятся, задевая крыльями стенки желудка в странном волнении. У математика помимо красивых глаз, оказывается есть забавные едва заметные веснушки на носу. И губы... Боже, Соня, нет! Ты не будешь той идиоткой, которая влюбляется в каких-то там, пусть даже определенно красивых математиков! Только я собираюсь дернуться от него, как Морозов сам аккуратно отодвигает меня, вытаскивая сигарету из губ и совсем по-мальчишески заправляет ее за ухо и скрещивает руки на груди. Невозмутимый такой, взгляд вопросительный, будто бы ему ни капельки не неловко, что только что мы стояли почти в обнимку около двери в его квартиру. Ох, как бы позавидовала мне сейчас Золотарева. Я сглатывая, вздергивая подбородок в напускной уверенности и поправляю лямку рюкзачка, будто бы ничего не произошло. — Я пыталась постучать не по вам, а по двери, Максим Александрович. Кто бы знал, что... что вы так выпрыгнете из квартиры. Он вздергивает бровь, а я вижу отчетливо, как уголки его.. ладно, его достаточно красивых губ, чуть дергаются в улыбке. — Выпрыгнул, значит. А ты опоздала. Испугалась что ли? Язвит опять, очевидно, а я вдруг почему-то честно признаюсь, выдыхая обреченно: — Испугалась. Морозов удивляется. Серьезно, еще больше, чем когда я на него налетела. Отходит от проема двери, давая мне зайти и я послушно прохожу внутрь, опасливо озираясь. Он вдруг как будто в секунду перестает быть таким надменно ехидным, прочувствовал что ли. Или ядовитого замечания на мою внезапную честность у него не нашлось. В любом случае от внезапного тепла в его голосе, по коже проходятся мурашки. — Почему? Смотрит, как будто бы реально пытается понять, что не так. Как будто бы ему не плевать, почему какая-то ученица 11-Б десять минут пыталась постучать в его дверь не решаясь. Я замираю в прихожей, чувствуя, что на щеках все-таки появляется румянец. Нет, так не годится, на сегодня мне достаточно потрясений, а переведения Морозова из Изверга в адекватного человека, я сегодня определенно не потяну. И так ощущение волнения от этих случайных объятий все еще не пропадает. Не хватало еще и дурацкой школьной влюбленности в преподавателя. Боже, это уже совсем банально даже для меня. — Ну знаете, подумала вдруг вы тут трупы отстающих прячете. Или еще что... Попытка съязвить получается какой-то дурацкой, я усаживаюсь на стул, чтобы снять кроссовки и спрятать горящие щеки, когда наклонюсь, развязывая шнурки. Но на последок все-таки успеваю заметить, как Изверг закатывает глаза и бурчит себе под нос: — Теперь еще и убийца. Замечательно. Он проходит на кухню, где я уже вижу приготовленные учебники на столе и облегченно вздыхаю, скидывая кроссовки. После сегодняшней сцены я точно бы сошла с ума, если бы пришлось заниматься в его спальне. Боже, да что со мной не так. Прежде чем пойти за математиком, я приложила тыльные стороны ладоней к горячим щекам, пытаясь хоть немножко привести себя в норму, а только потом наконец встала, проходя в комнату. У него, оказывается, на удивление светлая и просторная кухня. Высокие потолки, массивный и удобный деревянный стол. Нет, Соня, даже не смей представлять как Морозов по утрам пьет тут кофе, облокотившись о столешницу. А еще тут так чисто, что аж завидно становится. У меня так не выходит, за что папа вечно укоризненно смотрит, приходя с работы. Я присела на краешек стула, чувствуя себя неловко с зажатыми в руках тетрадками и письменными принадлежностями. А Морозов будто бы специально насмешливо бросает мне, садясь рядом: — Не бойся, в моей кладовке для трупов больше нет места. Теперь уже я закатываю глаза, кладя купленную специально для дополнительных толстенную тетрадь на стол и открываю ее. Мстит мне за дурацкий выпад, определенно. Морозов пролистывает учебник, останавливаясь на одной из тем и улыбается дьявольски. — А начнем мы, Воскресенская, с твоей любимой... —...производной, — заканчиваю я за него с такой вселенской грустью, что он смеется. Ну точно Изверг. Рано я приготовилась его записывать в нормальные люди. Не заслужил.