Amores

Гарри знает, что загадает на Рождество. Гарри уверен, что его желание не исполнится. В этом году Сочельник совсем как из его детских книг: холодный воздух слегка кусает кожу, вокруг бело, а крупные пушистые снежинки, похожие на мух, тихо и медленно опускаются на землю. На душе глупое, ребяческое ожидание чуда, будто ему снова восемь лет. Только тогда чудеса и правда случались, мама делала самый вкусный на свете рождественский пирог и дарила ему огромную яркую книгу про бабочек. Тогда он никогда не праздновал Рождество в одиночестве. Мерлин с Рокси, конечно, настойчиво звали его к себе, но Гарри не хотелось мешать им, тем более дома ждал Мистер Пикуль-младший. Сейчас он включит гирлянду на елке и сделает тот самый мамин пирог: у нового главы Kingsman есть свои маленькие слабости. И все будет не так уж и плохо, правда? В этом году Гарри снова не наберется смелости обо всем рассказать Эггзи. Ему до болезненного ощущения под ребрами страшно услышать что-то вроде: «Мне жаль, Гарри, но уже слишком поздно». Конечно, у Эггзи уже есть пара, и она идеально подходит ему: молодая, красивая, любящая Гэри Анвина так, как он заслуживает. И все равно меньше, чем его любит Гарри. В этой фразе, по крайней мере, есть надежда, что Эггзи когда-то, хотя бы на секунду, испытывал к нему частицу того, что чувствует Гарри. Надежда слабая, хрупкая, как неоперившийся птенец, как слегка треснувшая чашка из тонкого фарфора. Еще страшнее услышать «Мне жаль, Гарри, но я тебя не люблю». В этих словах надежды нет: слабый птенец умер от холода, а чашка рассыпалась на тысячу острых осколков у него в пальцах, окрасив их красным. Гарри все понимает: он уже слишком стар, такой шрам, как у него, никого не украшает, Эггзи счастлив без него. Поэтому он промолчит, встанет чуть поодаль, но всегда, что бы ни случилось, будет достаточно близко, чтобы успеть поддержать, подставить плечо, согреть в своих объятиях; сделать все, что Эггзи будет нужно, чтобы потом отпустить. На Рождество Гарри Харт загадает Эггзи. Он уверен, что это желание никогда не исполнится. Эггзи появляется на пороге его дома ровно за десять минут до Рождества, и Гарри ничего не понимает, не хочет понимать: ему кажется, что это чудесный сон, и он вот-вот растворится, растает, будто прохладные посланницы зимнего неба на горячей коже. Он просто смотрит на лицо Эггзи, на его раскрасневшиеся от мороза и быстрой ходьбы щеки, на полупрозрачные снежинки в его волосах и на бордовом свитере, на приоткрытые губы и на широко распахнутые лучистые глаза. Пальцы гостя, которому всегда будут здесь рады, нервно сжимают ветку омелы. Гарри смотрит, смотрит, смотрит. И молчит. – О, Гарри, я… Мне жаль, Гарри, я тебя потревожил наверное, и не стоило мне вообще приходить, ты прости, – голос Эггзи срывается на последних словах, он почти шепчет, смотрит на носки своих ботинок и отчаянно краснеет. – Ты разве не должен праздновать сейчас с Тильдой? Ты мог бы поздравить меня позже, Эггзи, – сердце пропускает удар. – Мы расстались. Точнее, она меня сама бросила, она вообще потрясающая, я все не знал, как бы ее не обидеть, а она сама все поняла, представляешь? – тараторит Эггзи. Гарри не представляет. И не понимает, что сейчас происходит, поэтому так невежливо держит своего гостя на пороге уже несколько минут. – В общем, Гарри, я так больше не могу, – Эггзи произносит эти слова тихо, и в его голосе рождественскими бубенцами звенит волнение. – Я тебя люблю. Всегда любил, с тех пор, как увидел, даже после того, как ты умер. Не стоило мне к тебе так вламываться за минуты до Рождества, это не по-джентльменски, я знаю это все… Если ты вдруг тоже, ну, меня любишь, поцелуй меня, пожалуйста, а если нет, то я просто уйду, ну и… Голос совсем его подводит, и Эггзи просто замолкает, зажмурившись в ожидании. У Гарри воздух выбивает из легких от этого зрелища, от слов Эггзи, от того, что он не просыпается даже после того, как сильно щипает себя за руку. Дрожащими пальцами он берет из рук Гэри нежную ветку омелы, символ его рождественского чуда, и поднимает ее над собой. Когда он наклоняется к Эггзи и накрывает его теплые губы своими, Гарри думает, что ради этого стоило бы умереть еще раз. Эггзи дрожит, обхватывает его лицо руками, прижимается так близко, что холод перестает чувствоваться. Часы бьют двенадцать. – Я тоже тебя люблю. Ты даже не представляешь, насколько сильно. – У Гарри в голосе и взгляде столько нежности, столько всего невысказанного, что Эггзи тянется на носочках и целует шрам, которого Гарри так стесняется,чтобы сказать: «я тебя до одурения люблю», «ты самый красивый», «в тебе все прекрасно». – А еще говорят, что рождественских чудес не бывает.