Ри

/Спустя двадцать один год/       Медно рыжий, красивый как картинка, весьма молодой омега самого что ни на есть омежье-гиеньего вида сидел в удобном, мягком кожаном кресле, подобрав под себя стройные босые мускулистые ноги, чесал сквозь футболку мощную омежью грудь, грыз карандаш и жалобно поскуливал, тупо водя глазами по им же час назад написанной цепочке формул. Где-то здесь была ошибка, но он ее в упор не видел.       Сосредоточиться мешала накатывающая волнами тошнота.       — Ошибка, — бормотал юноша, с карандашом во рту. — Вся моя жизнь — сплошная ошибка, начиная с рождения.       Последняя течка тоже была ошибкой — точнее, забывчивость в ее начале: прибалдел в объятиях любимого, не принял вовремя подавитель. А про то, что течные омеги имеют плохую привычку залетать, должен думать Бог. И все бы ничего, но за второй помет вне брака папА забурчит и выест плешь.       Из раздумья юношу вырвал раздавшийся в тишине комнаты писклявый детский голосок.       — Какать! — затявкал неслышно подкравшийся щенок, хватая родителя за колено, стоял, смотрел круглыми, ярко-голубыми глазенками. — Какать!       Вообще-то, щенку сейчас полагалось быть в детской и играть с тятем Мими. Опять упустил. Стареет альфа.       Отбросив карандаш, омега вскочил с кресла, подхватил сына на руки и бегом понес на оставленный в гостиной горшок. Не успеют — придется стирать малышу штанишки и трусики.       — Мими! — на ходу закричал он в глубину дома в надежде, что услышат и ловко сдирая с тужащегося щенка штанишки. — Тут Няша, у нас какать! Где салфетки?       Вместо Мими в гостиную из коридора сунулась взлохмаченная черноволосая голова.       — Это твой положительный тест в ванной в мусоре валяется, мой лучик? — вопросила голова музыкальным баритоном.       Успевший усадить щенка на горшок «до безобразия» омега злобно рыкнул на любовника и сморщил нос — какал сыночка отнюдь не духами. Ох, и так тошнит невыносимо, еще и это…       — Сгинь! — замахал он на альфу рукой. — Чудовища! И без салфеток не возвращайся, пока меня не вырвало!       Не ожидавший от беременой, заучившейся перед сессией пары связных речей брюнет бесстрашно показал омеге язык и исчез, чтобы меньше чем через минуту объявиться вновь. Он держал пачку влажных салфеток.       — Давай сменю на посту, — предложил, аккуратно отодвигая давящегося рвотой любимого в сторонку мощным плечищем.       Омега подчинился воле альфы, зажал рот ладонью и метнулся в туалет, выворачиваться наизнанку.       «Кто в здравом уме будет спорить с медведем, — стонал, склонясь над унитазом и сплевывая горькую пену. — Только не я…»       За рыгающим юношей из коридора с интересом наблюдал оми-однопометник, мотал на палец рыжий локон.       — Ри, — дозрел наконец, вдоволь нахмурившись. — Ты опять залетел, что ли? Ну, бля… Прими уже предложение Дауды и поженитесь, как нормальные?       Не желающий свадеб Ри ощерился от унитаза.       — А что это изменит-то? — возразил, упрямо стискивая зубы. — Давно меченые, живем вместе. В универе стебать начнут — Ри сдался, Ри окольцевал лесовик-северянин, Ри у медведя под пятой!       Новый спазм отправил было приподнявшегося омегу обратно в объятия унитаза.       Брат фыркнул и пожал плечами.       — Ты придурок, — ласково обозвал он беременного. — Упертый придурок, хуже травоядного барана! Пять лет живешь с истинным, троих щенков ему родил! Узаконьте уже отношения! Прав тять Мими, дурость не лечится! — и удалился, вздернув подбородок.       — Мне надо закончить универ… — прохрипел Ри в спину брату, мечтая — поскорее бы тот свалил к мужьям в гарнизон и отвязался с нравоучениями. Загостился у папА, наглая рыжая сволочь!       Шорох шагов и одежды заставил омегу открыть глаза. Тять Мими приблизился с кошачьей грацией танцора и вплел пальцы в волосы приемного сына.       — Малюська ты малюська, — альфа протянул упаковку салфеток и присел рядом на корточки, моргал сочувственно. — Гордость и предубеждение сгубило множество судеб, — вздохнул с затаенной горечью, бережно утирая Ри испачканный рвотой рот. — В том числе и твоего тятю. Хватит морочить мозги себе и Дауде, просто напиши на бумажке «да», если нет храбрости сказать вслух.       О чем думал полуседой, неюный совсем, хрупкий восточный цветок тять Мими, помогая гонорящемуся напрасно рослому пасынку принять верное решение? А точнее, о ком? О спящем сейчас наверху, на втором этаже, давно полностью поседевшем, до сих пор иногда плачущем ночами над фотографией рыженького подростка-али, в траурной черной рамке, муже. Не сумел уговорить того вовремя сделать один-единственный звонок. Пытался примирить истинных, был близок к цели. Но — не успел. Мертвым не нужно ни прощения, ни искупления. Они из края прародителя не слышат молитв живых.       Ри — копия покойного Ри, но в омежьем теле, и характер у щенка кусаче-кактусячий.       Карандаш альфа нашел на полу, клочок бумажки оторвал от газеты.       — Вперед, — велел выползшему из туалета серо-зеленому Ри. — Сделай это. Ведь однажды может быть поздно.       Ри взял карандаш и бумажку, покривился и уронил на пол.       — Дау! — позвал в коридор. — Иди сюда! Я согласен на ваш обряд! Да Дау же!       «Наверное, — обречено подумал омега, приваливаясь плечом к стене. — Тять в чем-то прав. Ладно, свадьба так свадьба. Авось перетерплю, ну, обвяжут лентами, как фиялку позорную, ну цветочки в волосы вплетут»…       И глупо, счастливо улыбнулся сквозь слезы подошедшему на крик, с пускаюшим пузыри голопопым Няшей подмышкой, медведю. Любил его, огромного лесного увальня, до безумия.