dark cartography

(один год спустя) – черт, я не могу– – подожди, кук-и, блять– чонгук поспешно покидает бар, совершенно опустошенный и разбитый. он понятия не имеет, как это произошло, он знает, что это все – дерьмо, и с него хватит. чимин находит его, заплатив за все напитки; чонгук сидел снаружи, облокотился на грязную стену и старался изо всех сил сдержать тошноту. ему требуется каждый раз сила воли, чтобы просто не лечь на землю и не ждать, пока все дерьмо волшебным образом наладится. – эй, я звоню джуну, держись, – говорит чимин, он тоже изрядно пьян, но ему не так плохо, как чонгуку – по крайней мере, кажется, что это не так, но чонгук в любом случае не знает наверняка. чонгук пытается сказать ему, что он не должен, уже поздно, хен спит, но это бесполезно, а потом они сидят на асфальте, касаясь друг друга плечами. голова чонгука склоняется чимину на плечо, а маленькая рука чимина спокойно водит по его запястью. чонгук не уверен, прошло две минуты или тридцать, но дело в том, что он больше не может держать это в себе. поэтому делает единственную логическую вещь, когда разбитый и ему грустно: бесконтрольно рыдает. – он умер из-за меня, юнги умер из-за меня, – а чимин не знает, что ему сказать, поэтому просто тянет чонгука ближе и пытается сказать ему, что все нормально, все будет хорошо, все будет в порядке. они в порядке. намджун понятия не имеет, что происходит, когда добирается до них, но он знает, что есть вещь лучше, чем попытаться понять их, поэтому он просто забирает их домой и заставляет принять душ. чонгук извинялся, потому что не хотел нагружать чимина в первую ночь после того, как все наконец-то стало лучше, и он не хотел беспокоить намджуна, поэтому в конце концов просто вырубается, слишком уставший, чтобы даже попытаться побороться с чувством вины, которое пыталось его задушить.

—————

есть дни, когда чонгук не думает о юнги вообще. чонгук ненавидит эти дни – ненавидит, потому что всегда чувствует впоследствии виновность в том, что не интересуется, где может быть юнги, если он в порядке, если он оставил хоть какие-то следы, с помощью которых чонгук бы попытался и отследил его, если бы он мог быть жив. иногда чимин замечает и спрашивает это из-за него? и чонгук отрицает это, даже если знает, что чимин не купится. такие дни наступают не часто. в большинстве дней чонгук чувствует, будто юнги собирается появиться за ним из неоткуда снова, желательно без пистолета, прижатого к пояснице, но это не крайне важно. если он появится. живой, с улыбкой деснами, уставшими надутыми губами, все хорошо. дело в том, что терпение никогда не было одной из сильных черт чонгука. сейчас прошло больше года без каких-либо новостей о нем и пятьсот дней, как хосок говорит ему поверь мне, кук-и, если он умрет, мы узнаем об этом, но дело в том... чонгук знает людей, к которым пошел юнги, знает, насколько хорошо они стирают жизнь человека, прикрывают следы, исчезают. если бы он позволил себе хоть раз стать реалистом, он бы принял тот факт, что юнги, вероятно, захоронен где-то, чего даже не существует. (в хорошие дни чонгук не хочет быть реалистом. он просто хочет возвращения юнги.) чонгук видит иногда в уставших, знающих пристальных взглядах тэхена и хосока, что они тоже начинают терять надежду, даже если они никогда не признаются в этом. их визиты в убежище, где живут он и чимин с намджуном, становятся реже с каждым днем, и чонгук опасается, что они скоро начнут возмущаться, даже если и подсознательно. самое страшное: чонгук не винит их.

—————

кажется, будто прошла вся жизнь, когда тэхен звонит чонгуку в середине ночи, чтобы сказать: – проснись, включи новости сейчас. а чонгук делает глубокий вдох и ждет, пока его сердце снова найдет свой ритм, а после несется к телевизору. это он, может быть– – они все мертвы, – говорит тэхен в телефоне, и чонгук тоже это видит: в новостях мелькает внезапное раскрытие одной из крупнейших мафиозных банд в корее – военные, политики, генеральные директора... – мертвы или арестованы, тонна дерьмовых улик появилась тоже только сейчас. кук-и, я думаю, все кончено... – это был он, да? – спрашивает чонгук, потому что это единственное, что имеет значение прямо сейчас. ему даже плевать, если придется возвращаться к бегству от этих придурков до тех пор, пока он знает, что юнги не умер, пожалуйста, пусть это будет он, пожалуйста, пусть он будет жив, пожалуйста– – я не знаю. я имею в виду, что это то, что он собирался сделать, верно? – бормочет тэхен, и чонгук может услышать в его голосе надежду, и вдруг он чувствует беспокойство: он должен знать, ему нужно что-то делать, – хосок-и-хен проверяет все сейчас, ладно? ничего не делай, мы должны быть уверены, что твой подарок действительно пришел. – нет, тэ, мне нужно знать, где юнги. – поверь мне, мы ищем все. я позвоню тебе, как только мы найдем что-нибудь, обещаю. чонгук даже не пытается остаться на месте, и тэхен не очень удивлен, когда он появляется на пороге хосока час спустя и говорит: – я буду молчать, я не буду мешать вам, только, пожалуйста–

—————

– все чисто, – говорит хосок несколько часов спустя, пихая кружку чая, которая пахнет очень хорошо, в руки чонгуку, – вы, ребятки, официально вне подозрений. – а юнги-хен? – если это был действительно хен, мы не можем отследить его, – посылает он чонгуку извиняющуюся улыбку, – я пытаюсь, потому что без этого мы никогда не узнаем, но юнги действительно хорош в том, что делает, понимаешь? – ожидание – отстой, – говорит чонгук, пьет чай и рассеянно напевает что-то, а после говорит, – а неведение еще хуже. – да. ты должен попытаться немного поспать, – хосок кивает на одеяла, которые он отдал чонгуку вчера, когда тот пришел, и все еще лежали в том же месте, где тот оставил их. – я разбужу тебя, если появится что-нибудь новое.

—————

кому: hope все чисто?

от: hope ты блять шутишь надо мной? тот же номер???

кому: hope да отследи его если хочешь, но все чисто? они свободны?

от: hope конечно они свободны ты не мог сказать что ты жив ты серьезно ????

кому: hope можешь сказать чонгуку, чтобы он встретил меня когда отследишь меня я жду

от: hope пошел нахуй я не буду отслеживать дерьмо просто скажи, где ты

—————

чонгук ждет его в конце платформы, когда спрыгивает с поезда, тревожный, загорелый и веселый, еще красивее, чем юнги его запомнил. юнги видит, как чонгук тяжело глотает и глубоко дышит, как будто пытается сдержать себя; и это заставляет юнги чувствовать себя виноватым, но он знает, что сделал то, что должен был сделать, чтобы чонгук мог быть в безопасности по-настоящему, чтобы он снова мог все делать, даже не вздрагивая. – чонгук, – вздыхает юнги, его грудь ощущает тяжесть сильного отчаяния и тоски, пока чонгук движется в его объятья, утыкаясь лицом в шею, с дрожащими плечами. – ты мудак, – говорит он приглушенно в плечо юнги, обнимая его так сильно, что юнги уверен, будто это тоже его наказание. – да, – соглашается юнги, убаюкивая его голову и лаская затылок; он чувствует, как легко работают его легкие, сильные на привязанность, – я знаю. чонгук скулит и в борьбе тянет свою руку от юнги, смотря на него, изучая его. темные глаза чонгука сверкают тысячью разных чувств, и юнги даже не может ничего понять, но не упускает в них намек на вызов; чонгук предупредил его, начиная толкать назад, пока они не врезались в стену с пустым звуком, губами присасываясь к его синяку, требуя поцелуя. станция переполнена, и целоваться на публике как два ебаных подростка – глупая идея, да, но юнги следовало ожидать, что чонгук все еще находит способы быть безрассудным. но, честно говоря, ему тоже все равно, поэтому он, страдавший целый год от голода и скуки, почти отчаянно вылизывает рот чонгука, будучи разорванным внутри его разбитым парнем. чонгук прикусил юнги нижнюю губу, а потом отстранился, сделав глубокий вдох, опускаясь лбом на плечо юнги; на руках, сжимавших так сильно оружие юнги, вероятно, скоро появятся синяки. – я думал, ты мертв. я думал... – прости, я знаю, – бормочет юнги, чувствуя, как собственная грудь пытается его задушить. – я не мог связаться, пока не был уверен– – ты ужасен, – говорит чонгук, с силой ударяя его в грудь, а потом шепчет, – ты спас нас.

—————

даже когда чонгук толкает юнги на матрас и опускается на его член, голодный, отчаянный и разъяренный, есть в нем что-то уязвимое и нежное – то, как он двигается, маленький, хриплый скулеж, который не может сдержать его горло, даже если он явно старается быть тихим, нижняя губа, застрявшая между зубами. юнги получает его – он хочет наказать и быть наказанным. хочет показать юнги свою благодарность, но также и сердится, тоже хочет отдать и хочет взять. чонгук сильно прикусывает плечо юнги, сам толкается вниз, устанавливает свой собственный темп, в котором юнги просто берет его и до покалываний так сильно сжимает его талию костлявыми пальцами. он чувствует себя могущественным и беспомощным, и, блять, сдавшимся, готовым сделать абсолютно все для этого парня. – ты не мертв, – выдыхает чонгук открытым ртом, пальцами нежно отслеживая лицо юнги, как будто не мог поверить, что они действительно были здесь вместе, снова таяли друг в друге, – ты здесь, ты... чонгук тяжело дышит ему в рот, стонет, умоляет, просит, требует. юнги хочет дать ему все, хочет, чтобы чонгук знал, сколько юнги должен ему – не наоборот, не наоборот, не тогда, когда чонгук спас юнги от самого себя. юнги должен ему, и это тот долг, который юнги никогда не захочет отдавать. потом, когда они тяжело дышали и были на исходе, чонгук сонно и довольно, обернув длинными конечностями юнги, пробормотал: – спасибо, – и юнги знает, что он должен попытаться сказать ему не благодарить его чем-либо, должен сказать, что это было справедливо, знаешь, ты не заслуживаешь никакого дерьма, через которое прошел, но вместо этого он говорит – – ты ждал меня, – грубым и низким голосом, вдруг чувствуя себя очень глупо, неуверенно и неправильно. чонгук – светлый, бриллиантовый чонгук – снова прячет свое лицо в шее юнги, а юнги дрожит, когда чувствует, как тот улыбается в его кожу: – я хороший парень.