Once upon a december.

— А это безопасно, онни? Юнджи закатывает глаза и легкомысленно пожимает плечами. Каждый раз одни и те же вопросы. — Конечно, — фыркает она, толкая довольно тяжелую дверь, переступает через небольшой порог и пригибается, чтобы не удариться головой. Конечно нет, разумеется. Чонгук этого не делает и каждый раз — серьезно каждый, — одно и то же. — Ау, — шипит она, потирая ушибленную макушку. Юнджи хихикает тихо и толкает мелкую вперед, прикрывая дверь обратно для безопасности. — Вау, — Чонгук завороженно выдыхает, замирая на месте, и любуется открывающимся видом. Юнджи не ждет ее, просто идет вперед, бережно проводит ладонью по бортику и опасно перегибается через него, безумно улыбаясь. — Онни! — кричит Чонгук, подбегает к ней и отягивает за края широкой рубашки назад. Юнджи хрипло смеется. — Испугалась? Чонгук недовольно качает головой, хмуро и осуждающе глядя. Юнджи любит ее пугать. Чонгук тогда похожа на маленького щенка, такого же напуганного, взволнованного и потерянного. — Не делай так больше, онни. Пожалуйста. И она такая трогательно милая в этот момент, что Юнджи не может не поддаться. Кивает, соглашается и ложится на прогретое летним солнцем покрытие крыши. Чонгук медленно опускается рядом, смотрит завороженно, восхищенно, пока Юнджи подкуривает, и теребит сложенную на коленках юбку в крупную складку. Юнджи приподнимается на локтях, склоняет голову на бок, делает затяжку, оставляя сигарету в одной из ладоней, а второй резко тянет Чонгук на себя за школьный галстук. Та слегка пищит от неожиданности, но легко поддается вперед, впечатываясь в чужие мягкие губы. Открывает рот, впуская тяжелый дым юнджиных сигарет и ее же наглый требовательный язык. Юнджи отстраняется довольно быстро, вновь опираясь лишь на локти и смотрит на небо, запрокинув голову. Она курит в тишине, пока Чонгук смущенно рассматривает ее из-под опущенных век, трогая свои губы. Юнджи смотрит на облака, — большие, кудрявые, как Чонгук, — достает бутылку вина из сумки и вскрывает всегда имеющимся при себе штопором. Ее маленькая школьница рядом включает тихо музыку на телефоне — что-то из шестидесятых, но Юнджи не против. Она делает крупный глоток, сменяет затяжкой и передает бутылку Чонгук. Та еще мелкая совсем, стеснительная и робкая до первых глотков, а после свободная, смешная и чуточку наглая. Юнджи нравится эта ее дерзость, когда бутылка лениво ополовинена, а на Чонгук уже нет школьного галстука и рубашка расстегнута. Ее юбка так трепетно задирается складками, когда Юнджи оглаживает бедра, сминает бока и тянет к себе, глубоко целуя. Они молча валяются на нагретой за день солнцем крыше — на Юнджи лишь шорты короткие и лифчик, на Чонгук все та же юбка и юнджина мятая рубашка, что и ей-то велика. Чонгук танцует, расставив руки в сторону и звонко смеется, подпевая тихой музыке из динамиков старенького телефона. Ее потрепанный альбом с мятыми листами лежит под боком у Юнджи и на каждом из них тоже — Юнджи. Чуть припухшие губы, лисьи глаза, мягкий оскал и грифельная челка, опущенные веки на мятых листах. Руки Чонгук в серебряной пыли, вся она смешная и трогательно влюбленная, когда смеется и опускается Юнджи на бедра, обнимая руками за шею. — Он-ни, — тихо тянет, смешно причмокивая губами, и улыбается по-кроличьи совершенно, тянется за ленивым поцелуем. Юнджи сидит, опираясь на небольшой выступ лифтовой шахты, усмехается и курит с поцелуями между затяжек. Чонгук смеется чуть пьяно, утыкаясь лбом Юнджи в солнечное сплетение. — Я так люблю тебя, онни, — шепчет доверчиво, сцепляя на шее пальцы в замок. Юнджи лишь улыбается на это — такой еще ребенок, — целует Чонгук безмолвно в макушку, считая пальцами свободной руки кудряшки. После шею, плечи, ключицы, не оставляя следов, лишь мягко касаясь, но у Чонгук и так все горит от отпечатков по всему телу и там, где доступ есть только этой девчонке. Юнджи доходит поцелуями до милой мордашки, Чонгук морщится и смеется, что щекотно, когда Юнджи кусает нижнюю губу, ведет дорожку по щекам, скулам и векам, переходит на ухо и нежно целует за. Чонгук заходится смехом, забирая почти истлевшую сигарету из тонких узловатых пальцев и самостоятельно делает затяжку. Закашливается, и Юнджи хмыкает. — Сколько раз тебе говорила, не берись за то, чего не умеешь. — Так научи, Юнджи-я. — Еще чего. Чонгук смеется, тянет «Юнджи-я, Юнджи-я, научи» без остановки, и Юнджи хмурится. — Перестань меня так называть, Чонгук. — Юнджи-я. Юнджи вздыхает тяжело под звонкий смех и переворачивает Чонгук на спину, подминает и сразу щекочет, бегая пальцами по выпирающим ребрам. Чонгук смеется, брыкается, отмахивается и пытается выкрутится, но Юнджи удивительно сильная и держит крепко. — Перестань, онни, ну хватит, я поняла. И Юнджи прекращает одну пытку, сменяя другой, глубоко целует, скользя руками по голой коже, гладит выпирающие тазовые косточки и наблюдает, как трепещуют черные ресницы веером, и часто вздымается грудь. Они сидят на крыше до темноты, считают облачных барашков, Чонгук пальцем дорисосывает им в воздухе друзей, а после встречают закат. Юнджи осторожно закрывает за ними дверь, пока Чонгук вприпрыжку спускается по лестнице, и Юнджи провожает ее домой. — Привет, ма, — звонко щебечет Чонгук, чмокает женщину в поставленную щеку. Юнджи кивает ей уважительно, и та расплывается в улыбке. — Спасибо, что занимаешься с ней, Юнджи-я, и присматриваешь. Она ведь ребенок еще. Юнджи лишь кивает, выдавливая вежливую улыбку, пока Чонгук кривляется за спиной матери. Женщина кивает еще раз и уходит в дом, давая возможность попрощаться. — До завтра, онни. Буду ждать наших занятий, — она выделяет последнее слово, и Юнджи хмыкает, закатывая глаза. — Ага. Иди уже. Чонгук смеется беззаботно и спрыгивает со ступеньки, быстро чмокает Юнджи в губы и убегает, хлопая за собой дверью. Юнджи лишь качает на это головой. Каков все-таки ребенок.