Гатчинское дело

Яков Платонович смотрел на оплывающий воск догорающих свечек на украшенной к рождеству елке. Дом уже затих, устав от шума и гама пришедших в гости друзей дочери и сына. Все уже разошлись, прижимая к сердцу полученные подарки, жена вместе с няней укладывали детей, и он остался один в гостиной. И в который раз удивился, как поменяла его всего, всю его жизнь, все отношение к жизни и ее ценностям эта удивительная барышня на колесиках - его дорогая жена Анна. Анечка, Анна Викторовна. Разве он прежний мог вообразить себя нежно прижимающим к сердцу собственного сына, или подставляющим спину для его маленьких ножек, чтобы прокатить того «как боевой конь», или рассматривающим с дочерью кукольное приданое, или читающим с ней вслух «Айвенго» и на полном серьезе решающим очень важный вопрос, а почему это Айвенго не влюбился в Ребекку, или старательно напрягающим весь свой недюжинный, по словам газетчиков, ум, чтобы рассказать сыну какую-то новую сказку на ночь? И самое главное, разве могло ему просто прийти в голову, что он будет получать от этих действий огромное, ни с чем несравнимое удовольствие и наслаждение? Какое же это счастье, что господь, судьба послали ему его вторую половинку, и не отняли ее, когда он сам еще даже не понял, какой это драгоценный подарок, не осознал этого и даже отталкивал под какими-то надуманными предлогами о разнице в возрасте и несовподающих жизненных интересах. Какие это все глупости по сравнению с человеческими чувствами и взаимной любовью! Да, никто не знает, что их ждет впереди, но отказываться от того, что составит твое счастье и счастье другого любящего тебя человека не просто бессердечно, но и преступно. Преступно перед жизнью, от которой ты получаешь этот дар, не оценить его, не принять с благодарностью и трепетной ответственностью… Его виска коснулось свежее дыхание, теплые руки обхватили локоть, и любимый голос тихо произнес в ухо: - О чем задумались, Яков Платонович? Он ответил все также не поворачивая головы, но прижав локтем любимые ладошки покрепче к своему боку. - Размышляю, Анна Викторовна. - Вы у нас сегодня домашний Сократ? - Нет, скорее эпикуреец. - - О, тогда я тоже хочу быть эпикурейкой! Чем будем эпикурействовать, муж мой? - Радостями жизни. - А что у нас сегодня в меню из радостей? - Спящие дети и остатки ужина. Рядом раздались такие родные, такие волнующие тихие переливы ее смеха. - Как жаль, что подобное эпикурейство случается крайне редко. - Что делать, что делать, Анна Викторовна! Зато и ценится поэтому особо. Анна повернула к нему свою голову со слегка уже растрепавшейся прической, а он машинально заправил выбившийся локон за ухо и провел пальцами по скуле, обрисовал нижнюю губу. Жена закрыла глаза то ли от удовольствия прикосновения, то ли ожидая поцелуя, а потом прошептала: - Я так люблю, когда ты такой расслабленно мягкий. Он шутливо вздернул брови: - А что обычно я твердый? Она притворно вздохнула: - Ну твою твердость я тоже люблю. Но Яков Платонович Штольман - лучший сыщик Петербурга и всей губернии, увлеченно играющий с детьми в прятки – это ни с чем не сравнимая картина! - Почему? Кто лучше сыщика может найти спрятавшегося проказника или самому спрятаться так, что никто из этих сорванцов его не найдет? - Да, но где и когда ты научился чинить куклам механизм закрывания глаз? Штольман приподнялся с дивана и протянул жене руку. - Ой, Анна Викторовна, если я вам раскрою все свои секреты и умения, то, боюсь, потеряю вид, как ты там говорила называют меня гатчинские кумушки? Загадочного мужчины? - А я и не хочу, чтобы ты был загадочный мужчина. Он обнял ее за талию. - А чего же вы хотите, Анна Викторовна? И вдруг жена ответила обычным своим голосом, но очень серьезно: - Я хочу, чтобы ты был моим мужчиной. Просто моим мужчиной безо всяких там загадок. Он нежно поцеловал ее, свою жену, эту невероятную женщину, которая не переставала его удивлять. - В этом вы, Анна Викторовна, можете быть уверены. С Рождеством, дорогая! У нее от неожиданности даже рот приоткрылся. - Ой, я и забыла с этой детской кутерьмой про главный праздник! С Рождеством, дорогой! – и продолжила, поворачивая на кухню. - Что ты предпочитаешь: индейку или буженину? - И того, и другого, и можно без хлеба! Отпусти грехи, Отец, блудному сыночку. Не спеши его казнить - дай ему отсрочку. Но прерви его стихов длинную цепочку, ведь иначе он никак не поставит точку. Из поэзии вагантов