Я — зеркало

Ильей оказался молодой парень лет двадцати-двадцати пяти, с широченной и совершенно обезоруживающей всех окружающих улыбкой. Как только он появился, то тут же был атакован вмиг просветлевшей школьницей, очень скоро оседлавшей такие удобные плечи. Илья был крупным, как медведь. Одна только ладонь Ильи могла практически полностью охватить талию Лады, но этот факт её нисколько не смущал. Казалось, она вмиг стала чуточку счастливее. Так, с поклажей, Илья добрался до стола, причём сделал это за доли секунды. Казалось, вон он, только что находился на расстоянии нескольких метров, а теперь уже сидит за столом, потирая руки и выискивая взглядом что-нибудь съедобное. — Пахнет изумительно, — обратился он к Саше, хотя нельзя было сказать, что бутерброды источали какой-либо особенный аромат. Девушка фыркнула и поставила перед ним чашку с блюдцем. — Я ещё не успела закончить, выпендрёжник, — тем не менее, в тоне её не сквозило и тени недовольства. Прежде безучастный Ван потянул её на себя, заставляя «упасть» к нему на колени, на что Саша кинула предупреждающий взгляд, но комментировать действие не стала: с приходом Ильи стало немного спокойнее и разрушать это спокойствие никому не нужными сценами не хотелось. — А мне нравится, как дядя Илья это делает, — вклинилась Лада. — Правда, немного укачивает. — Ты за временем следи. В школу опоздаешь, — беззлобно бросил Илья, моментально потеряв половину имеющихся перед девочкой очков расположения. — И ты туда же! — Лада в полсилы пнула его пяткой в грудь. — Никуда эта школа не убежит. — А хочешь… Я отвезу тебя на себе? — Это плохая идея, — в дверях появился Островский. — Приветствую всех собравшихся. Вслед за ним появился и Дымов, взглянул на Илью и остановился, не решаясь пройти дальше. Этот парень его раздражал. Слишком активный, слишком говорливый, слишком… Слишком. А ещё он постоянно цеплялся к тому, что Дымов много курит. Ещё бы — спортсмен. Спринтерский бегун. Мог часами разглагольствовать о режиме, о правильном питании и вреде алкоголя и табака. Правда, уплетая бутерброды за обе щеки и запивая их чаем с львиной долей сахара, но это ничего — ему энергия нужна. — Отчего же? Доставлю ребёнку удовольствие. Вон как глазки загорелись! — И правда. Лада была бы не прочь прокатиться до школы «с ветерком». Тем более, что скорость Илья мог развивать запредельную, причём реакция его при этом обострялась в разы. Однако Андрей восторгов не разделял: — А после она не досчитается парочки одноклассников? — Обижаешь, — улыбка сошла с лица Ильи. — Детей я не трогаю. — Значит, их родителей, — подал голос Толик. Для него эта тема была болезненной, но как он ни старался — обойтись без человеческих жертв не получалось. Если людей не использовали они, то их использовали другие. Но хотя бы в мелких бытовых вещах хотелось бы обходиться без этого. И он настоятельно просил каждого поменьше идти на поводу у своих желаний. Понимали не все. «Зачем мне себя ограничивать, — спрашивали его, — если таким меня задумал этот мир? Люди умирают каждый день. Совершенно случайные люди, будь то я, либо упавшая с крыши сосулька». И Толик начинал тогда яростно доказывать, что любое существо хочет жить. Впрочем, затем он усмирил эмоции. Научился понимать, что гуманность не появляется по щелчку пальцев. Что нужно терпение и время — жаль, оба ресурса были плохо восполнимыми. Прежде, чем завязался спор, Толик продолжил: — Мы вернулись не одни, Илья. Мы привезли с собой девушку. Она сейчас подслушивает нас с лестницы. — Так с этого надо было и начинать!

***

Илья всё-таки повёл Ладу в школу, но на «человеческой» скорости. По крайней мере, таковую обещал. С появлением Милы девочка покинула его плечи, пристав к незнакомке липучкой. Та реагировала холодно, отвечала короткими фразами, в чём переплюнула даже Островского, а главное, лишь один единственный раз взглянула в сторону самого Ильи. Саша пыталась засыпать её вопросами — до этого момента она была единственной в их компании девушкой и появление новой, другой, должно было стать для неё глотком воздуха. И Саша тут же начала «дышать», выдыхая на Милу уйму девчачьих дел в минуту, в которых та, казалось, совсем не разбиралась. Она могла хотя бы изобразить заинтересованность, но вместо этого ковырялась вилкой в только что доделанном салате с выражением полного безразличия. Когда же было озвучено, что Мила имеет схожие с Андреем способности, Илья мгновенно окрестил её «Островским в юбке» — подобной оценки ему было достаточно, чтобы не стремиться наладить контакт. Вскоре все разошлись: сладкая парочка Саши-Вани завалилась спать и Дымов последовал их примеру, Илья с Ладой отправились в школу, а Толик увязался следом, дабы предубедить их чрезмерное вторжение в чужое пространство. Островский же со своим наречённым женским отражением остался один…

***

— Я плохой лектор, поэтому говорить буду мало, но по делу, — Андрей стоял, отвернувшись от Милы и сосредоточив свой взгляд на окне так, словно в нём было что-то важное. Девушка была абсолютно не готова начинать учиться управлять своими способностями. Она впервые за несколько лет пребывала в компании стольких людей одновременно и в какой-то момент поняла, что ей попросту неловко. Это ощущение оказалось необычным, и ей требовалось время на его осмысление, но вместо этого на Милу свалилась информация о неожиданной тренировке. Теперь её мысли постоянно возвращались к завтраку, отказываясь фокусироваться на том, что вещал Островский. — Все мы здесь ради одной единственной цели, — продолжал Андрей, тем временем, — выжить. Последнее слово он выделил особенно и резко развернулся, посмотрев прямо Миле в глаза, словно пытался уличить в чём-то постыдном. Словно бы знал, что в смерти заключается её самый главный страх, сдерживающий, заставляющий скрываться все эти годы. — Мы обладаем властью над людьми, — Андрей отвёл взгляд и девушка выдохнула, осознавая, что на время зрительного контакта задержала дыхание, — но не обладаем властью над собой — отсюда и все вытекающие проблемы. Я дам тебе свои методы контроля. Раскрою в тебе то, о чём ты, возможно, и не знаешь. И тогда ты должна будешь создать свои. Какие-то вопросы? — Если мы обладаем властью над людьми, то почему мы от них прячемся? Андрей усмехнулся: — Потому что куда большим над ними контролем обладает страх. А теперь… Давай, девочка, соврати меня. — Что? — Миле показалось, что она ослышалась. Из лёгких сразу выбило весь воздух. Снова вспомнилось то время с людьми, любившими причинять боль и любившими её получать. И те, и те в какой-то мере давали власть над собой. Она действительно могла контролировать их через эти желания, но этот контроль продолжался до тех пор, пока те в полной мере не удовлетворялись. А ещё он был мнимым. Потому что у них было то, что Миле было необходимо. Без чего её, возможно бы, не стало. — Заставь меня хотеть, — пояснил Островский, присаживаясь на подоконник и скрещивая руки на груди. Последний жест явно говорил о том, что помогать он не собирается. Хочет, чтобы она повторила его трюк с Мариной? — Но ведь ты совсем не хочешь, — Мила не совсем понимала, как это сделать. — Так в этом и суть, — усмехнулся он. Сначала она растерялась, но потом решила сделать то, что умеет лучше всего — «прочитать» имеющиеся желания и уже через них попытаться решить задачу. Это оказалось несложным. В ходе своих изысканий Мила наткнулась лишь на хлипкую преграду, скрывающую эмоции и мысли, за которой обнаружилось, что Островский далеко не так холоден, как хотел казаться. — Представь… что я кофе? — Кофе? — он очень удивился. — То, чего тебе сейчас хочется больше всего, — он не выспался. Для того, чтобы это определить, было вполне достаточно обычной проницательности, но этим качеством Мила в полной мере не обладала, а потому начала замечать явные признаки недосыпа только тогда, когда уловила это усталое желание. Андрей очень хотел кофе и не тот растворимый, который имелся у них в неимоверных запасах. Он грезил о каком-то другом напитке, изготовленном по каким-то особым технологиям, и пил его последний раз пару лет назад в какой-то совершенно иной атмосфере в месте, где ощущал уют. Вкус этого кофе и вызывал ассоциацию с неведомым местом. И тогда девушка продвинулась дальше, изучая. Казалось, совсем забывшись. Для неё это было непроизвольным действием, которое приходилось сдерживать, чтобы никому более не навредить, но Андрей, Толик… Они были другими. С ними боязнь зайти дальше положенного отступала и Мила, сама того не замечая, дала себе полную свободу. — У тебя кружится голова и немного трясутся руки. Где-то в глубине… ты душишь желание вобрать в себя побольше энергии какой-нибудь симпатичной жертвы. Оно ощущается для тебя чем-то животным, чуждым. Ты… не хочешь быть, как он и не хочешь быть похожим на него. — Хватит! На сегодня достаточно. Милу обдало холодом. Сознание, настежь распахнутое всего секунду назад, захлопнулось ровно тогда, когда она уже добралась почти до самой сути устремлений его владельца и чуть было не задело её дверьми. В глазах на секунду потемнело. Девушка глубоко вздохнула, пытаясь проморгаться, а когда в окружающий мир стали возвращаться краски, ощутила Андрея у себя за спиной. Тонкие мозолистые пальцы мягко легли на виски, убирая дурноту. — Прости, но ты совершенно не знаешь такта. — В этот момент их застал появившийся Илья, слишком серьёзный по сравнению с тем парнем, что радовался жизни всего полчаса назад. В нём появилось что-то резкое, хищное, чуждое. Мила резко отстранилась от Андрея, не желая находиться к вошедшему парню боком. Однако у неё всё ещё оставался к Островскому один вопрос: — Как ты это делаешь? — Ставлю блок? С этим лучше к Толику. Так просто и не объяснить, — быстро ответил Андрей, утративший к девушке всякий интерес. Не говоря больше ни слова, он отправился вслед за уже развернувшимся Ильёй, но не дойдя до выхода пары шагов остановился, сухо бросив: — Лада вернётся из школы к двум. Не оставляй её одну, — и ушёл. А через пару минут, не прощаясь, исчезли и все остальные.

***

— Что ты рисуешь? — то время, которое я ждала эту девочку из школы, показалось мне вечностью. И сейчас, сидя напротив, я совсем не представляла, чем себя занять. Мне были неинтересны детские почеркушки. Но стоило лишь мельком увидеть рисунок, как взгляд снова и снова возвращался к нему. Поместье, сад, белые ступеньки… Размытая мужская фигура в камзоле… заставляли меня испытывать волнение. — Наш старый дом. Это папа в молодости, а это я, — аккуратный пальчик обвёл каждую деталь прежде, чем я встретилась с тёмными глазами их обладательницы. — Почему он… целует тебя в губы? — Как ни странно, это не вызывало отторжения, но именно здесь казалось мне неправильным. В голове стучало: «Такого быть не могло», но откуда черпалась уверенность, я бы ни за что себе не ответила. — Потому что я его любимая женщина, — пожала плечами Лада. Для неё это было очевидно. — Но он же… твой отец? — я ничего не понимала. — Ещё нет, я появилась только в десять, весной. Тогда ещё вишни цвели. «Твой запах», — подумалось мне. Но я не посмела перебивать, чувствуя, что слышу сейчас нечто очень важное, сокровенное, тайное. — Он был взрослым и уставшим. От него пахло дымом. Я пела песни солнцу, но пришёл он. Сел на ступеньку, достал сигарету и запыхтел, как паровоз. Смотрел тяжело, насмешливо, что песня в горле застряла. А потом сказал «продолжай, хочу поприсутствовать на твоём маленьком празднике». — И что было потом? — Я улыбалась. Я так чётко представила Карима в этой роли, так закономерно привычно, но эта девочка… Неужели не стареет? И что это значит: «появилась в десять»? В десять часов? — Не знаю. А ты разве не помнишь? — и столько затаённой надежды было у неё во взгляде. Надежды, на которую я точно не могла ответить. — Я… Я не знаю его, — ответила я невпопад. Я действительно никогда не была знакома с человеком по имени Карим и не могла помнить ничего с ним связанного — это было абсурдным. Но девочка… Она мне не верила. Мой ответ как-то задел её. На рисунок, наполненный нежностью, стали падать маленькие слезинки, оставляя разводы. Стирая и без того нечёткие лица. — Он убьёт здесь всех. Я не хочу. Не хочу. Не хочу. — Такая перемена в настроении была мне не ясна. Разве этому мужчине с рисунка нужны чьи-то смерти? Но Лада кричала: «Нужны!» — А чего ты хочешь? — я, наверное, впервые задала подобный вопрос. — Хочу домой!