Я — зеркало

Мила встала засветло, разбуженная навязчивым вниманием солнца. Провела рукой по постели, разгладив складки и краем сознания отмечая, что чего-то не хватает. До неё доносились чьи-то тихие переговоры, и голоса явно не принадлежали её «знакомым». Мила напряглась. Она очень тяжело сходилась с окружающими её людьми, и на то были свои причины. В скором же времени «окружающих» становилось всё меньше, но это не приносило ни облегчения, ни дискомфорта и воспринималось девушкой, как закономерность. «Скоро всё изменится. Нет, всё уже изменилось», — с этой мыслью она проснулась и эта же мысль не покидала её до текущего момента. Мила пыталась вообразить себе масштаб грядущих последствий, но мысли постоянно натыкались на преграду — слишком много неизвестных факторов, слишком много переменных, которые невозможно учесть и слишком мало её, Милы, знаний о планах даже на ближайшие пять минут. Плыть по течению? В общем потоке она представлялась себе камнем, одним из тех, что находятся на самом дне. Которые вода, не в состоянии сдвинуть, неизменно огибала, меняя их слишком медленно и со слишком большой затратой усилий. Жизнь текла мимо, и, пока кто-то воронкой закручивал мир вокруг себя*, Мила оставалась на самом краю картинной плоскости. По крайней мере, видела себя именно так. Однако на этот раз «воронка», похоже, оказалась настолько сильной, что волей-неволей втянула в основное действие и Милу, разве что с ролью девушки ещё не определилась. Впрочем, последнее во многом зависело от неё самой. И Мила собиралась приложить все возможные усилия, чтобы так и оставаться в зрительном зале. — Я жив, чёрт бы вас всех побрал! — чей-то импульсивный выкрик переключил на себя всё внимание. Мла прислушалась: на него отреагировало порядка пяти голосов. Немного поколебавшись, девушка всё же решила спуститься.

***

Толик лениво потянулся, приподнимаясь на узкой кровати, выполненной из сбитых вместе поддонов, а затем резко задёрнул голубенькую шторку в крупный белый горох. Андрей часто называл её безвкусной бесполезной тряпицей, появившейся в их обители совершенно удивительнейшим образом, и мужчина не хотел избавиться от неё хотя бы потому, что, всякий раз перебирая в голове выражения, которыми Островский одаривал вид его окна, мог немного расслабиться. Это сработало и теперь. Пусть меньше минуты, но ничего не имело значения, кроме безобразно аляповатой шторы и с трудом просачивающимися сквозь её полотно лучами ещё не поднявшегося, но уже вовсю наглеющего солнца. В этот момент ворота во дворе скрипнули — он уловил это очень отчётливо. Толик ждал этого звука уже несколько часов, находясь между сном и явью и не находя в себе силы шагнуть в какую-либо из сторон. Когда-то у него была большая мягкая кровать, в которой он утопал по меньшей мере восемь часов, но происходило это так давно, что казалось одним из многочисленных сновидений. Сейчас же он был слишком взволнован, чтобы выспаться, да и жёсткое основание «ложи» одеяло никак не спасало, пусть и сложенное вдвое. Вообще все вещицы, которые можно было найти в их доме — Толик искренне верил, что это место можно так называть — были собраны всем миром. Каждый, кто здесь появлялся, привносил что-то своё и в конце концов некое подобие уюта всё же появилось. Взять хотя бы увеличение ворчания Андрея по делу и без. Иной раз раздражало неимоверно, но стоило только представить, как этого не станет, то на душе становилось тоскливо. Островский, кстати, был недоволен не просто так. На его плечи ложилось достаточно много работы и вся она была связана с адаптацией той «зелени», которую им порой приходилось «выкапывать» почти что под носом у Карима. По сути Андрей занимался тем же, что и раньше, только по другую сторону баррикад и с более скверным материалом. Новички не слушались. Не воспринимали великого гуру всерьёз, занимались спустя рукава, а потом платили за это своими жизнями. Сколько их уже не вернулось с подобных вылазок? Толик малодушно не считал. Так, в незнании, ответственность, которую он нёс перед каждым из присутствующих, казалась ему меньше. Иначе бы он ни за что не сомкнул ночью глаз. Сегодня выжившие должны были вернуться обратно. Он ждал их. И как только ворота скрипнули, рывком поднялся на ноги, спешно натягивая на себя валявшийся поблизости свитер. Он слышал, как тихо переговариваются голоса с постовым — они, кажется, о чём-то спорят, но Толик ничерта из их спора, как обычно, не понимает: эта парочка вечно ссорится по пустякам, но стоит их разлучить, как начнётся настоящий апокалипсис. Голоса приближаются. Один явно принадлежит пацану не старше шестнадцати лет. По интонациям, с которыми он говорит, воображение рисует такую привычную улыбку на его губах. Она опять называет его Ванечкой, и Толик ясно представляет, как в очередной раз Вано скрипит зубами, сдерживая порыв раздражения. — Мы пришли с миром! — двери широко распахнулись, пропуская внутрь двух подростков. Похожие словно брат и сестра, по крови они не были родными, но проводили столько времени вместе, что предугадывали мысли друг друга до того, как те будут сказаны вслух. Саша была всего на пару сантиметров ниже Вано. Бледная, словно нарочно избегала солнца, с тонкими изящными кистями рук, на которые было навешено множество цветастых браслетов. Её женственность раскрылась ещё не до конца, но по девушке было видно, что в будущем она обретёт холодную острую красоту, подобную той, которой владеют русалки. У неё были серые глаза и короткие коротко стриженные волосы, которые мечтал когда-нибудь заплести в косы её приятель. Вано выглядел более живым. Но также не отличался крупным телосложением. Он как будто только-только вытянулся и ещё не начал раздаваться в плечах, напоминая бамбуковую тростинку. Но, несмотря на это, парень был достаточно силён, чтобы постоять как за себя, так и за Сашу. Пусть дурёха и считала себя более сильной — в отличие от неё, Вано относился к разряду простых людей. Правда, в его случае, более просвещенных. Так уж вышло, что парень утратил свою особенность. Но Карим всё равно продолжил его держать при себе — так или иначе, Вано оставался полезен хотя бы в качестве точки влияния на вечно витающую в облаках Сашу. Да и то, отчего парень вдруг перестал ощущать эмоции других людей, оставалось загадкой. Изначально Вано был достаточно сильным эмпатом: мог по полочкам разложить, что ощущает конкретный человек, находящийся в толпе сотен, стоило ему только приблизиться к нему на расстояние нескольких десятков метров. Но с появлением Саши он перестал чувствовать кого-либо, кроме неё. Он буквально замкнулся на ней, скрадывая свой мир до одной единственной девушки. Со стороны это выглядело, как влюблённость, а потому не вызывало у Карима никаких подозрений. Когда же процесс стал необратим, было уже слишком поздно — образовалась эмоциональная привязанность, разрушить которую уже не представлялось возможным. Саша внушала свои эмоции людям. Она легко могла заставить их смеяться и плакать, беспричинно радоваться и страдать. Эмоции, отданные ей, были усилены в несколько раз и были способны довести жертву девушки до сумасшествия. Поэтому под строгим надзором правой руки Карима — Андрея Островского — она училась применять данные ей способности в правильной концентрации, добиваясь запланированного эффекта и исключая любые ошибки. Саше лишь один раз показалось, что было бы забавно внушить лёгкую влюблённость эмпату — Вано уже тогда смотрел на неё как-то по особенному, но всё никак не решался подойти, да и обстановка совсем к этому не располагала. О его симпатии к очаровательной Саше знал только один не в меру активный пиромант, имя которого Вано зарёкся произносить даже мысленно. Он-то потом и подсказал Кариму, отчего его лучший чтец эмоций больше ничего ни от кого не чувствовал. Алишер не был таким уж ужасным другом, но в первую очередь он всегда оставался псом Бесфамильного. — Я ждал вас раньше, — коротко бросил Толик, мягко улыбнувшись. Ему нравились эти дети с их живым общением между друг другом и вполне себе человеческими желаниями. Обретя друг друга, они могли больше не зависеть от людей и жить вполне себе обычной жизнью, но Карим не собирался так просто их отпускать. И потом, им попросту было некуда идти — их дома не так давно уничтожило коварное пламя, и подростки боялись, что стоит им начать искать каких-либо родственников, как тех постигнет та же участь. Саша мечтала выбраться из России. Куда-нибудь туда, где влияние Бесфамильного будет настолько мало, что он не станет проделывать такой длинный путь ради их парочки. Вано же мог помечтать с ней о том, где бы они могли жить, но и только. Парень не хотел бежать от проблем, всю оставшуюся жизнь боясь случайно наткнуться на врага. Он предпочитал выступить против того в бою, но не мог ничего противопоставить ни опыту, ни силе противника, отчего частенько злился. — Мы решили немного прогуляться. А потом началась гроза, — Саша растрепала свои волосы, намекая на то, что они попали под дождь, после чего, хитро улыбнувшись, проделала то же самое с волосами Вана, наблюдая за тем, как он пытается хмуриться, но всё равно не скидывает её руку. — В любом случае, вы добрались первыми, — Саша замерла, ненадолго задумавшись, а потом неожиданно резко сорвалась с места, утягивая за руку Вана за собой. — Значит, мы ещё успеваем встретить остальных, как следует! — резюмировала она, направляясь на кухню. Девушка знала, что Толик наверняка наведывался в магазин, но вот готовил мужчина так себе, предпочитая особо не заморачиваться. Еда была всегда — об этом он обязательно заботился либо сам, либо занимая этим вопросом Фёдора. Последний не был участником их «вылазок» в виду специфики своего «дара», потому на него частенько ложилась ответственность за содержимое холодильника или же за странное Каримово создание по имени Лада, частенько сбегающее из школы и нуждающееся чуть ли в неусыпном контроле. Быть может, оставь они этого ребёнка при Бесфамильном, им бы пришлось намного проще, но девочка сама попросила, чтобы её забрали, а Толик, как обычно, не смог отказать. — Ну-ка, что тут у нас? — Саша начала упражняться в кулинарии в то время, как Вано, уже давно мечтавший о чае, принялся делать его всем присутствующим. — Мы, кстати, вернулись не одни, — как бы между делом проронил Толик, вызвавшийся помогать по кухне. — Лада спала вместе с ней. — Поставлю чайник ещё раз, — ответил Ван. Рассказ про необычную девушку из кафе они уже слышали, но как-то успели про неё забыть. А вот то, что нелюдимая Лада так быстро сблизилась с кем-то, кого видит впервые, удивило. Эта маленькая девочка немного пугала Сашу и настораживала Вана, хоть ни он, ни она никогда не говорили об этом вслух, стараясь быть с ребёнком максимально приветливыми. У Лады была довольно сложная судьба, и им не хотелось её лишний раз огорчать. Ей очень не хватало родителей, а у всех окружающих её взрослых времени на то, чтобы с ней возиться. Стоило Толику только назвать Ладу по имени, как она появилась на пороге кухоньки. Сонная и взлохмаченная, она смотрела на Толика своими тёмными как ночь глазами, как будто осуждая за сказанное минутой ранее. — Я рада тому, что Мила теперь с нами. Сегодня идти в школу обязательно? — Толик нахмурился. Лада частенько прогуливала уроки. Учителя жаловались, будто девочка ведёт себя как приведение, неохотно выходит к доске, да и в целом из неё не выдавить и слова. Один раз, конечно же, из лучших побуждений, её отправили к школьному психологу, но та выбежала из своего кабинета в слезах, оставив девочку одну. А на следующий день уволилась, так и не сумев назвать хоть сколько-нибудь приличную причину. После этого случая классная руководительница Лады решила во что бы то ни стало выбить из девочки причину такого поведения своей коллеги. Тогда-то Толику и пришлось прочувствовать на себе некоторые «радости» отцовства, заключавшиеся в общении со слишком уж озабоченными психическим здоровьем ребёнка барышнями. — Потерпи. Ты же знаешь, что немного осталось, — Толик натянуто улыбнулся. Саша в это время уже закончила с приготовлениями, выставляя на стол лёгкий салат на пару с бутербродами. — Садись, перекуси лучше. Знаю я, как в этих школах вкусно кормят. — Вообще-то, Саша не знала. Только слышала, как школьники частенько жалуются еду из столовой. У самой же девушки аттестат об окончании средней школы был нарисован. И, пожалуй, это было единственное, за что она была благодарна Кариму. — Кто не учится, тот занимается общественно-полезным трудом, как мы, — вставил свои пять копеек Вано. Деньги, к сожалению, не сыпались с неба, и им с Сашей тоже приходилось делать вклад в общую копилку. Лада подобное замечание проигнорировала. Отсидеть парочку скучных уроков не было такой уж непосильной задачей в сравнении с раздачей листовок, которой её изредка запугивал Вано. Представить себя стоящей целый день посреди сотен глаз было довольно трудно. Лада всегда мастерски избегала людных мест — чувство неловкости покидало её только в одиночестве. Девочка как раз заканчивала со своим завтраком, когда в их скромную обитель ворвался неуёмный ураган по имени Илья.

***

— Я жив, чёрт бы вас всех побрал! — оповестил некто особо голосистый, на что один мужчина поморщился, а второй чуть не выронил из рук сигарету. — А вот и Илья, — усмехнулся Островский, всё также продолжив смотреть прямо перед собой. Открывающаяся взору картина Андрея нисколько не занимала. Он был погружен глубоко в себя, точно так же, как и его собеседник, прибывший ночью и убивший в нём всякие зачатки сна. — Живучий, как таракан, — невпопад ответил собеседник, продолжив дымить. Островский стоял против ветра — дым летел в другую сторону, и он практически не чувствовал запаха, но всё равно прикрывал лицо тёмным носовым платком, всем своим видом показывая, насколько не принимает подобное пристрастие. Впрочем, у Дымова не было иного выхода: в его случае предупреждение «курение убивает» на коробке от сигарет смотрелось куда ироничнее, чем обычно. — Иногда мне кажется, что ты ему завидуешь, — заметил Андрей. Дымов фыркнул, выпуская кольцо дыма и наблюдая за тем, как тот медленно растворяется на фоне подрагивающего рассвета. Как ни странно, это успокаивало. Он и не думал, что пагубная привычка, завладевшая им ещё в школьные годы, обернётся его проклятьем. Карим всегда говорил ему, что он с самого начала был таким и своевременное поддержание здорового образа жизни его бы не спасло. Но Дымов всё равно думал иначе, а потому вид пышущего здоровьем и силой Ильи отчего-то не мог восприниматься им спокойно, вызывая постоянную рефлексию. Сам Дымов всегда был жилистым и, как ни старался, набрать массу не получалось. Крутить сигареты — вот, что выходило у него лучше всего, в остальном Дымов чувствовал себя бесполезным, и Бесфамильный стал первым, кто решил с ним в этом поспорить — этот человек умел одним словом поднять самооценку до наивысшей планки и тут же спустить на землю. И когда у этого человека появились планы на него, Ивана Дымова, то Иван просто не смог устоять перед исходившей от этого человека силой. Дымов мог существовать только до тех пор, пока в его карманах не закончатся сигареты. Рак лёгких должен был стать его приговором, но, видимо, Иван слишком достал небесную канцелярию своими полуночными обращениями и «наныл»-таки себе на своеобразное спасение. Первый раз, когда его зависимость убила человека, запомнился смутно. Кажется, они что-то не поделили и Дымов, итак на нервах из-за недавно поставленного диагноза, был на взводе. Он тогда жадно затянулся, чувствуя небывалое облегчение. Ему показалось, что лёгкие заполнило гелием — ещё немного, и он воспарит над землёй от переполняющей тело лёгкости. В голове была какая-то ерунда, что-то тёмное, вязкое как городской смог. Он думал о том, как сейчас перекинется парой фраз с мудаком, вставшем у него на пути, а потом, наконец, сможет отвести душу, разбив тому лицо. Представлял, как будет бить его на адреналине, не чувствуя боли, не замечая, как с каждой его затяжкой человек всё сильнее оседает на землю. И только сиплый придушенный кашель вывел его из болезненного состояния, заставляя обратить внимание на окружающую действительность. «Раковые клетки есть у всех, — так объяснили ему после, — и никогда не угадаешь, когда активизируется процесс их мутации». Дымов мог заставить мутировать чужие клетки с ошеломляющей скоростью всего одной-единственной затяжкой. Ему достаточно было держать в поле зрения свою «жертву» и иметь при себе никотиновую палочку. Однако была у подобной способности и иная сторона. Каждый день, каждую секунду болезнь медленно, но неумолимо убивала и самого Ивана Дымова, и, чтобы держать её на ранней стадии, ему периодически приходилось убивать. Дымов не был героем. Никто из тех, кто сбежал от Карима, не был. Умирать он не хотел, и самопожертвование понималось им как-то изощрённо. Он был готов погибнуть на одной из очередных стычек с Бесфамильным, но уж никак не хотел отдаться раку, почти что спокойно воспринимая тот факт, что за его жизнь придётся заплатить жизнями сотен. Иван убеждал ебя в том, что раз сотворила природа такое существо, как он, значит, есть у него в этом мире какая-то задача — то, для чего его сделали убийцей. Горевать хищнику о том, что он не может питаться одной травой, глупо. Ему порядки социума неведомы и вряд ли тот задумывается о морали — вот и Дымов не должен. Однако в глубине души он, выросший среди обычных людей, продолжал чувствовать себя неправильно. Нервничал. И, как итог, снова курил, причём по большей степени просто так. Андрей протяжно зевнул. Присоединяться к общему сбору ему совершенно не хотелось — слишком уж там становилось шумно. Он бы с удовольствием отоспался, забившись в какой-нибудь максимально дальний угол, но день, как и всегда, обещал быть насыщенным. Если бы проблему составлял только Бесфамильный, они бы ещё могли существовать в переменном спокойствии. Но их кучка отщепенцев являлась не единственной даже в рамках одной страны и временами приходилось «кочевать», чтобы избегать дополнительных неприятностей. Кроме того, не стоило исключать и узкие круги фанатиков, считающих себя чуть ли не современной инквизицией. Люди их либо не знали, либо боялись. Благо, для вторых всегда находились комнаты с мягкими стенами. — Пошли, — Дымов выкинул окурок, проследив траекторию его полёта, после чего отряхнул руки о «халат», позаимствованный у одного недавно почившего казаха — мародёрствовать Иван не стеснялся — и решительно поднялся. — Это утро всё-таки наступило, — Андрей тяжело вздохнул, направляясь поприветствовать гостей и одну молчаливую и крайне загадочную девушку, от которой пахло большими проблемами.