Цветочные карты

      После нескольких часов боя до жён сёгуна дошёл слух, что Ягура пал. Замок был сдан, одно только западное крыло оставалось последней линией обороны, и доверенный офицер принял решение уводить семью и детей своего сюзерена, пока ещё не слишком поздно. Для таких случаев каждая цитадель оборудовалась тайными подземными ходами, но никто никогда не рассчитывал, что ими когда-либо придётся воспользоваться… До сих пор замок Ягуры считался неприступным, но даже самая неприступная крепость беззащитна против предательства. Именно это сейчас и происходило. Предательство. Коалиция бунтующих князей открыто выступила против власти сёгуна, и каждый, кто когда-то назывался другом теперь попадал под сомнение, каждый мог оказаться затаившейся змеёй. Кто мог подумать, что переворот случится именно сейчас, именно этим ноябрём спустя всего несколько недель после свадьбы?! Быть может Ягура намеренно не отпускал Суиказана Фугуки в родное поместье, желая держать всех своих военачальников поближе к телу, поскольку подозревал о грядущей атаке недоброжелателей?.. Кто знает? Так или иначе, Амеюри с мужем всё ещё гостили у Ягуры, когда замок начали штурмовать.       Амеюри схватился за раздвижную дверь. Колени страшно дрожали, в глазах темнело. Синоби-компаньон придержал его за предплечье.       — Мой господин, — проговорил он, оглядываясь на конвой, сопровождающий самое дорогое, что было в крепости — гарем, — нужно бежать!.. Если не можете идти, я вас понесу.       Амеюри ударил его по руке и жестом заставил замолчать. Он напряжённо прислушивался к звукам боя.       — Прошу вас! Нельзя терять время, они уже здесь!       — Заткнись! — рявкнул Амеюри. — Я никуда не пойду без своего мужа!       Синоби посмотрел в его блестящие от лихорадки глаза твёрдым и холодным взглядом.       — Боюсь, Фугуки-сама нам не дождаться, — проговорил он сдавленно. — Пожалуйста, Амеюри-сама, позвольте мне спасти хотя бы вас!       — Замолчи, — прошептал Амеюри, судорожно цепляясь за дверь и слушая, слушая… — Не смей при мне пороть такую дикую чушь! Разве ты не слышишь?! Это голос Самехады!       О, синоби слышал рёв этого страшного меча, и это-то и заставляло так торопиться. Рёв становился ближе, цепь визжала и выла, как голодный зверь. Крик, звон и крушимая мебель прогрохотали в смежном коридоре или, быть может, ещё ближе — в комнате сразу за перегородкой. Амеюри, не в силах больше терпеть страх и неизвестность, метнулся вперёд и распахнул сёдзи.       Ему в лицо как ветер ударил аромат чужого разгорячённого тела, горький, подчиняющий, кружащий голову и абсолютно тошнотворный, поскольку в его гармоничный поток вдруг вплёлся металлический смрад крови и сладковатых, ещё горячих кишок. С противоположной стороны в проёме, обрамлённом сломанными рейками, кто-то стоял, и глаза его светились в темноте как два оранжевых угля. Амеюри чуть не застонал, спазм сжал горло, прошёлся по телу, выкручивая внутренности отвратительным возбуждением. Запах незнакомого альфы был так похож на запах Фугуки! Более цветочный, но такой же свежий, морской, солёный… Если только это не кровь добавляла соли. Амеюри испытал мгновенный диссонанс и ступор — в руках альфы выла Самехада, но это был не Фугуки. Синоби-компаньон шагнул вперёд быстро и бесшумно, через мгновение уже оказался к незнакомцу вплотную, но лезвие его катаны только бессильно звякнуло, когда коснулось керамической цепи. Предатель не остановил движение меча, тяжёлым блоком питания сразу над рукоятью он ударил синоби в лицо, а потом просто развернул меч цепью вперёд и, почти без замаха, снёс противнику голову. Зубья Самехады только коснулись незащищённой шеи, и вот уже с жутким треском перемололись толстые кости позвонков, и голова тяжело упала на пол, как кочан капусты. Он выключил питание, взмахнул непомерно огромным мечом, удерживая его одной рукой, и всплеск крови ударил в бумагу стен и застучал по ней и по коже Амеюри, как горячий дождь.       — Откуда… — хрипло прошептал Амеюри, но уже на следующем слове яростно закричал в голос: — Откуда у тебя этот меч?!       Что-то захлёстывало его с головой, как волны. Он терял дно под ногами. Он не мог дышать.       — Откуда? — прозвучал глубокий низкий голос. — Знаешь, малыш, за сегодня это не первая срубленная мной голова.       Он непринуждённо засмеялся, упёр меч в пол и посмотрел Амеюри в глаза горящими в полумраке жёлтыми глазами. Своими проклятыми жёлтыми звериными глазами. Ублюдок из клана Хошигаки. Хошигаки Кисаме.       Амеюри зарычал, как кошка, загнанная в угол.       — Как ты смеешь?!.. Как ты можешь держать в руках святыню Киригакуре, ты, мерзкий предатель! Этот меч принадлежит не тебе!       Хошигаки в два шага преодолел расстояние между ними, нависнув как гора, и так внезапно и с такой силой ударил Амеюри по лицу, что тот не упал, а рухнул на циновки.       — Не только Меч теперь мой, — насмешливо и зло проговорил Хошигаки, — всё, что принадлежало ему — отныне моё по праву победителя. Голова твоего ненаглядного генерала насажена на копьё и украшает парадный вход. Это красиво. Тебе ещё представится шанс полюбоваться на мужа в последний раз… а сейчас я хочу вступить в права владения.       Тогда Амеюри не сразу вник в смысл сказанного. Оплеуха его оглушила. Он застонал, попытался подняться и не смог. Хошигаки глубоко вдохнул и на секунду задумался. Эта тишина заставила сердце Амеюри инстинктивно сжаться, хотя он ещё не понимал, чего так сильно испугался.       — Как хорошо от тебя пахнет, — хрипло проговорил предатель. — Так странно вдыхать весну сейчас, в ноябре. Ты как целый яблоневый сад, мой сладкий.       От этих слов, пропитанных похотью, Амеюри очнулся. Он, замерев всем телом, чтобы не выдать движения рукой, медленно вынул из-за пояса короткий кайкэн, привстал на колени и прижал его острие к горлу, чтобы следующим рывком наверняка вскрыть ярёмную вену. Он не успел. Следующий сокрушительный удар в голову опрокинул его на бок. Амеюри неудачно упал на руку и выронил кайкэн. Сталь прозвенела по доскам пола. Предатель выругался и пинком отбросил оружие в сторону.       — Вот ещё! Потом делай с собой, что угодно, но не раньше, чем я тебя вы**у!..       Он швырнул Амеюри в гостевую комнату, где они с мужем и жили в последнее время, где всё пропиталось запахами их тел, и не стал закрывать раздвижную перегородку. Хошигаки был спокоен, а это значит, замок в самом деле пал, и надежды больше нет. Он положил влажный, будто облитый глянцевым дёгтем, меч поперек входа и легко, как ребёнка, подтянул Амеюри ближе. Подолы одежды задрались, обнажив колени и бёдра, потревоженный ворох шёлка наполнил комнату густым благоуханием. Амеюри тихо вскрикнул, когда Хошигаки взял его за обе лодыжки и грубо, рывком перевернул со спины на живот.       — Прекрати! Не смей прикасаться! — воскликнул омега через боль и ступор. От ужаса он отупел, ему хотелось просто замереть, сделать вид, что его нет, раствориться в полумраке, как соль в воде, и перестать, прекратить уже изливать из себя зовущие феромоны, привлекательные, как аромат цветка для пчёл, но не для него одного, а для каждого голодного альфы. Почему это происходит? Почему он не придёт и не защитит его, как всегда защищал?       Тут в мозгу Амеюри молниями засверкали невыносимо острые мысли. Они как иглы разбитого стекла вдруг встали одна к одной, сложившись в цельную картину. Что он сказал? Что он сказал про его голову?       Тихий рык перешёл в яростный вопль, полный такой боли, что Амеюри показалось, что эта боль убила бы на месте, если бы он тотчас не дал ей выход.

***

      Гнев придал крошечному телу омеги сил. Хошигаки даже удивлённо охнул, пытаясь его удержать. Омега бился под ним, как зверь в силке. Под руками, под горячей влажной от испарины кожей, так и ходили мышцы и тонкие косточки внутри этого нежного желанного тела.       Хошигаки только тихо рассмеялся. Возможно, эта злая кошечка растерзала бы его из чувства мести, но разница в комплекции у них была просто несоизмеримой. Омега весил всего килограммов сорок, и приниматься за него было даже немного жутко… Такой миниатюрный! Но такой соблазнительный и сладкий. Кожа белая, как молоко, длинные алые волосы растрёпаны и лежат в беспорядке; он сопротивляется, визжит от страха и злости, а сам наполнен гормонами до краёв, так полон ими, что расплёскивает влагу и свой дурманящий течный аромат. Не важно, что он говорит, думает и чувствует. Он — его трофей. Добыча, которая должна быть сожрана, и какая ненависть ни кипела бы в этой прелестной рыжей голове, тело сейчас — звало альфу. Хошигаки подмял его под себя, заломал руки за спину и немилосердно крепко связал их рукавами кимоно. Омега выл, не унимаясь, отчего особенно сильно хотелось его сломать, дать понять, где его место. Хотелось не просто утолить вечно тянущий и, в сущности, очень примитивный плотский голод, но удовлетвориться глубже, ведь это существо, что бьётся и трепещет под ним, не просто кусок мяса. Чужая жена, жена другого альфы, того, кого удалось одолеть в бою. Небо! Как же хорошо будет забрать его себе если и не навсегда, как меч, так хоть на несколько мгновений, когда течный омега сдастся природе и так предательски кончит под ним.       Омега испуганно затих только когда почувствовал внутри себя чужие пальцы. Сначала замер, потом задрожал. Внутри он пульсировал, был невыносимо горяч и, казалось, легко принимал всё, что бы ни вошло. Оно и не удивительно, ведь Фугуки трудился над молодой женой на протяжении последних двух недель, даже не подозревая, что подготавливает нежный вход уже не для себя.       — Я думал, что тебя придётся просто разорвать, — хрипло прошептал Хошигаки над самым ушком омеги, в сторону убрав его длинные волосы, — но твой муж не единожды врывался сюда, раз зад такой податливый. Ты, поди, уже привык к большим размерам? Значит я смогу дать тебе облегчение, а не просто покалечу. Что, малыш, хочешь меня?

***

      Его руки были грубыми, жар тела вызывал отвращение, запах, тяжёлый и одурманивающий, тёк сверху, как густая смола, как кровь, и забивался в ноздри, впитывался в кожу. Амеюри дышал этим ядом, стараясь делать вдохи хотя бы через раз. К злой иронии он оказался брошен на незастеленный футон, и ткань постели ещё хранила такие успокаивающие, привычные и будоражащие запахи любимого. Футон пах его прекрасными волосами, его огромным телом… Запахи смешивались. Амеюри больше не мог контролировать дыхание, он судорожно втянул воздух приоткрытым ртом и задышал глубоко и часто. Потом он застонал.       Это чудовище трогало его там, где раньше смел прикасаться только муж, и тело привычно и послушно отзывалось. Амеюри попытался забыться, чтобы не сойти с ума. Просто… Просто представить, что это ночной кошмар. Сон про изнасилование. Негромкий рокочущий звук не столько послышался, сколько почувствовался всей спиной. Это Хошигаки порыкивал от удовольствия и смеялся, прижимая его к полу всей своей неподъёмной тушей. Дыхание обжигало шею.       — Что такое? — издевательски прошептал он. — Где твоя верность, малыш? Не рановато ли течь от удовольствия под другим альфой? Ха-ха…       Говоря это, он продолжал ласкать Амеюри пальцами, а тот уже, сам того не желая, слегка подавался бёдрами навстречу. Боль предельного возбуждения тянула внутренности и ломила поясницу и бёдра. Амеюри зажмурился и закусил край простыни; наслаждение, не столько тёмное, сколько просто грязное, начало неотвратимо накатывать на него. Почему именно сейчас, когда он вымотан и уязвим?! Небольшой рост, хрупкое телосложение, он не так уж он беззащитен. Самоубийство — последняя мера чтобы избежать бесчестия, в других обстоятельствах он скрорее убил бы этого монстра, если бы не оказался застигнут врасплох!.. Однако… шанс ещё будет, дай только выжить.       Хошигаки перешёл на совсем немилосердный темп, трахая его пальцами, и вдруг, когда Амеюри начал уже тихо вскрикивать, вынул их с влажно чавкнувшим звуком. Омега не успел ни отдышаться от жгучего стыда, ни призывно повести задом, умоляя продолжить, — в него почти тут же ворвался непомерно огромный член. Казалось, эта глыба заполнила его, растянула до предела, а потом начала сотрясать с такой мощью, что застонали все кости. Так беспощадно его не драли ещё никогда. Так избивают, а не любят. «Просто перетерпеть!.. — думал Амеюри, то хватая воздух широко открытым ртом, то до скрипа стискивая зубы. — Просто… просто терпеть и не сдаваться ему!.. не сдаваться!.. не сдаваться!»       Но тело уже было готово сдаться. Амеюри возблагодарил Небеса, что можно уткнуться лицом вниз и не показать врагу пика своих чувств, не дать этой твари удовольствия видеть его глупое лицо и затуманенные оргазмом глаза, но в этот самый миг Хошигаки развернул его, как тряпичную куклу, и швырнул на лопатки.       Он никогда не нравился Амеюри. Был слишком нахальным, нарушал субординацию, и с его лица не сходила раздражающая наглая ухмылка. Он казался слишком опасным. Дурным. Глядя на него, невольно приходилось задумываться, что такому вздорному человеку какая угодно опасная идея может прийти в голову… Он — худший пример воинской касты. Не просто потомственный самурай, не просто очень агрессивный альфа, так ещё и авантюрист крайней жестокости. Если вражда между сёгунатами и стычки между мелкими князьями вдруг перестанут быть рутиной жизни, такие как он найдут любой повод к новой войне, потому что это — горячка боя, хождение по грани и радость грабежа — единственное, что дорого. Единственное, что заставляет чувствовать себя живым. Амеюри его боялся… и не зря. Вот теперь как в кошмарном сне он видит над собой его — этого странного получеловека-полузверя, и он, чёрт побери, просто отвратительно воняет кровью. Тёмные волосы пристали к его мокрым от пота вискам, он рычит, как животное, а на грудь Амеюри то и дело капает что-то горячее. Кап. Кап. Кап. Этот ритм слышен даже несмотря на толчки. Внезапно как бы между делом, словно бы наблюдая сцену со стороны, Амеюри разглядел детали в слегка прояснившихся сумерках. На Хошигаки была пластинчатая кираса, но только на левом плече к ней пришнуровывался наплечник. Справа болтались обрывки шёлковых шнуров, а на плече зияла чёрная рваная рана, и ткань рукава намокла от крови. Тяжёлые капли падали вниз. Попадали Амеюри на лицо и шею. Кровь получеловека. Кровь, которая может замутнить любую, бесконечно чистую. Монстр оскалил свои страшные зубы и закрыл глаза; по его огромному телу проходила дрожь. Он склонился ниже и с шумом втянул в себя воздух, принюхиваясь к жертве. Амеюри замер, ни жив ни мёртв. Внезапно он понял, что казнь ещё не закончилась. Чужие зубы прокололи кожу на груди прямо напротив сердца, прихватили кусок мышцы и начали медленно смыкаться. «Слухи о том, что он потрошит врагов ради сердец и печени… Этот выродок меня сожрёт! Порвёт на куски, как кролика!.. О, небо, всё, что про него говорили — правда!»       Он закричал от страха и боли. Ужас смешался с предельным отвращением, и пароксизм тошноты совпал с болезненным и острым оргазмом. Тело свело судорогой, Амеюри, задыхаясь в беззвучном крике, непроизвольно подался вверх. Тут же, не дав опомниться, сильная ладонь прижала его за горло обратно к полу.       Амеюри, обессилевший, мокрый от холодного пота, испуганный и использованный, дрожал и тихо плакал. На рыдания сил не было, слёзы просто катились из глаз и терялись в спутанных волосах.       — Темпераментная сучка! — прошептал Хошигаки и отвалился в сторону. Он издевательски усмехнулся, утёрся тыльной стороной ладони, впрочем, только размазав кровь по щеке, и осторожно повёл раненым плечом — Что, испугался? Хах!.. так дрожал, а ведь всё равно кончил! Тебя я никогда не забуду, мой сладкий…       «Я тоже, — подумал Амеюри, глядя на него мёртвыми глазами. — Тебя я никогда не забуду».

***

      Тяжёлый сон всё никак не отпускал, Амеюри проснулся с ломотой в теле. В общей комнате оставалась уже только Юка — его приятельница-бета, другие работницы уже разошлись. Юка сворачивала футон.       — Доброе утро, — сказала она. — Что за несчастный вид?       Амеюри промямлил что-то неразборчивое.       — Скорее взбодрись, — дружелюбная и простодушная Юка каждый новый день встречала как птичка. — Ночью прибыли гости. После завтрака кому-то нужно будет их обслужить, так что приводи себя в порядок, дорогуша. Хозяйка сказала, что гости желают омегу.       До завтрака оставалось ещё предостаточно времени. Их гостиница славилась тем, что посетители могли получить, кроме крова и стола, специфические услуги, так что обитателями её были, не считая поваров и охраны, только омеги и симпатичные беты. Сейчас они занимались обычными утренними обязанностями: кто шустрил по двору, нося дрова и воду, кто развешивал на верёвках простыни, чтобы их освежили ветерок и слабое осеннее солнце. Амеюри ополоснулся и принялся расчёсывать свои дикие жёсткие космы, каждую ночь сбивающиеся в колтуны. Кирпично-красная грива спускалась почти до поясницы, и он давно бы отрезал её, если бы клиентам не нравились такие красивые волосы. Он был ещё молод и востребован, отчего обязанность следить за собой лежала на нём тяжким грузом, и всё бы ничего, если бы не так часто ломались зубья расчёски… Наконец косы были заплетены, Юка помогла ему одеться в лучшее кимоно, потому что там нагрянули не простолюдины, а какие-то родовитые гости, и завязала пояс пышным бантом. В отличие от гостей, у Амеюри на завтрак была только подогретая вода. Госпожа хозяйка заглянула в уборную где девушки одевались и красились, внимательно обежала омег цепким взглядом и остановилась на Амеюри.       — Что с тобой? Почему ты такой зелёный?       — Не выспался, — ответил он неохотно, — голова гудит.       Хозяйка жестом отослала остальных омег к гостям, а Амеюри снова критически осмотрела, вздохнула и начала немилосердно щипать его щёки, чтобы придать хоть немного свежий вид. Он знал, что хозяйка его любит, жалеет даже, но пальцы у неё были как клещи.

***

      Он шёл по коридору в одиночестве и отмечал, что с каждым шагом его всё сильнее мутит, и мигрень только усиливается. В гостинице чем-то отвратительно несло. Амеюри сел на колени возле дверей в большую гостиную, но не успел отворить их. Там в комнате, прямо за тонкой перегородкой из рисовой бумаги был он. Это он.       Амеюри продрало холодной дрожью. Он непроизвольно глубоко вдохнул, его ноздри расширились, ловя горький запах пионов и соли. К горлу подкатила тошнота. Амеюри прижал ладонь ко рту, припал ухом к перегородке и замер, обратившись в лёд.       — Она очень милая, — говорил незнакомый молодой мужчина, — сама готовит сборы, заваривает мне чай и так напряжённо и вопросительно смотрит, что становится неловко… Она выглядит как самое безобидное существо на свете, но я чувствую в ней скрытую силу. Когда она бывает не в духе, мне, право, рядом с ней становится даже страшно. Кто знает, что в голове у омеги? Всегда есть риск повести себя слишком грубо, оказаться полным болваном и обидеть её.       В ответ послышался негромкий смех. Он смеялся всё так же. Слишком простодушно и беспечно для хладнокровной убийцы. Лицемерная лживая тварь!       — О, да! Они бывают такими жуткими! Кажется, вот стоит только схватить это крохотное тело, и он замрёт, затихнет и станет покладистым, но не так-то просто на это решиться. Ей-богу, Саске, я никого и ничего в жизни не боялся, до тех самых пор, пока не повстречал Итачи и не узнал его как следует… — Хошигаки снова усмехнулся. — И мне даже не стыдно. В том, что боишься Учиха Итачи признаваться не стыдно!       Его собеседник издал тихий вздох и проговорил:       — Я его тоже побаиваюсь.       Еле слышно прозвенел фарфор и зажурчала вода. Кто-то начал наливать чай.       — Ох, Небеса… Лишь бы только эта кампания побыстрей закончилась! Тяжело, наверное, едва женившись, вот так срываться с места и бросать свою молодую?       — Ты знаешь… Нет. Это сложно объяснить, но, пожалуй, мои чувства ещё слишком сильны, чтобы я мог спокойно выносить её общество. Делается страшно при мысли, что я не вернусь, но и покидаю я её не без облегчения. Когда война закончится, мы с Сакурой-сан начнём всё сначала. — Он помолчал, подумав. — Наверное, вам с Итачи в разлуке тяжелее.       — Не кривя душой скажу, что рад участвовать в этой войне, — проговорил Хошигаки. — Это не только шанс выслужиться перед Сенджу. Я хочу доказать себе самому, что достоин своего жениха. Итачи выйдет замуж не за ронина, а за героя.       Амеюри бесшумно поднялся на ноги и быстро пошёл по коридору, всё ускоряя шаг. На галерею он вылетел стрелой, чуть не сшиб с ног одну из работниц, перегнулся через перила, и его вырвало прямо на куст гортензий. В желудке уже ничего не было, рвота не принесла облегчения. Его сотрясло ещё несколько бесплодных спазмов, прежде чем в глазах хоть немного прояснилось. Он был мокрый, и его трясло.       — Вот ты где! — воскликнула хозяйка, и Амеюри дёрнулся. — Что за фокусы?       — Мне нехорошо. Только что стошнило.       — Стошнило? Вот и славно. Значит не стошнит, когда будешь отсасывать. — Она цепко ухватила его за плечо и повлекла обратно в здание, на ходу угрожающе шепча на ухо. — Слушай, Амеюри. Этот альфа — офицер на службе у самой Сенджу, его нужно обслужить по первому разряду, усёк? Ты — мой самый лучший цветочек, так что не огорчай маму, вспомни, что она для тебя делала, и поработай хорошенько ради неё.       — Я не пойду! — похолодевшими губами выдал Амеюри, пытаясь тормозить об пол, что не удавалось — он был в носках и скользил по половицам. — У меня кишечная инфекция! Хочешь, чтобы я блеванул на клиента или обделался во время работы?!       — На такое тоже есть любители, — холодно отозвалась хозяйка и распахнула двери.       Амеюри даже не заметил, что тащила она его не в гостиную, а в один из номеров, и тошнотворный запах не усиливался, а всё отдалялся. Здесь пахло другим альфой. Растерянный Амеюри пересёкся взглядом с молодым темноволосым воином. Он стоял возле окна и беседовал с одной из омег, которая помахивала веером, глупо улыбалась и хлопала ресницами. Да уж, рядом с эдакой дылдой Амеюри и сам почувствовал себя как-то глупо… и знакомо. Муж тоже был огромным и высоким. Чтобы смотреть ему в глаза тоже приходилось задирать голову и так приятно было в жаркий день прогуливаться в его обширной тени…       — Вот и мы, — радостно пропела хозяйка. — Обратите внимание, господин. Это не просто заурядная омежка.       Амеюри потупил взгляд, потому что альфа вдруг слегка нагнулся и совершенно бесцеремонно понюхал его волосы. Хозяйка продолжала нахваливать:       — Да, аромат бесподобный! Тело немного попорчено, — она сделала загадочную паузу, — но чего в жизни не бывает. Перипетии судеб непредсказуемы, как речное русло… Даже если родился в благородной семье, занести может куда угодно.       Она страшно любила намекать клиентам, что он породистый и имеет за душой тяжёлую, если не сказать трагическую историю. Что ж, эта реклама не оказывалась напрасной — омегу княжеских кровей покупали в самом деле охотно, даже несмотря на то, что цену хозяйка ломила просто конскую.       Альфа молчал. У Амеюри всё ещё бешено колотилось сердце, и то и дело холодело в груди, стоило только вспомнить о шокирующей встрече. Он ещё не мог поверить в произошедшее до конца. Подобная удача?.. Кто бы мог подумать! Всё это вышибло его из колеи, погрузив в состояние странной нереальности. Будто он был во сне. Омегам полагалось вести себя скромно, застенчиво опускать глаза и пищать от страха во время работы. Забыв про эту идиотскую игру в «невинность», Амеюри поймал взгляд гостя и улыбнулся. Альфа однако разорвал контакт и со спокойным интересом начал разглядывать кимоно Амеюри.       — Я вам нравлюсь? — спросил Амеюри, расправив чёрные рукава, расписанные от нижнего края до середины длины красно-оранжевыми бабочками. — Как думаете, мне идёт?       — Это монархи, — сказал альфа, — они совершают массовые миграции с острова на остров в океанических странах… В стране Огня я никогда не встречал больше одного-двух экземпляров за раз.       — О, это красиво… Я родом из Киригакуре. Не раз видел стаи монархов.       Амеюри вздохнул, а альфа медленным и довольно смущающим странным жестом потрогал его плечо.       — Будете брать? — спросила хозяйка.       Альфа молча кивнул.

***

      Он был молчаливым и вёл себя необычно. Удалось выяснить, что его имя — Шино-сан, и только. Скрытность, впрочем, была неудивительна. Едва ли кто-то из даймё в путешествии будет открыто носить гербы или называть свою фамилию. Война Сенджу Цунаде с объединенными кланами Узумаки и Хьюга уже началась, об этом гудела каждая провинция. Но, идя по земле, принадлежащей сёгуну, офицеры Сенжду не слишком-то шифровались. Подслушав беседу Учиха и Хошигаки, Амеюри узнал достаточно.       Он немного привёл чувства в порядок и, хоть тело ещё потряхивало, в голове уже кирпичик за кирпичиком выстраивался план — чёткий и явственный. Но знать бы ещё откуда, чёрт бы их побрал, они идут!.. Амеюри очнулся, сообразив, что задумался и не обращает внимания на гостя. Инициативу проявлять не следовало, но полагалось выказывать готовность. Шино сидел на постели, низко склонив голову. Амеюри придвинулся ближе, и альфа тут же подался к нему, уткнулся лицом в шею за ухом, тревожно вдохнул и замер.       — Прости, — прошептал он от возбуждения глубоко и хрипло. — Я… никогда раньше не делал подобного. Я не знаю, что нужно делать…       — Не делал?.. — недоумевающе переспросил Амеюри, но скоро догадался, что к чему. Альфа был очень молод, выглядел лет на двадцать, не больше. Нередко половое созревание случается довольно поздно, и тот, кто уже привык считать себя бетой, вдруг сталкивается с первым всплеском гормонов. Видать, парень переживал гон, застигший его врасплох посреди путешествия. Это подтверждал его запах — откровенно сногсшибательный. Дыша им уже некоторое время, Амеюри слегка взволновался. У него самого проблемный период осени как раз закончился, но он и его одежда ещё хранили флёр феромонов, что бедный альфа не мог не почуять в своём состоянии. Шино, закрыв глаза и болезненно хмурясь, всё тёрся лицом о шею Амеюри и нюхал его волосы. Амеюри метнул взгляд на вздыбленную ткань его брюк и усмехнулся.       «Бедняжка! — подумал он. — Такой большой мальчик и такой невинный… И, сразу видно, что воспитывался в приличной семье, раз «никогда подобного не делал» и ведёт себя застенчиво, как омежка… Иные альфачи ещё в подростковом возрасте дерут шлюх и крестьянок налево и направо!»       Амеюри ласково провёл ладонью по его члену, такому крепкому наощупь, и потянул за узел на поясе. Шино страдальчески зарычал, подвинулся ближе, едва не роняя своим немалым весом. Он продолжал жмуриться. Амеюри взял его горячие щёки в ладони, и он замер, как огромная неуклюжая собака. Совсем недавно это могучее существо почти двухметрового роста было ребёнком. От скул вниз по линии челюсти под пальцами ощущался нежный пух, становясь грубоватой короткой щетиной только на подбородке. Лицо со строгими, ровными, даже элегантными чертами имело такой светлый оттенок кожи, что на контрасте с чёрными волосами казалось почти белым. Когда Шино приоткрыл глаза, стал видел их цвет — чёрный, с медовым бликом в глубине, и с этим тёплым бликом перекликались золотые серьги-пусеты в виде крошечных бусин. Выходя из себя, тая под руками Амеюри, Шино смелел. Он тёрся о его ладони, снова утыкался в шею, тяжело дышал, уже не стеснялся целовать шелковистую кожу, прихватывать её губами. Он толкался лицом, как голодный телёнок, и прикосновения его губ были такими же тёплыми, щекочущими и нежными. Амеюри поймал его рот поцелуем. Шино замер на секунду, потом обвил тонкую талию омеги руками, стискивая отчаянно и ощутимо, и повалил его на футон. Методичному, лихорадочному и в то же время какому-то трогательному, дурацкому натиску сложно было не поддаться. Его большое тело было притягательным. Оно бугрилось мышцами, похожими на светлую сталь… а запах его… На что же похож этот запах? Амеюри, гладя жёсткие непослушные волосы и усмехаясь от влажных поцелуев в грудь, задумался. В его аромате было много будоражащих животных нот, но было и нечто свежее, землистое, похожее на аромат древесины, сырого мха и… ветра. Да. Муж тоже пах ветрами, но ветрами неспокойными, сулящими перемены. Так стоишь на побережье лицом к встречным потокам, дышишь ими, как самой жизнью, и делается волнительно и немного страшно. Клубятся тучи. Вот-вот по ним прозмеится острая разветвлённая молния, и будет пахнуть дождём и сырым песком. Так хорошо и так больно. Жутко. Совершенно невыносимо. Потому сердце зашлось, когда он почуял так близко его — чёртова выродка Хошигаки. Запах мужа был слишком на него похож. Амеюри сходил с ума от этого диссонанса. Он сделал всё, чтобы навсегда избавиться от двух душу из него выматывающих призраков: мёртвого мужа и насильника. Он не оставил себе ни одной вещи, ничего, что бы напоминало.       Этот ветер был другим. Низкие плотные и неподвижные тучи мягким одеялом лежат над землёй. Западный ветер спокойный, ровный и подчиняющий, как дыхание божества. Он тоже пахнет сыростью и дождём, но не вызывает тревоги. Он несёт запахи леса. Ветер невесомый, ни холодный, ни жаркий, незаметный, как тёплая вода, окутывает и скрывает. Вокруг медленно сплетается уютный кокон из миллионов шёлковых нитей, и под защитой этой невесомой брони хочется спать, спать…       В кольце его рук Амеюри осторожно перевернулся на живот. Поцелуи были приятными, но почему-то сегодня он впервые устыдился и двух меток от зубов — на плече и на груди, и безобразного шрама, уродующего низ живота. Не хотелось, чтобы Шино-сан видел это. Альфа тут же накрыл его собой и вошёл, не выпуская из объятий. Тяжко и хрипло дыша начал осторожно раскачиваться.       Амеюри так забылся, что перестал замечать, что происходит, ему было слишком спокойно. Шино любил его размеренно, без грамма агрессии, без злорадства и наслаждения своей доминантной ролью, но не без страсти. Он тоже совершенно отпустил разум и мысли, отдался своей сути и исступлённо делал то, для чего природа создала его альфа-самцом. В его полной отдаче было столько искренности, что Амеюри залюбовался им. О, он может стать хорошим воином и, если не умрёт, может сделаться заботливым семьянином!.. Сам того не ожидая, Амеюри так расслабился под ним, что тело вдруг вознаградило томной и продолжительной вспышкой удовольствия. Она затянула его, как трясина, как мягкий лесной мох. А Шино вдруг вскинулся и простонал так чувственно, что у Амеюри от нежности сжалось сердце.       Сопя как какой-то большой зверь, Шино сгрёб омегу в охапку, прижал его к груди и так замер. Амеюри стало очень спокойно.       Было ещё утро, но его заклонило в сон, и казалось, что за окнами разлилась ночь, глубокая и тихая.

***

      Ему сложно было удовлетвориться одним разом. Как обычно и бывает во время гона, альфа только распалялся близостью с омегой, и Амеюри пришлось приложить к нему всё своё мастерство, просто чтобы физически измотать. Ему это было несложно. Силы взялись невесть откуда, может, душевное потрясение так бодрило — ведь жизнь вдруг совершила резкий поворот. А может быть, этот милый альфа просто ему понравился.       Шино смотрел на него молча. В глазах, как во взгляде умных, но бессловесных животных, отражалось всё, что нельзя выразить словами. Амеюри так казалось. И было этого альфу даже жаль. Шино последний раз провёл ладоням по красным взлохмаченным волосам, погладил лицо, посмотрел с тоской. Потом он решительно поднялся и ушёл, так ничего и не сказав.       У Амеюри от этого общения осталось странное впечатление. Секс оказался в кои-то веки таким неожиданно хорошим!.. а парень был таким странным. Он некоторое время думал о нём фоном, находя в этих приятных мыслях слабую анестезию разбережённым ранам. Все его душевные ресурсы, тем временем, были брошены, как топливо, в костёр его грядущей мести. Он был холоден, но внутри росло напряжение, пока незаметное, идущее медленно, как огромная, скрытая в глубинах волна. Он понимал, что уже не способен остановить её продвижение. Она подчинила его себе уже давно. Эта волна от земли до неба — его годами вынашиваемая ненависть.

***

      Нужно было торопиться. В тот же день он отправился в гостевую комнату, где на нескольких стеллажах хранились книги и периодика. Там он отыскал топографическую карту окрестностей. На востоке, откуда даймё Учиха вёл по тракту свой небольшой отряд, находился край онсенов и священная храмовая гора. Где-то там, в одной из уютных гостиниц близ горячих источников князья и спрятали своих драгоценных жён и невест. Амеюри сжал кулак так, что хрустнули суставы, кровь ударила ему в голову. Он блуждал взглядом по пунктирам дорог от одного городка-точке к другому, как бы пытаясь прозреть. Где?!.. О, он узнает. Запах Хошигаки он запомнил, как и обещал. Он клеймом выжжен у него в памяти. Если тот омега несёт на себе хоть частичку аромата своего альфы, Амеюри его узнает.       Карту он украл. Кроме кое-каких медикаментов и продовольствия ему нужно было ещё одно немаловажное — оружие, но это было делом решённым. Под полом общей спальни у него был оборудован тайник. Там своего часа ждал танто из хорошей дорогой стали. Единственное, что он привёз с собой с родины. Это был довольно длинный сорокасантиметровый кинжал — почти вакидзаси. Куда длиннее, чем тот кайкэн, который ему подарили на свадьбу, и которым он не смог убить себя, когда следовало. Та неудача так глубоко уязвила! Он должен был избежать бесчестия и последовать за Фугуки, но не смог. Сдался его убийце. Стонал под ним, как шлюха. Стать настоящей шлюхой — это ничто, бесконечно малая плата за возможность сделать насильнику и убийце так же больно, как сделал он когда-то. Надежда, что этот день наступит, не давала Амеюри вскрыть себе глотку до сих пор. Она привела его сюда, в страну Огня, хотя у него не было ничего, кроме слухов, что, тот, кого прозвали «Кархародон из Кири» обретается где-то на этих землях. Семилетнее преследование не оказалось напрасным. Его не зря называли дьявольски упорным. Ринго Амеюри не останавливается до тех пор, пока не загонит добычу. И пусть в этом случае он просто сел на берегу реки, как истинный самурай дожидаясь, что труп врага проплывёт мимо, он таки дождался.       Когда он закончил приготовления, больше его ничего не держало под этой приветливой черепичной крышей… кроме одного, последнего обстоятельства. Амеюри посмотрел на замшелую кровлю, покрытую палой листвой ив. На крыше и в кронах было тихо. Ласточки вывели птенцов ещё в конце мая, а теперь и сами улетели домой в тёплые края. Следовало пойти к воде.       Ноябрь выдался тёплым, вода ещё не схватывалась ледяной коркой, но в саду блуждали уже довольно зябкие ветра. Амеюри подошёл к пруду, сел у берега и вгляделся в глубину. Заметив его, она тут же вынырнула, отряхнула волосы, как собака, и радостно уставилась на него своими проклятыми жёлтыми глазами. Звериными жёлтыми глазами с золотым металлическим отливом, в точности таким, как у Хошигаки Кисаме.