Цветочные карты

      Итачи огорчился, когда услышал, что прибыли они всего на несколько дней и уже завтра должны отправиться обратно. Он предполагал, что так будет, но грустно было слышать это от Кисаме.       — Чувствую себя каким-то животным! — проворчал Итачи, промакивая мокрые волосы полотенцем, — Цунаде нас ни во что не ставит, черт бы её побрал, ей нужно, чтобы я родил от тебя ребёнка и не важно, что будет с тобой потом. Думаю, она даже готова всю жизнь держать меня в затворничестве, а наше дитя выдавать за ребёнка Саске и Сакуры.       Кисаме рассмеялся. Тема была невесёлая, но он не мог злиться и думать о плохом, глядя на Итачи. Ему нравилось слушать, как тот ворчит.       — Нет, знаешь ли, такой номер у неё не пройдёт. Мои дети будут похожи на меня. И если попытаться выдать их за чужих, это может скомпрометировать Сакуру-сан. Представляешь, что будет?       Итачи фыркнул, подумал и тоже тихо засмеялся.       — Да уж, Хошигаки-сан, тебя никак не спрятать! Если уж иметь с тобой дело, то только в открытую.       Итачи отложил полотенце и зевнул. Этой ночью в рёкане никто не спал. Кисаме, заразившись, зевнул тоже, раскрыв пасть так широко, что челюсть щёлкнула. Он покосился на замершего Итачи, опёрся на локоть, откидываясь назад, и ухмыльнулся, снова показывая свои великолепные зубы. Халат сполз у него с плеч.       — Что? — спросил он.       — Ничего… Мне нравятся твои зубы. От их вида мурашки по спине бегут.       Их разделял только круглый котацу. Кисаме подобрался к Итачи поближе и положил голову ему на колени.       — Ты такой горячий… — сказал он невнятно, утыкаясь лицом омеге в живот.       — Перестань, — Итачи, ероша ему волосы, пытался отодвинуть альфу, но, учитывая массу, это была непростая задача, он толкался в него, как в скалу.       Итачи был горячий и раскрасневшийся, потому, что только что пришёл из ванны, и по той же причине у него не было сил отбиваться от поцелуев — его совсем разморило. Итачи лёг и закрыл глаза.       — Ты меня так вымотал за ночь, мне даже шевелиться не хочется… Нет, не целуй меня, Кисаме, — он упёрся ладонью Кисаме в лицо, — у меня насморк, ты заразишься.       — Ха, ночью ты об этом не думал, солнце моё. Мы уже передали друг другу всё, что только могли.       Итачи снова зевнул и перевернулся на бок. Альфа укрыл его одеялом и поднялся с пола.       — Ладно, — сказал он, — я вчера только и успел ополоснуться. Пойду в источник.       Итачи открыл глаза, когда альфа отвернулся, и из-за края одеяла проводил его долгим внимательным взглядом. Кисаме закрыл за собой раздвижную дверь. Итачи испытал жуткое чувство разлуки. Это было глупо, ведь впереди ждал ещё целый день вместе, но уже завтра разлука будет настоящей и неопределённо долгой. Итачи тяжко вздохнул. Он уже примирился с обстоятельствами и начал привыкать жить без своего возлюбленного. Пожалуй, эта короткая встреча сделала им всем только хуже. Итачи зло прищурился, снова вспомнив про Сенджу. Сёгун решила устроить тут натуральный питомник для родовитых омег и их потомства. Она поступала грубо, цинично, но была по-своему права, и её дальновидность нельзя было осудить. Что только будет дальше?

***

      Кисаме отыскал тот источник для альф, который располагался под открытым небом, ему хотелось непременно оценить местные природные бассейны. В помывочной было безлюдно, если не считать одинокого Абураме Шино. Тот сидел и нервно тёр плечи мочалкой.       — Привет, Шино-кун, — поздоровался Кисаме, — как ты, дружище?       — Доброе утро, Кисаме-сан, — ответил парень, полуобернувшись, — плохо.       Кисаме сочувственно вздохнул и встал под душ. Он сосредоточился на том, чтобы настроить воду, и даже не заметил, как Шино подошёл к нему вплотную.       — Ты чего делаешь?       Шино промолчал. Он с заворожённым и безэмоциональным видом склонился к плечу напарника, а ростом он был ненамного ниже, чем Кисаме, и начал его обнюхивать, тревожно вздрагивая и ловя обрывки аромата. От расширившихся зрачков его тёмно-серые глаза стали чёрными.       — Не надо подходить ко мне, будучи таким вооружённым, — пробормотал Кисаме, бросив взгляд ниже пояса напарника. Шино выглядел угрожающе.       Он не отреагировал на реплику и ещё раз глубоко вдохнул воздух у шеи.       — Слушай, Шино-кун, — сказал Кисаме, — объясняю, как обстоят дела в среде альфачей: если ты не отойдёшь, я тебя ударю.       Кисаме усмехнулся, говоря это и пытаясь свести всё в шутку, но, когда он понял, что Шино ловит на нём аромат тела Итачи, в нём вспыхнула жгучая ревность, и он начал злиться по-настоящему. Шино поднял на него спокойные глаза, в глубине которых всё же улавливалось тихое отчаяние. Угрозы он совершенно не испугался. Кисаме в очередной раз подумал, что из него очень скоро вырастет по-настоящему замечательный матёрый альфа, многим могущий составить конкуренцию.       — Возьми-ка себя в руки, — Кисаме положил ладонь ему на плечо и снова улыбнулся двусмысленности своих слов. — Что мне, учить тебя, что делать в таких случаях?       Шино сделал несчастное лицо и покраснел.       — Не буду тебе мешать. — Кисаме отошёл в сторону. Шино понял свою оплошность и тоже немного отодвинулся, сокрушённо вздыхая, но старший альфа видел, как вздрагивают у него ноздри всякий раз, когда обоняния касается возбуждающий тревожный запах. Кисаме включил горячую воду и поспешил смыть с себя феромоны Итачи.       Шино, вроде как, не внял совету, просто долго стоял под холодной водой. К источнику они пошли одновременно.       — Ты только глянь, — изумился Кисаме, увидев замечательного цвета нежно-голубую каолиновую воду, — традиционный онсен!       Ему не редко приходилось бывать в онсенах при общественных банях, но такого шикарного бассейна с видом на природный ландшафт — на скалистые склоны, поросшие кустарником, и видневшееся между алых клёнов озеро — ему ещё не доводилось видеть. Над водой курился пар. Кисаме положил полотенце на камень, потрогал воду и вздохнул: она оказалась ощутимо горячей. Шино медленно вошёл, сел сразу по грудь и вперил печальный и слегка бессмысленный взгляд вдаль. Кисаме остался стоять по пояс, медленно привыкая. Через некоторое время он покосился на напарника, поскольку тот беспрестанно тёр лицо ладонью.       — Что, обоняние обострилось? — спросил Кисаме.       — Это проклятье, — ответил Шино, промокнул лицо полотенцем и положил его на голову. — Лучше умереть, чем так жить.       Кисаме рассмеялся.       — Ты смеёшься, Кисаме-сан. Как ты с этим справляешься?       — Как? — Кисаме пожал плечами, — привык, наверное…       — Я чувствую, как от тебя пахнет омегой, — сказал Шино, и напарник вытаращился на него удивлённо. — Я чувствую даже то, где они находятся, в какой комнате кто.       Кисаме сел в воду, продолжая недоверчиво смотреть на Шино. Если тот говорил правду, а врать ему не было смысла, то его обоняние куда острее, чем можно было подумать. Непонятно только, позавидовать следовало таким способностям или ужаснуться им.       — Знаешь, — сказал Кисаме, — нужно снимать нервное напряжение во время гона, а то мозги закипят.       Шино стушевался.       — Я снимаю, — пробормотал он. — Иногда.       — Не пробовал купить шлюху? — спросил Кисаме.       Парень поглядел на него с таким несчастным видом, что Кисаме не выдержал и снова расхохотался.       — Извини, — сказал он, — я тебя как никто понимаю. Не хотел обидеть!       — Я не могу, — сказал Шино, — у меня есть невеста. Мы обручены с самого детства. Она ещё даже не знает, что я… такой. Она бета.       — Беты — прекрасны, — заявил вдруг кто-то. Оба альфы почуяли, что это никто иной, как сержант Хозуки, и обернулись, чтобы поприветствовать старшего.       — Особенно, если бета — рыжая, — продолжил Мангетсу безапелляционно. — Никакой бешеной течки, никаких гормонов и истерики. Нет ничего лучше, чем молодая рыжая бета.       Он стоял, одну руку уперев в бедро, в другой держа деревянный ковш, в котором виднелась бутылка.       — Греетесь?       — Так точно, господин сержант, — ответил Кисаме.       Хозуки вошёл в источник, втиснувшись между ними, налил охлаждённое саке в стеклянную чашку, подал её Шино и сказал:       — Пей.       Тот покорно выпил одним глотком. Хозуки налил снова, дал такую же чашку Кисаме и налил себе.       — Давайте выпьем за тебя, Хошигаки, — сказал он. — Скажу без ложной скромности — я этому некоторым образом поспособствовал. У тебя теперь всё будет хорошо.

***

      Когда он вернулся к Итачи, то застал у него Миру.       — А мы тебя дожидаемся, — сказал Итачи.       Миру посмотрела Кисаме в глаза прямым и светлым взглядом. Вид у неё был слегка замученный, под глазами лежали тени, но она радостно улыбалась. Миру положила перед Кисаме свиток и поклонилась, коснувшись лбом пола. Кисаме растерялся и обрадовался.       — С-спасибо, Миру-сан, — пробормотал он, принимая свиток. От Хозуки он уже знал, что это за бумага, но его удивило, что Миру так почтительно кланяется.       — Ну вот, — сказала куноичи и встала, — моя работа сделана. Оставлю вас. Мне нужно немного поспать.       Итачи кивнул, Миру вышла. Итачи проводил её глазами, имея несколько заговорщеский вид.       Альфа развернул свиток и бегло его просмотрел.       — Когда мы поженимся, — сказал Итачи, — я покажу тебе своё семейное древо, ты мне покажешь своё.       — Только никого почти не осталось, — прошептал Кисаме.       — Как и в моём.       Кисаме свернул бумагу.       — Есть на свете справедливость, Итачи, — сказал он значительно и прикрыл глаза.       — Справедливость? Пожалуй, — ответил Итачи. — Справедливость — это то, за что нужно побороться. Она просто так на голову не свалится.       Кисаме осторожно отложил свиток, подобрался к Итачи ближе и взял его лицо в ладони.       — У тебя такие красивые ресницы, — сказал он. — Знаешь, эти твои невозможные ресницы всегда ранили меня, но теперь мне, может быть впервые, не больно на них смотреть.       — Ты бываешь весьма поэтичным, — сказал Итачи, пытаясь отстранить его руки, потому, что Кисаме тискал его ладонями за щеки, — что неудивительно. Сразу видно — самурай.       Кисаме оскалился:       — Да, сразу видно, но без гербовой бумаги всё-таки видно не очень хорошо! Моё! — он бережно, но крепко обнял омегу, сгребя его в охапку. — Теперь тебя никто не отнимет!       Итачи замер, уткнувшись носом ему в грудь, дыша теплом его горячей кожи, и слушая, как колотится его сердце. Оно билось часто и взволнованно. Кисаме тоже вдыхал запах своего омеги, то у шеи за ухом, то беря его тяжёлые душистые волосы и приникая к ним.       — Как ты смеешь быть таким привлекательным… — тихо рычал он, — я бы хотел запрятать тебя где-нибудь, чтобы никто не видел тебя, моё сокровище, и чтобы никто не чуял тебя и не соблазнялся твоим ароматом. Ты слишком драгоценный цветок, чтобы вокруг тебя вились всякие пчёлы!..       В другое время Итачи бы рассмеялся таким цветистым образам, но сейчас он не мог даже думать достаточно ясно. Близость альфы вскружила ему голову. Он, как подтаявший снег с крыши, сполз на пол, и Кисаме медленно стянул с него юкату, обнажая беспокойно вздрагивающую спину. Он откинул в сторону несколько выбившихся из ленты чёрных прядей и провёл пальцами по лопаткам и вдоль впадинки над позвоночником. У Итачи, несмотря на всю его общую миниатюрность, плечи были не покатые как у девушек-омег, а довольно крепкие, и спина мягко бугрилась рельефом мышц.       Комнату наполнил чуть медовый, чуть горький, чуть снеговой запах первых цветущих деревьев; сейчас, в середине осени, сюда вернулась ранняя весна. Кисаме старался дышать глубже, но от этого мысли не прояснялись — он усугублял своё состояние, снова и снова вдыхая этот сладкий яд. Он с удивлением осознал, что сейчас с ним творится то же самое, что творилось весной — кровь кипела от гормонов, он с каждым вдохом с раздражением отмечал далёкое присутствие других альф, чувствовал их на расстоянии. Тонкими невесомыми паутинными нитями со стороны сада долетал свежий, но между тем агрессивно-животный запах кедра и сандаловой древесины, вперемешку с белыми цветами — Шино, молодой мучимый желанием альфа. Прямо здесь покрывало ещё хранило запах луга после дождя — незримое напоминание о Саске. Миру оставила в комнате феромоны ещё одного — гелиотроп, фиалки, морская соль и резковатые терпкие водоросли — знакомый запах семьи Хозуки. Кисаме, возбуждённый до боли, зарычал, приходя в тихое бешенство. Он накрыл Итачи собой, прижался грудью к его телу, будто его добычу у него пытались отобрать.       Итачи в своей манере покосился на него, замерев в ожидании, медленно прикрывая глаза в ответ на каждый поцелуй. Кисаме склонился к его голой шее, где на трапециевидной мышце белели тонкие рубцы от клыков, перекликаясь с ниткой речного жемчуга. Итачи, оказавшись в уединении этого курорта, стал носить более открытую одежду и совершенно не стеснялся украшать себя. В его ушах, вместо привычных маленьких красных камней, похожих на ягоды брусники, теперь были вдеты золотые кольца с крупными неправильной формы грушевидными жемчужинами, что выглядело очень нахально для незамужнего. Белый жемчуг мерцал на его матовой коже, оттеняя её нежный тон. Итачи сам был как жемчужина — сверкал своей красотой, под предлогом, что кругом все свои, перестал носить вуаль, и не стеснялся даже этого следа от укуса на шее.       Кисаме с удовольствием коснулся своей метки языком. Итачи вздрогнул и шумно задышал. Года не прошло с тех пор, как Кисаме, будучи всего лишь наёмником, со странным чувством смотрел на хозяина издалека, как на отражение луны на водной глади или как на звезду с небес. А вот теперь эта звёздная принцесса у него в руках, но он всё никак не мог отделаться от ощущения совершаемого святотатства… Чего-то не хватало. В своих глазах он всё ещё был вором, замахнувшимся на то, что ему не положено, и даже эти пресловутые документы, даже благословение родни и взаимная любовь не могли его оправдать. Над ним, как меч, висело ожидание расплаты. Кисаме поцеловал Итачи, жадно, почти зло, снова приник к шее, оставил красное пятнышко свежего засоса, долго целовал его лопатки и спину, прижимался и тёрся лицом о прохладную кожу… Он знал, что так сильно уязвило его — он подорвал уверенность в себе, когда оказался не готов к засаде и провалился как телохранитель. Потеря этого проклятого меча — вот какая мысль сидела занозой у него в мозгу. Если он исправит эту ошибку, то расплата пройдёт стороной. Если нет… Кисаме был воином, потому не боялся смерти. Столь мелочный страх был ему не по статусу. Но он боялся позора и, само собой, он боялся разочаровать своего командира. Хоть задание он тогда выполнил — спас Итачи, но позор всё же лёг на него несмываемым пятном, и даже если Саске и Цунаде не упоминали тот случай, сам он о нём помнил. Если бы он заговорил об этом при Итачи, тот очень рассердился бы. «Неужели тебе, когда у тебя уже есть всё, о чём только мечтать возможно, всё равно нужно выдумывать себе повод для страданий?» — сказал бы он. Как бы Кисаме ответил на этот вопрос? Как бы он объяснил своему любимому, что даже оказавшись в раю он скоро снова начал бы собираться в дорогу.       Он не знал, получится ли. Вполне возможно, что нет, не получится. Задача была не из лёгких: не просто найти и вернуть назад своё имущество, но не умереть при этом. На войне это очень сложно провернуть. Нет, смерти он не боялся, по крайней мере всегда убеждал себя в этом — так было принято в воинской среде. Но ему было страшно оставить Итачи. Ему было страшно, что вот он жил, но вдруг его не станет. Прямо сейчас он мог выполнить только один приказ — довольно оскорбительное повеление сёгуна сделать всё, чтобы продлить род этой старой аристократической семьи, разбавив их благородную кровь своей дикой иноземной кровью. Это он мог сделать. Сейчас не нужно было думать о том, что они, возможно, любят друг друга в последний раз. Он собирался наполнить Итачи своей горячей любовью.       Омега чувствовал его агрессивный настрой и старался не совершать лишних телодвижений, инстинктивно замирая под ним, но это было сложно. Тело Итачи словно само выгибалось навстречу прикосновениям. Кисаме поцеловал его в правую ягодицу, стиснул её — прохладную и приятно-упругую — ладонью, и, скользнув к бедру, заставил Итачи шире развести ноги. Он снова лёг на него, коснулся губами горячего виска, нервно и торопливо слизнул соль с губ, и вошёл ощупью, не помогая себе руками. Он неотрывно смотрел на лицо Итачи, хотел запечатлеть в уме этот профиль, выжечь его в памяти. Итачи нахмурился, прикусил губу, болезненно зажмурился на мгновение, но скоро распахнул глаза, пустые и помутневшие от страсти. Всё ещё можно было пересчитать по пальцам разы, когда они занимались любовью, но Итачи уже легко принимал его в своё тело. Не безболезненно, но беспрепятственно. Кисаме медленно покачивал корпусом, позволяя омеге привыкнуть, Итачи глубоко и размеренно дышал, претерпевая боль, но, похоже, свыкся очень скоро. Он начал приподнимать бёдра навстречу, снова сам насаживаясь на член.       «Вот как? — проплыла мысль в уме Кисаме, — ты опять своевольничаешь, похотливый мальчишка? Боги!.. почему только он такой горячий!»       Эта торопливость и несдержанность Итачи и то, как легко он принял его в себя, снова почти разозлила альфу. Его это бесило, но как же ему это нравилось! Он взял Итачи за руки, заставил завести их за спину и прижал к пояснице, удерживая оба запястья одной своей рукой. Его темп сорвался и ускорился. Он стиснул ладонью влажное от пота бедро омеги, стиснул сильно, до синяков, до боли, начал врываться в него беспорядочно быстро, пытаясь настигнуть ускользающее чувство… В этот раз он не смог выдерживать это долго. Кисаме тихо застонал и замер. Сердце заходилось до стеснения в груди. Он пытался отдышаться.       Итачи не понравилось, что он остановился. Он ёрзал под ним и тихо постанывал. Кисаме смотрел на его влажные ресницы и не понимал, как он может его оставить. Это было немыслимо. Этого нежного, прекрасного, драгоценного омегу, этого умного, доброго застенчивого парня, чьи моральные качества многим можно поставить в пример, этого жёсткого и сурового сюзерена, его, Кисаме, хозяина. Это существо, которое он любит всем сердцем, всей душой. Кисаме сам закусил губу, чувствуя, как что-то поднимается в нём и закипает на глазах. Всё застлала пелена.       Итачи почувствовал, как о его спину ударились горячие тяжёлые капли, и он испугался, что у Кисаме снова пошла кровь носом. Он обернулся через плечо и увидел, что у Кисаме слёзы текут по лицу.       — Почему ты плачешь? — выдохнул Учиха.       Кисаме прерывисто вздохнул и опустился рядом.       — Почему? — сказал он, — мне вдруг невыносима сделалась сама мысль отдалиться от тебя. Зачем? Что с тобой будет, если мы расстаёмся навсегда? Но потом я понял, что должен бы уйти. Понимаешь? Даже если бы не был обязан перед Сенджу и связан воинским долгом. Сейчас ты делаешь меня слабым, Итачи. Мыслимо ли было всего год назад, чтобы Кархародон из Кири плакал? Плакал оттого, что слишком сильно полюбил кого-то! Рядом с тобой должен быть сильный человек.       — Я понимаю, — сказал Итачи внезапно.       Кисаме приподнял голову и посмотрел в его спокойные бездонно-чёрные глаза.       — Правда понимаешь?       — Да. Иди, сделай, что считаешь нужным, — сказал Итачи. — Я не должен тебя ограничивать. Если ты не чувствуешь себя счастливым, иди. Счастье нужно заслужить. Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется. Я буду ждать тебя всю жизнь, если придётся.       — Не придётся, — ответил ему Кисаме. — Я постараюсь выжить.

***

      Они уже поднялись в сёдла и шагом двинулись со двора, когда их нагнал запыхавшийся Шисуи.       — Хошигаки!.. — сказа он, пытаясь отдышаться, — погоди!       Кисаме спешился, сделал знак Саске, что догонит, и подошёл к парню.       — Слушай, — сказал Шисуи заглядывая ему в глаза. — Забирай назад эту дурацкую клятву! Я погорячился. Если ты погибнешь, пытаясь найти того мужика с Самехадой, или если он убьёт тебя, я же никогда не смогу себя простить. Если я сделаю Итачи несчастным… если всё так сложится… Я этого не хочу.       Растрёпанные чёрные волосы прилипли ему ко лбу и топорщились на макушке, неудобно сдвинутые ремешком — он теперь носил бандитского вида повязку на глазу. Шисуи стиснул зубы, порывисто шагнул к альфе и крепко обнял его.       Кисаме подождал, мягко заставил его отстраниться и положил тяжёлую ладонь ему на голову.       — Ты не вернёшь обещание, — сказал Шисуи, — всё равно будешь искать того, кто забрал Меч?       Кисаме кивнул.       — Пожалуйста, — сдавленно проговорил Шисуи, — хотя бы пообещай, что не погибнешь!       — Ну, — сказал Кисаме, беря повод у слуги, что подвёл лошадь ближе, и кладя руку на передний край седла, — этого я обещать не могу.