Ёжики.

      Пробуждение было не постепенным, а мгновенным и болезненным, словно кто-то выдернул вилку из розетки его сознания, а затем с силой вогнал обратно. Сначала — дикий, пульсирующий гул в висках, ритмично совпадающий с ударами сердца. Потом — осознание, что он лежит на спине, и его тело отзывается на эту позу непривычной, мышечной ломотой, будто он спал не в постели, а в узком, каменном ущелье. Он открыл глаза. Потолок. Чужой. Не тот, по которому он водил глазами каждое утро последние пять лет, высчитывая трещины и сходство с континентами. Этот был гладким, белым, безликим, как чистый лист бумаги, на котором ещё не началась история. Историей здесь пахло Именно тогда он ощутил стянутость в запястьях. Не боль, а лёгкое, но настойчивое давление. Он поднял левую руку. Его кисть была привязана к деревянной спинке кровати. Не верёвкой, не скотчем. Чем-то эластичным, кружевным, цвета слоновой кости. Он проследил взглядом за тонкой полоской ткани, и мозг, медленно соображая, сложил пазл: это была длинная, кружевная лямка от бюстгальтера. Изящная и абсолютно беспощадная в своём утилитарном назначении. На правом запястье — вторая такая же.       — Какого… хера? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто просочился сквозь слой пепла. Один-ноль       На его животе, прямо под рёбрами, лежало что-то тёплое, колючее и дышащее. Он опустил взгляд. Ёжик. Самый настоящий, серо-коричневый, с влажным чёрным носиком. При звуке его голоса животное вздрогнуло, приоткрыло крошечные, бусинки-глазки, полные укоризненного спокойствия, и, не торопясь, сползло с него, бесшумно исчезнув за краем кровати.       Парень сел, с трудом отвязав себя от этого абсурдного плена. Пальцы плохо слушались, но узелки были завязаны крепко, с хитрой изобретательностью. Когда последняя лямка соскользнула, он поднял её, разглядывая. Качественное французское кружево, тонкая костяная планка. Дорого. С противоречивой усмешкой он отшвырнул её на пол, и лямка беззвучно приземлилась на коврик с изображением гигантского пончика. Встав на ноги, он почувствовал, как мир качнулся. Голова была тяжёлой, налитой свинцом. Память представляла собой выжженное поле с одинокими, дымящимися обломками: тёмный салон её машины, мелькание уличных фонарей за окном, хриплый, леденящий смех, запах её шампуня (кокос и что-то пряное), смешанный с горьковатым душком выпитого виски… и пустота. Инстинкт выживания кричал, что для восстановления картины нужны калории. Сейчас.       Он, шатаясь, вышел из комнаты в узкий коридор, нащупывая путь к кухне. Квартира была тихой, залитой холодным утренним светом, проникающим сквозь полупрозрачные белые шторы.       Холодильник — большой, серебристый — встретил его стерильным, организованным холодом и тихим гудением. Внутри царил идеальный порядок, который резанул глаз своей чужеродностью. Все продукты были аккуратно разложены в одинаковых стеклянных контейнерах с силиконовыми крышками, на каждом — аккуратная этикетка. На дверце, как солдаты на параде, стояли ряды маленьких бутылочек с йогуртом, банки с ферментированными овощами и зелёными смузи. Ни намёка на хаос, на спонтанность – совсем не совпадало с впечатлением о той странной девушке. Он открыл один из контейнеров. Внутри лежала аккуратно нарезанная варёная курица и… коричневые, угловатые зёрна, похожие на дробь. Он покрутил контейнер в руках, поднёс ближе к лицу. Выглядело аскетично, неаппетитно и совершенно непонятно.       — На мышиный помёт похоже, — пробормотал он, захлопнув дверцу с таким звонким стуком, что сам вздрогнул. Желудок болезненно сжался, протестуя против пустоты и похмелья. — Жрать охота, — выдохнул он, потирая ладонью напряжённый от спазма пресс.       Он лениво побрёл обратно в комнату, но теперь его взгляд был цепким, аналитическим. Это было пространство девушки, и оно было открытой книгой, написанной на странном, но читаемом языке. На полке над рабочим столом стояли кубки и медали. Он подошёл ближе, наклонился. Надписи были для него тарабарщиной, закорючками, но на одном из кубков был выгравирован силуэт спортсмена в мощном прыжке, с поднятой для удара рукой. Динамика, напряжение мышц, полёт — волейбол. Он выпрямился, кивнув самому себе. Спортсменка. Вполне.       Скука, голод и внезапно проснувшееся любопытство — гремучая смесь. Он подошёл к высокому комоду из светлого дерева. Возможно, у неё есть заначка — шоколадка, пачка печенья, что-то съедобное и простое, как у его розововолосой подруги детства. Он потянул за ручку верхнего ящика.       И замер, как вкопанный.       Перед ним лежало не просто нижнее бельё. Это была тщательно подобранная коллекция. Искусство соблазна, упакованное в шёлк и кружево. Чёрные кружевные сеты с подвязками, алые, как спелая ягода, боди, украшенные тончайшими шёлковыми лентами, нежные телесные комплекты, где кружево было таким воздушным, что казалось дымкой. Всё это дышало дорогим качеством, уверенностью в своей силе и откровенным, не кричащим эротизмом. Его губы сами собой растянулись в медленную, однобокую ухмылку, в которой было больше уважения к такой откровенной эстетике, чем пошлости.       — А я попал-то куда надо, — прошептал он хрипло, и звук собственного голоса в тишине комнаты показался ему неприлично громким.       Рядом был второй ящик. Он открыл его, ожидая продолжения этого своеобразного «банкета».       И снова его охватило остолбенение. Совершенно другой мир. Мягкие, уютные трусики из хлопка с принтами: задумчивые котики, летящие единороги, панды, жующие бамбук. Пижамные топы с персонажами старых мультфильмов. Теплые, клетчатые трусы-шортики, в которых можно спать в холодную ночь. Здесь не было ни грамма сексуальности, только детская безмятежность, комфорт и наивность.       Этот контраст выбил его из колеи сильнее, чем любое похмелье. Он стоял, держа в одной руке синие кружевные трусы, тонкие, как паутина, а в другой — зелёные фланелевые шортики с вышитым логотипом какого-то детского мультсериала. Логика, холодная и безжалостная, подсказывала одно: здесь живут две разные девушки. Или одна, с радикально раздвоенным вкусом и, возможно, личностью.       Ёжик, мирно сопевший в домике-иглу из флиса в углу комнаты, вдруг резко вскочил, фыркнул и юркнул в приоткрытую дверь. Парень не успел на это отреагировать. Его внимание было приковано к загадке в его руках.       — Какие из них тебе подарить? — прозвучало прямо у него над ухом, тихо, но чётко. Он вздрогнул всем телом, инстинктивно отпрыгнув в сторону. В следующее мгновение кружевные трусы, бывшие в его левой руке, оказались у него на голове, нахлобученные с нелепой точностью. Он резко сдёрнул их.       Она стояла в дверях, слегка опираясь о косяк. Была в чёрных спортивных легинсах, облегающих, как вторая кожа, и свободной серой майке, насквозь промокшей от пота в районе груди и между лопаток. Свежий румянец играл на её скулах, капельки пота поблёскивали на лбу и верхней губе. Её волосы были собраны в небрежный, высокий хвост, из которого выбивались мокрые пряди. Глаза, цвета мокрого асфальта, смотрели на него не со злостью, а с холодноватым, изучающим любопытством, будто он был незваным гостем, а интересным, внезапно появившимся экспонатом.       — Я думаю, эти тебе отлично подойдут, — сказала она ровно, указывая подбородком на синие трусы, теперь зажатые в его кулаке.       — Какого хера ты подкрадываешься? — выдохнул он, не скрывая раздражения и лёгкого, стыдного испуга.       — Какого хера ты роешься в моём нижнем белье? — её голос не повысился, но в нём появилась стальная, гибкая нить, готовая в любой момент натянуться и разрезать тишину. Два-ноль, — беззвучно щёлкнуло у него в голове, и это осознание было горьким, как полынь. Она выигрывала вчистую, и он даже не успел понять, когда игра началась. Он швырнул обе вещи обратно в ящик, как обжёгшись.       — Что происходило вчера? — спросил он, переводя разговор в нейтральное, безопасное поле, показывая ладонями, что разоружён.       — Мы выпили твой виски. Ты рассказал три анекдота, все плохие. Уснул на полу. Я не стала будить и перетащила тебя сюда. И, судя по всему, мой ёж решил, что ты идеальная, тёплая и не шевелящаяся грелка, — она пожала плечами, и капли пота скатились по её шее. — А лифчик… — она сделала маленькую паузу, и в её глазах мелькнула искра. — Это была страховка. На случай, если ты окажешься лунатиком с буйными наклонностями. Или просто захочешь сбежать, не попрощавшись.       — То есть я тебя не трахнул, так? — он не удержался, ухмыльнулся, проверяя её на прочность, пытаясь уколоть, вернуть себе хоть тень контроля, перевести всё в привычную, грубоватую плоскость.       Она даже бровью не повела. Только слегка склонила голову набок, как учёный, наблюдающий за реакцией подопытного.       — Не помню, — ответила она с убийственной искренностью.       — Значит, ничего не было, — парировал он, ловя её взгляд, пытаясь найти в нём ложь или смущение. — Если бы я переспал с тобой, ты бы никогда этого не забыла. «Два-один». Вырвал одно очко. Маленькая, но победа.       — Какой самовлюбленный, — фыркнула она, но в уголках её глаз обозначились лучики мелких морщинок — признак не то чтобы обиды, а скорее зарождающегося азарта. Игра была признана обоими. — Как зовут твоего коня, Белый Рыцарь?       — Не буду этого отрицать, — сказал он и, не отводя взгляда, медленно, демонстративно полез в карман своих помятых джинсов. Он достал телефон, тяжёлый, с матовым чёрным корпусом. Она наблюдала молча, скрестив руки на груди. Он нашёл в контактах номер, нажал вызов, поднёс трубку к уху. — Алло, доставка. Мэнэки. Вы меня узнали? — в его голосе появились привычные, бархатные, уверенные нотки, голос человека, который знает, что его приказ будет исполнен. — Тогда как обычно. В двойном размере. Он замолчал и поднял на неё взгляд, полный немого ожидания.       — Адрес, — просто сказал он, прикрыв ладонью микрофон. Она, не колеблясь и секунды, продиктовала номер дома, квартала и код на входной двери. Он повторил всё это в трубку чётко, без ошибок, и отключился.       — Посвятишь в свои планы? — сказала она, вытаскивая из второго ящика свежие, хлопковые трусики с тем самым желтым жирафом.       — Еду человеческую заказал, — он фыркнул, брезгливо кивнув в сторону кухни. — А то у тебя в холодильнике мышиный помёт какой-то хранится. Это что, твой секрет стройности?       Она не удостоила это ответом. Просто развернулась и вышла из комнаты, направляясь, судя по звуку льющейся воды, в ванную. Он проводил её взглядом, затем вышел следом, обозревая квартиру теперь уже с трезвым, оценивающим взглядом. Она была… яркой, но не кричащей. Цветные постеры с абстрактным искусством и цитатами на незнакомом языке, переполненные книжные полки, где тома Достоевского соседствовали с мангой, коллекция фигурок из детских аниме на полке. Мягкие пледы пёстрых, но гармонирующих расцветок. Ни одной семейной фотографии на стенах, ни одного традиционного японского свитка или икебаны. Это пространство кричало о сложной, многослойной личности.       Вернувшись в комнату, его взгляд упал на рабочий стол у окна. Там, среди разбросанных ручек, блокнотов и ноутбука, стояли две скромные фоторамки. На одной — мужчина лет сорока с добрыми, усталыми глазами. У него были её глаза — тот же стальной, проницательный оттенок, та же глубина. Но остальные черты — форма носа, разрез губ — были другими. Отец, решил он.       Его размышления прервал негромкий, но отчётливый грохот из ванной, а затем приглушённое, сдавленное: «А, чёрт возьми!» Он подошёл к двери ванной. Она не была заперта. Открыл дверь, и картина открылась более чем красноречивая.       Она сидела на холодном кафельном полу, обернувшись вокруг тела оторвавшейся, мокрой шторкой для душа, которая плохо скрывала наготу и лишь подчёркивала изгибы. На её лице было больше досады и раздражения, чем смущения или боли. Рядом валялась отвалившаяся пластиковая балка-держатель. Он мгновенно заметил, как она придерживает левое запястье — кожа там уже начинала краснеть, обещая превратиться в синяк. На коленях были свежие, неглубокие ссадины.       Пар окутывал комнату, капли конденсата стекали по зеркалу и плитке. Он присвистнул, длинно и низко, и его собственное тело, предательски, отозвалось на вид её согнутой фигуры, на мокрые пряди волос, прилипшие к шее и ключицам, на линию спины, угадывающуюся под мокрой тканью. Он сделал шаг внутрь, и дверь медленно закрылась за ним.       — Может, угомонишь его? — она кивнула подбородком вниз, её тон был насмешливым, но в глазах, прищурившихся от боли или пара, читалась настоящая просьба о помощи, которую она сама никогда бы не озвучила.       — Может, сама попробуешь? — он оскалился, наклоняясь чуть ближе, нарушая дистанцию. — У тебя, кажется, талант на такие… неожиданные решения. Два-два. Паритет. Он сравнял счёт.       В ответ она просто показала ему средний палец неповреждённой правой рукой. Именно тогда он разглядел синеющую под кожей гематому на её запястье и царапины на ладони. Он вздохнул, раздражённо, как будто её неловкость была личной помехой для него, дополнительной проблемой в и без того сложный день. Без лишних слов, резко, но с неожиданной аккуратностью, чтобы не задеть ушиб, он взял её за здоровую руку выше локтя и поднял на ноги. Шторка сползла и упала на пол с мокрым шлепком, но сейчас его интересовало другое.       Он обошёл её, оценивая масштаб повреждений. И задержал взгляд, забыв на мгновение и про синяк, и про ссадины.       На её спине, от самых лопаток и ниже, расходилась татуировка. Это было не просто пятно, не банальный рисунок. Это была настоящая фреска на коже. Пара огромных, детализированных, полураскрытых крыльев. Они были выполнены в оттенках глубокого индиго, угольного серого и с проблесками серебра, имитирующими блики на перьях. Каждое перо было проработано с фотографической точностью, создавая иллюзию объема и текстуры. Крылья захватывали не только спину, но и плечи, спускаясь по внешней стороне рук, где они постепенно «рассыпались» на отдельные перья, не доходя до локтей. Это было потрясающе красиво, дико откровенно и безумно печально. Крылья на спине у того, кто, судя по всему, сам упал с небес и теперь ходил по земле, пряча их под пижамами с единорогами.       — Я понимаю, что у меня задница лучше, чем твоя, — её голос, хриплый от пара, вернул его к действительности, — но может, не будешь так откровенно пялиться? Она, кстати, тоже в синяках.       Она уже натянула на себя большое банное полотенце цвета морской волны, но это лишь подчеркнуло линию её плеч и ту самую татуировку, угадывающуюся под тканью. Три-два. Она снова вырывалась вперёд. Одно её движение, один взгляд — и она забирала очко.       — Ты пялилась на мою задницу? — ехидно переспросил он, делая шаг навстречу, сокращая и без того маленькое расстояние в тесной ванной. Его тело почти касалось её, завернутой в полотенце.       — На неё трудно не пялиться, — парировала она, и её язык на мгновение, быстро и влажно, скользнул по нижней губе. Она сделала едва заметный шаг навстречу, приподняв подбородок. Её взгляд из насмешливого стал томным, тяжёлым, губы приоткрылись в мнимом, но безупречно сыгранном приглашении. Воздух между ними стал густым, обжигающим, насыщенным запахом её геля для душа, паром и внезапным, непрошеным напряжением.       Он наклонился, чувствуя, как по его спине пробежала горячая волна. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он видел каждую ресницу, каждую пору на её коже, каплю воды, застрявшую в ложбинке над верхней губой. Их дыхание смешалось в одно облако.       И тогда она рассмеялась. Тот самый, леденящий, визгливый смех, похожий на треск разрываемого металла, на крик ночной птицы. Она рассмеялась ему прямо в лицо, и её дыхание, пахнущее мятной зубной пастой, обдало его.       — Четыре-два! — выдохнула она, и её глаза блеснули чистой, не скрываемой, победоносной радостью, диким азартом охотника, захлопнувшего капкан. — Я выигрываю! И, ловко увернувшись от его инстинктивно протянутой руки, она выскользнула из ванной, оставив дверь открытой. Он остался один среди клубов рассеивающегося пара, под мерный стук капель из недозавернутого крана, с бешено стучащим сердцем, подступившей к горлу яростью и абсолютной, кристальной уверенностью в одном: эта странная, немая игра, которую они затеяли, была далека от завершения. Более того, она только началась по-настоящему. А ставки в ней, как он смутно понимал, только что выросли до небес. Или до кончиков тех самых наколотых на её спине крыльев.

***

      Тишина в маленькой кухне была не просто отсутствием звука. Она была материальной, тягучей субстанцией, которую разрезало лишь методичное, громкое чавканье Аомине Дайки. Он сидел, расставив локти, будто завладев всей территорией стола. Перед ним, как трофеи после удачной охоты, лежали раскрытые картонные коробки. В воздухе висел плотный, животный, непререкаемо соблазнительный запах — жареный бекон, расплавленный сыр чеддер, маринованные огурцы и сладковатый соус. Он заказал не просто много. Он заказал систему: пятнадцать бургеров, аккуратно разложенных, как патроны в обойме. Он ел не из голода, а из ритуала, с той же сосредоточенной дисциплиной, с какой, вероятно, делал всё. Каждый укус был точным, челюсти работали мощно и ритмично.       Напротив него девушка сидела над тарелкой с гречневой кашей. Под его невысказанным, но ощутимым взглядом коричневые зёрна казались ей уже не просто едой, а материальным воплощением её неудачи. «Мышиные какашки», как он их окрестил, лежали мёртвым грузом. Она набрала вилкой несколько зёрен, поднесла ко рту, но просто не смогла их проглотить. Ком стоял в горле. С отчётливым, громким стуком она отодвинула тарелку, встала и вывалила почти нетронутую порцию в мусорное ведро. Звук был финальным, как хлопок захлопывающейся книги. Дайки поднял взгляд от своего третьего бургера. В его ультрамариновых глазах не было ни укора, ни насмешки — лишь холодное любопытство, будто он наблюдал за естественным процессом. Она поймала этот взгляд и, не сдержавшись, бросила:       — Не хочу.       Она села обратно, уставившись на него, как на единственный динамичный объект в застывшем утреннем мире её кухни.       Он, не отрываясь от своего занятия, сделал движение, которое было одновременно грубым и интимным. Практически не глядя, одной рукой он отодвинул от себя коробку, а другой — протянул ей бургер, уже наполовину освобождённый от бумажной обёртки. Прямо к её лицу. Соус «тысяча островов» медленно стекал по его большому пальцу. Жест был настолько естественным, таким бытовым, что сбивал с толку.       Нос девушки невольно дрогнул. Этот запах был не просто аппетитным. Он был архетипичным. Он взывал к чему-то глубокому, первобытному и стопроцентно неяпонскому. Он напоминал о гамбургерах из придорожных закусочных в другой жизни, где не нужно было сортировать мусор по семи категориям. Она инстинктивно сглотнула слюну и приоткрыла рот — вероятно, чтобы сказать «нет», но это «нет» уже было слабым. Он был молниеносен. Прежде чем она издала звук, он резко убрал протянутую руку и впился зубами именно в тот бургер, который секунду назад был её потенциальной уступкой. Теперь в каждой его руке было по сэндвичу, и он принялся методично чередовать укусы — левый, правый, левый — не сводя с неё испытующего взгляда. Это был чистый, немой троллинг. Четыре-три, — беззвучно щёлкнуло у неё в голове, и чувство досады было острым, как укол. Он снова отыгрывался.       — А я и не хотела, — фыркнула она, вставая и направляясь к углу, где под розовой инфракрасной лампой в своём флисовом «иглу» спал ёж. Она бережно взяла колючий комочек. — Правда, Аркадий Семёнович?       — Ёжики не любят бургеры? — раздался его голос, пока она гладила ёжика пальцем по носу.       — Да, — отрезала она, отпуская питомца. Проходя мимо стула Дайки, она не удержалась и резким движением смахнула со спортивной кофты, наброшенной на его плечи, пару хлебных крошек.       — А ещё у ёжиков отпадные сиськи, — задумчиво произнёс он. Она замерла на месте, медленно разворачиваясь к нему. В воздухе повисла тяжёлая, заряженная тишина.       — Заметил? — её голос упал на полтона, став низким и опасным, как предгрозовой гул. Он наконец поднял на неё глаза. И в них не было ни смущения, ни шутки. Была лишь откровенная, животная констатация факта, смешанная с вызовом.       — Их трудно не заметить. Они торчали у меня прямо перед лицом, когда ты сидела на полу.       — Извращенец, — выдохнула она, чувствуя, как по щекам разливается жар.       — Не отрицаю, — парировал он, и его взгляд стал тяжёлым. Он скользнул от её лица вниз, на секунду задержался на груди, скрытой под толстовкой, и вернулся обратно, к её глазам. В этом взгляде была не просто пошлость. Была победа. Он знал, что задел её, вывел из равновесия, и ему это доставляло удовольствие. Он выждал паузу, давая ей шанс на контратаку, но слова застряли у неё в горле. «Четыре-четыре». Снова паритет. Ничья, которая злила не меньше поражения.       — Может, уже свалишь из моего дома? — процедила она, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть охватившее её странное смятение.       — А сколько сейчас времени? — проигнорировал он её, доедая очередной бургер и смакуя последний глоток колы.       — Десять часов двадцать семь минут.       — Чёрт, — он резко вытер руки салфеткой. — Мне надо быть через тридцать минут в академии.       Слово «академия» повисло в воздухе, как неразорвавшийся снаряд. Она обернулась.       — В какой академии? — спросила она слишком быстро, выдавая себя.       — В полицейской. Корпус «Б» на территории кампуса Хосэй, — ответил он, вставая и начиная собирать мусор. Он произнёс это как нечто само собой разумеющееся, но его взгляд скользнул по её лицу, вылавливая реакцию. В голове у неё всё встало на свои места с оглушительной ясностью. Его выправка. Холодная наблюдательность. Способность быть незаметным и в то же время подавляюще заметным. Даже эта странная смесь дисциплины и хаоса в его поведении.       — Через десять минут будет автобус до северных ворот. Успеешь, если побежишь, — сказала она, но её голос уже звучал иначе. Настороженно, с оттенком переоценки.       — Я не поеду на автобусе.       — Такси, — она сделала жест, будто набирает номер на телефоне.       — Нет.       — Пешком двадцать пять минут быстрым шагом. Уложишься.       — И пешком не пойду, — он закончил уборку, откинулся на спинку стула и одарил её своей коронной, однобокой ухмылкой, в которой читался уже знакомый ей вызов.       — Вертолёт вызвать? Дирижабль? — она поднесла палец к виску, изображая пропеллер.       — Поеду на твоей машине, — заявил он с убийственной простотой, будто обсуждал прогноз погоды.       В комнате воцарилась тишина, которую нарушал лишь тихий топоток Аркадия Семёновича, деловито исследовавшего плинтус.       — Что, прости? — она действительно не поверила своим ушам.       — На твоей машине, — повторил он, разбирая каждое слово. Она ощутила, как у неё перехватывает дыхание. Не от его наглости. От того, что он знал. Он знал всё. Или, по крайней мере, достаточно, чтобы это выглядело всеведением.       — Я тебе разрешала? — её голос стал ледяным и острым, как скальпель. — С чего ты взял, что я доверю тебе, человеку, которого вчера связала лифчиком, свою машину? Мы познакомились только вчера. Я даже имени твоего не знаю.       — Аомине Дайки. Курсант Токийского полицейского колледжа, факультет уголовного розыска, второй год обучения, — отбарабанил он, как рапорт, и в его осанке, когда он выпрямился, действительно появилось что-то от военной выучки. — Теперь знаешь. Собирайся. У нас шесть минут до выхода. Она стояла, вперившись в него взглядом, пытаясь совместить в голове образ пьяного, связанного парня с утра и этого собранного, опасного курсанта. Ёж, словно почуяв накал страстей, юркнул под диван.       — Дебил, — прошипела она, закатывая глаза, но её ноги уже рефлекторно понесли её в комнату за рюкзаком и конспектами. — Хотя нет! — её голос донёсся из-за двери, полный саркастического озарения. — Самовлюбленный, манипулирующий, полицейский-дебил! Когда они вышли к машине, атмосфера претерпела метаморфозу. Игра была не отменена, но её правила усложнились до невозможности. Противник оказался не просто случайным незнакомцем, а человеком, чья будущая профессия заключалась в том, чтобы видеть сквозь ложь и контролировать ситуацию. Она молча швырнула ему ключи. Он поймал их на лету, одно движение. Он вёл машину не так, как она. Его стиль был более агрессивным, но при этом невероятно точным. Он предугадывал действия других водителей, его взгляд постоянно сканировал дорогу, зеркала, пешеходов. Это было не вождение. Это было патрулирование.       — Факультет лингвистики, — нарушила она молчание, глядя на мелькающие за окном улицы. — Специализация — теория и практика перевода. Второй курс.       — Знаю, — ответил он, не отрывая взгляда от дороги.       — Как? — в её голосе прозвучало уже не просто любопытство, а требование.       — Видел твой студенческий вчера. Он выпал у тебя из кармана, когда ты полезла за телефоном, показывая адрес. Упал под сиденье. Я подобрал, когда ты пошла в магазин, — он на секунду отпустил руль правой рукой, полез во внутренний карман своей куртки и бросил ей на колени сине-белую пластиковую карточку. — Забыл отдать. Он был в моей форме.       Она взяла пропажу, сжимая холодный пластик. Объяснение было до смешного простым и логичным. И от этого ещё более пугающим.       — И что, проверил меня по базе? Узнал адрес? — её голос дрогнул, но уже не от страха, а от леденящего осознания возможностей.       Он резко, почти презрительно, качнул головой.       — Нет. Это было бы нарушением. И глупостью, — он свернул на дорогу, ведущую прямо к кампусу Хосэй. — Я просто запомнил имя. А сегодня утром, пока ты бегала, я увидел на твоём столе папку с эмблемой Хосэй и распечатанный конспект по истории языкознания с пометками на полях. Она закрыла глаза. Его дедукция была безжалостно эффективной. Как учебник.       — Зачем тебе моя машина? У тебя, курсанта, наверняка есть свои привилегии или служебный транспорт.       — Моя личная машина в сервисе. Вчера, после бессмысленной вечерней смены на посту, где я встретил одну психа в пижаме, она заглохла посреди тоннеля. Идеальный финал для идеального дня, — его губы искривились в гримасе, не имеющей отношения к улыбке. — Твоя появилась как знак свыше. Или как насмешка.       — Знаки свыше обычно не связывают людей нижним бельём, — заметила она.       Машина девушки, управляемая Дайки, плыла по улицам, огибая кампус. В салоне царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь шуршанием шин по асфальту. Доминика смотрела в окно, её мозг лихорадочно пытался восстановить цепь событий, которая привела к этой абсурдной ситуации.       — Ну как, чёрт побери, я на это согласилась?! — вырвалось у неё на русском, тихим, шипящим шепотом, полным глухого бешенства. Она сжимала рюкзак на коленях так, что костяшки пальцев побелели. Доверить машину. Незнакомцу. Полицейскому курсанту. Человеку, который вчера был настолько пьян, что уснул. Логика отказывалась работать.       — Хватит проклинать меня на своём непонятном языке, — отрезал Дайки, не глядя на неё. Его голос был ровным, как бетонная плита. Он остановился на светофоре, его пальцы барабанили по рулю в нетерпеливом ритме.       — Бесишь, — бросила она ему на том же русском, отворачиваясь к окну. И именно в этот момент голос в её голове саркастически заметил: «Как от него вообще можно взгляд отводить?» Его присутствие заполняло пространство машины, как низкочастотный гул, отвлекающий и необъяснимо притягательный.       Ей было душно от осознания всей абсурдности происходящего, от его уверенности, от этого странного, нового статуса «одногоуниверситетника». Ей нужно было пространство. Действие. Она резко наклонилась, расшнуровала свои кеды — не просто кеды, а старые, потрёпанные «Converse» с нашитыми вручную ушками зайчиков. Скинув их на пол, она с силой закинула ноги на торпеду, упираясь босыми пятками в гладкий пластик панели приборов.       Её короткая плиссированная юбка немедленно подчинилась законам гравитации, сползла вниз, обнажив сантиметров двадцать голой кожи между краем юбки и толстыми чёрными гольфами, закатанными до середины икр. Кожа была бледной, с синеватыми прожилками вен, и идеально гладкой. Дайки, только что собиравшийся тронуться на зелёный, замер. Его взгляд, как пригвождённый, прилип к её ногам, к этой внезапно открывшейся полоске наготы. Его пальцы замерли на руле. В салоне стало так тихо, что слышно было, как тикает поворотник, который он забыл выключить.       — Зелёный, — произнесла она флегматично, не глядя на светофор, и зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Её поведение было настолько естественным и в то же время настолько демонстративным, что это сбивало с толку.       — Эй... — начал он, голос его потерял металлическую твёрдость, стал чуть хриплее.       Она перебила его, не меняя позы:       — Доминика, — сказала она, наконец повернув к нему голову. Её серо-стальные глаза были холодны и чисты. — Вернер Доминика. Теперь ты знаешь. Машина с рывком тронулась с места. Он резко переключил передачу, будто пытаясь переключить и собственные мысли.       — Доминика, — повторил он имя, переводя взгляд на дорогу, но напряжение в его челюсти выдавало усилие. — У тебя не той длины юбка, чтобы совершать такие… телодвижения. Хотя видок… — он запнулся, подбирая слово.       — Пейзаж, — поправила она его с ледяной вежливостью, не убирая ног. — Говори «пейзаж». «Видок» звучит как у таксистов из девяностых.       — Хм… А не хочешь показать пейзаж твоих гор-близнецов? — он бросил на неё быстрый, хищный взгляд, уголок рта дёрнулся в ухмылке.       — На дорогу лучше смотри, хренов любитель искусства, — отстрелялась она моментально, наконец опуская ноги на пол и выпрямляя юбку. — Я тебе не картинная галерея, чтобы пейзажи показывать. И обувь мою не трожь. Пять-три.       — Эх… И почему же меня на долбоёбов так тянет? — снова вырвалось у неё на русском, тихий, усталый стон, адресованный скорее вселенной, чем ему. В голове мелькнуло лицо её лучшего друга, вечного провокатора, чьё присутствие в её жизни подготовило её к такому вот Дайки.       — Ты меня уже начинаешь раздражать, — сквозь зубы процедил он, резко сворачивая налево к её корпусу, с аккуратной точностью включив поворотник. Ритмичное тиканье заполнило паузу.       — Ты меня раздражаешь ещё с того момента, как я рожу твою увидела, — недовольно бросила она в ответ и наконец натянула кеды, ибо они уже подъезжали. «Шесть-пять». Её очко. Небольшое, но приятное.       Они вышли из машины у её корпуса. Утро было в разгаре, поток студентов бурлил вокруг. Их появление не осталось незамеченным. Она — высокая иностранка в короткой юбке, гольфах и с растрёпанным хвостом. Он — высокий, атлетичный японец со смуглой кожей, ультрамариновыми волосами и такой осанкой, что даже в гражданском кричало «военная выучка». На них смотрели. Многозначительно. С любопытством. Доминика, игнорируя взгляды, протяжно зевнула и засунула руки в гигантские карманы своей оверсайз толстовки с выцветшим принтом Чебурашки.       — Ключи, — заявила она, подойдя к Дайки. Она протянула руку и несколько раз сжала пальцы в требовательном жесте.       Он медленно вынул ключи из кармана, покрутил их на пальце.       — Хм, а что ты дашь мне взамен? — его улыбка стала ожидаемой, предсказуемой и от этого ещё более раздражающей.       — Давать тебе шлюхи будут, — пробормотала она себе под нос по-русски, а затем, перейдя на японский, продолжила с преувеличенной вежливостью: — Что ты хочешь, Аомине?       — Номер, — потребовал он, перестав крутить ключи и сжимая их в кулаке. — Твой номер телефона.       Доминика тяжко вздохнула. Она знала, что спорить бесполезно. Он не отдаст ключи. Она сняла с плеча рюкзак, порылась в одном из карманов и достала оттуда не ручку, а перманентный маркер, ярко-красный. Подойдя к нему вплотную, она, не спрашивая разрешения, резко закатала рукав его чёрного свитера до локтя, обнажив мускулистое, в мелких шрамах и синих татуировках предплечье. Потом она взяла колпачок маркера в зубы, с силой дёрнула головой, открыв его, и с деловитой серьёзностью хирурга вывела на его коже крупные, размашистые цифры и буквы:

090-XXXX-XXXX

Лошара!

С любовью и ненавистью, Доминика Вернер.

      Надпись получилась вызывающе яркой, почти вульгарной на фоне его смуглой кожи и брутальных тату.       — Вуаля, — произнесла она, сунув маркер обратно в карман и выдернув ключи из его ослабевших от удивления пальцев. — Теперь мы квиты.       Она развернулась, чтобы уйти, чувствуя сладкий вкус маленькой мести. Но не успела она сделать и двух шагов, как его рука, быстрая и неотвратимая, как полицейская дубинка, схватила её за запястье. Он развернул её к себе, ловко выхватил из кармана её рюкзака тот же красный маркер и, прижав её спиной к холодному боку её же машины, оказался так близко, что она почувствовала его дыхание.       — Что… — начала она, но он уже открыл маркер.       Он не стал закатывать ей рукав. Он придержал её за подбородок, зафиксировав её голову, и прямо на её лбу, с той же деловитой серьёзностью вывел ответное послание:

080-XXXX-XXXX

Дура.

От Дайки.

      Почерк у него был более угловатый, мужской. Чернила ярко алели на её бледной коже.       — Вот теперь мы квиты, — прошептал он ей на ухо, отпуская её. В его глазах плескалась дикая, торжествующая смесь злорадства и азарта. «Семь-шесть». Он снова настигал. Доминика отпрыгнула от него, как обожжённая, и бросилась к боковому зеркалу машины. Её собственное отражение уставилось на неё с ярко-красной печатью на лбу. «Дура». От Дайки.       — Ах ты, вонючка! — прошипела она, пытаясь стереть надпись рукавом. Чернила лишь размазались, превратившись в розовое марево, но не исчезли. Они оба стояли, смотря друг на друга — она с красным пятном на лбу, он с красной «татуировкой» на руке. И ни один из них в тот момент даже не подозревал о коварных свойствах перманентного маркера.