Ёжики.

Университет Хосэй для Дайки давно был не местом учёбы, а слишком простой игрой. Полицейская академия со своими уставами и муштрой? Предсказуемые правила. Криминалистика? Головоломки, которые щёлкались с той же ленивой точностью, с какой он забрасывал мяч в корзину на пустой площадке. Ему не хватало вызова, того острого, леденящего азарта, который он когда-то чувствовал, глядя в пустые, но невероятно опасные глаза Куроко Тэцуи на баскетбольной площадке. С тех пор всё казалось пресным. День начинался с построения — очередного скучного ритуала. Инструктор, гранитный мужчина, уже приближался к нему. Дайки стоял, чувствуя назойливый зуд от ярко-красных букв на предплечье. Небольшая, но раздражающая помеха в отлаженной рутине. Его взгляд лениво скользил по шеренге — все одинаковые, все предсказуемые. — Аомине! — рявкнул инструктор, останавливаясь перед ним. — Объясните это! Дайки медленно, с той самой показной небрежностью, которая бесила преподавателей, перевёл взгляд на своё предплечье. — О? Это? — его голос звучал сонно. — Учебное пособие, сенсей. Наглядная демонстрация последствий потери бдительности. — «Лошара… с любовью и ненавистью, Доминика Вернер», — прочёл инструктор. В строю послышались сдержанные смешки, которые тут же затихли. — Это что, новый метод вербовки, или ты просто решил украсить себя автографами поклонниц, звезда баскетбола? Последние слова были сказаны с ядовитой иронией. Команда Дайки, несмотря на его сложный характер, была одной из сильнейших еще со средней школы, собирая на матчи толпы фанаток и фанатов. Его фото часто мелькало в студенческих пабликах и спортивных журналах, что он находил утомительным. Дайки пожал плечом, словно сбрасывая невидимую тяжесть. — Десять кругов по плацу! С криком «Я — лошара» на каждом! — отрезал инструктор. — И сотрите это к вечернему построению! Бег по плацу Дайки воспринял как нудную, но необходимую разминку. Его длинные ноги легко отмеряли круги, а крик «Я — лошара!» он издавал с такой демонстративной, почти театральной отстранённостью, что это выглядело скорее как перформанс, чем наказание. Он чувствовал на себе десятки глаз из окон академии — обычное дело для местной «знаменитости». Это тоже было частью игры, к которой он давно потерял интерес. Весь день прошёл в этом же ключе. На лекциях он смотрел в окно, на тренировке по рукопашному бою работал на автопилоте, легко уходя от атак напарника, но не контратакуя с привычной яростью. Он экономил силы. Или просто не видел смысла. Но красное, несмываемое пятно на руке периодически привлекало его взгляд, вызывая не раздражение, а странную мысль: а что, если этот «нестандартный раздражитель» в лице Доминики Вернер — это и есть тот самый сложный, непредсказуемый противник, которого ему не хватало? Она не играла по понятным правилам. В её глазах не было ни восхищения, ни страха перед «звездой баскетбола» или курсантом. Была лишь своя игра, со своими, непонятными ему правилами. И это… будило в нём давно дремавший азарт. *** Каждый взгляд, брошенный на её лоб, казался ей прицельным. Она шла по коридорам факультета лингвистики, прижимая к груди конспекты и пытаясь сделать вид, что ярко-красная надпись между бровей — это новомодный аксессуар, а не акт вандализма со стороны полицейского курсанта. На первой же паре, «Теории перевода», профессор Кобаяси, пожилой мужчина с орлиным взглядом, остановил лекцию, уставившись на неё. — Вернер-сан, — произнёс он сухо. — У нас на факультете, конечно, поощряется самовыражение, но, возможно, боди-арт лучше оставить для внеучебных мероприятий. Или это часть вашего исследования современной славянской семиотики? В аудитории захихикали. Доминика почувствовала, как жар стыда заливает её шею и щёки. — Это… временное недоразумение, сенсей, — выдавила она, опуская голову так, что волосы упали на лицо. — Надеюсь, оно разрешится к семинару по грамматике, — парировал профессор и продолжил лекцию. На перемене к ней подошла Миюки, одна из немногих японок, пытавшихся с ней дружить. — Вернер-чан, это что, тату? — спросила она с неподдельным интересом, разглядывая её лоб. — Очень… смело. — Это курсант полицейской академии, — сквозь зубы прошипела Доминика. — С чувством юмора как у тапка. — А, Аомине-сэмпай? — глаза Миюки округлились. — Ого. Ты с ним… познакомилась? «Познакомилась» прозвучало так многозначительно, что Доминика просто застонала. Столовая университета Хосэй в обеденный час была аквариумом, где виды социальных рыб строго разделялись по стайкам. Доминика с подносом в руках чувствовала себя не рыбой, а каким-то редким, неправильно окрашенным раком, которого все обходили стороной. Она стояла на пороге, и её охватывало знакомое чувство отчуждения. Все столы были заняты. Группки студентов смеялись, делились сплетнями, бросали взгляды на высокую иностранку и тут же отводили глаза. Она вздохнула, поймав запах жареного тофу и лапши, который лишь подчеркивал её одиночество. Она не знала здесь никого. Подсесть к кому-то было равносильно вторжению на чужую, тщательно охраняемую территорию. Сжав поднос так, что пластик затрещал, она решила пройти вглубь зала. Может, в углу найдется свободный табурет. Она шла, глядя на спинки стульев и склонённые головы, и чувствовала на себе десятки быстрых, оценивающих взглядов. «Да, высокая. Да, иностранка. Да, не вписывается». Эти невысказанные мысли витали в воздухе. Она уже почти смирилась, мысленно примеряясь к уединённому месту у мусорного бака, как её нога на полном ходу зацепилась за торчащую металлическую ножку стола. Мир опрокинулся. Точнее, опрокинуться должен был её поднос с супом мисо, рисом и парой батончиков «Pocky». Но вместо грохота посуды и ощущения горячего супа на блузке её резко дёрнули за локоть, вернув в вертикальное положение с такой силой, что «Pocky» хрустнули у неё на подносе. — Нельзя ронять еду, — пробурчал над её ухом низкий, сонный бас, похожий на ворчание огромного, недовольного медведя. Доминика выпрямилась и обернулась. Перед ней стоял… столб. Человек-столб. Невероятно высокий, под два метра, с сутулыми, мощными плечами и лиловыми волосами, собранными в небрежный пучок. Его глаза, цвета тёмного аметиста, были полуприкрыты, выражение лица выражало глубочайшую, почти философскую лень. Он был одним из немногих людей в Японии, на которого ей не приходилось смотреть сверху вниз. — Эм… хах, спасибо, — пробормотала она, переводя дух. Её спаситель не обратил внимания ни на её растерянность, ни на еле заметное теперь розовое пятно на её лбу. Его взгляд, тяжёлый и неподвижный, был прикован к подносу. А точнее, к упаковке шоколадных батончиков «Pocky». Она проследила за его взглядом. В этих сонных глазах внезапно вспыхнула такая чистая, детская, ненасытная жажда, что она невольно улыбнулась. — Держи, — сказала она, протягивая ему оба батончика. — Взамен за спасение обеда. Лиловый гигант оживился мгновенно. Его огромная ладонь, способная, казалось, зажать баскетбольный мяч как теннисный, аккуратно забрала угощение. Он моментально вскрыл одну упаковку и засунул в рот целую горсть хрустящих палочек. — Фпафибо, — пробормотал он, жуя, и крошки посыпались на его свитер. — Не за что, — она улыбнулась шире, чувствуя странное облегчение. Этот человек был прост, как стихия. — Доминика, — представилась она и, по привычке, протянула руку для рукопожатия. Парня это явно удивило. Он на секунду замер, перестав жевать, его сонные глаза чуть расширились. Но потом он медленно, осторожно, как будто боясь раздавить, обхватил её кисть своей ладонью. — Мурасакибара Атсуши, — пробурчал он в ответ и снова принялся за «Pocky». Она кивнула и, наконец заметив освободившийся столик в углу, направилась к нему. Пока она ела, её взгляд автоматически скользил по залу, анализируя социальную карту. Группа ярко накрашенных девушек в центре — очевидные «популярные». Неприметные студенты по периметру. Но самое сильное магнитное поле исходило от другого центрального стола. За ним сидело несколько человек, и их было видно за версту. Не только из-за волос всех цветов радуги — розовых, голубых, жёлтых. Из-за ауры. Это была аура неформальной власти, уверенности, которая шла не от статуса, а от некой внутренней силы. Её взгляд зацепился за две знакомые макушки. Одна — ультрамариново-синяя, небрежно взъерошенная. Дайки. Он сидел, откинувшись на спинку стула, одной рукой крутил пачку сигарет, а другой лениво отмахивался от чего-то, что говорила сидящая рядом розововолосая девушка невероятной, почти кукольной красоты. Рядом с ним — тот самый блондин с игривыми глазами, которого она мельком видела с Дайки. И ещё несколько человек, чьи позы и выражения лиц кричали: «Мы — те, на кого смотрят». На мгновение её взгляд пересекся со взглядом Дайки. Не с тем скучающим, каким он смотрел обычно, а с острым, быстрым, сканирующим. Как будто проверял её реакцию на эту «королевскую» тусовку. Она, держа палочки для еды, просто коротко кивнула ему, деловым жестом. Он, не меняя выражения лица, медленно, почти незаметно, отвел взгляд назад, к своим друзьям, но уголок его рта дёрнулся. «Ну, заяц, ну погоди!» — беззвучно прошипела она по-русски, ковыряясь в рисе. Он выставил ей напоказ свой мир, свою «стаю». Хорошо сыграно. Но она не была впечатлена. Она была лишь более заинтригована. Позже, на парковке, она уже доставала ключи из рюкзака, когда услышала знакомый голос — томный, с хрипотцой недосыпа или смеха. — Подвезёшь? Она обернулась. Дайки стоял, засунув руки в карманы кожаной куртки. Рядом с ним был тот самый блондин, Кисе Рёта, который сейчас смотрел на её лоб с таким неподдельным, детским восхищением, словно она была живым произведением искусства. — О-о-о! Аомине-чи! — запищал Кисе, тыча пальцем в её лицо. — Нельзя же так красивых девушек разрисовывать! — Кисе, заткни пасть, пока я её тебе не зашил, — без особой злобы процедил Дайки, но в его глазах мелькнула тень раздражения. Он явно не планировал публичной демонстрации последствий их маркерной войны. Доминика вздохнула. В её планы не входило становиться таксистом для университетской элиты, но мысль о том, чтобы оставить их здесь и уехать одной, была сладка, но чревата последствиями. — Садитесь, — бросила она, открывая водительскую дверь. — Но только до выезда с кампуса. Не успела она сделать и шага, как Дайки оказался рядом. Слишком близко. Он перекрыл ей путь к водительскому месту. — Дашь порулить? — спросил он, и в его голосе звучал чистый, неподдельный азарт, тот самый, который он, вероятно, испытывал только на баскетбольной площадке или в редкой, интересной стычке. — Мечтай, — она уперлась ладонями в его грудь и с силой оттолкнула. Он даже не пошатнулся, лишь ухмыльнулся, но позволил ей пройти к пассажирской стороне. Она швырнула ключи ему через крышу машины. — Лови, шофёр. И не поцарапай. Конечно, мир решил добавить унижения. Резкий порыв осеннего ветра, срывавший с деревьев последние листья, налетел именно в тот момент, когда она обходила машину. Её короткая плиссированная юбка взметнулась вверх, обнажив верхнюю часть чёрных гольф и бледную кожу бёдер. Она с силой шлёпнула ладонью по ткани, прижимая её вниз. — Твою мать… — прошипела она, уже по-русски, и юркнула на пассажирское сиденье, хлопнув дверью. Дайки сел за руль, его ухмылка стала ещё шире. — Ёжики и короткие юбки, — заметил он, заводя двигатель. Его взгляд скользнул по её ногам. — Замечательный пейзаж. Особенно при таком освещении. — Сука, — выдохнула она по-русски, глядя в окно. Счёт был семь-семь. Паритет. Опять. Кисе, тем временем, устроился на заднем сиденье, с интересом разглядывая их обоих, как зритель в первом ряду на самом увлекательном спектакле. — Доминика, — отчеканила она, протягивая руку назад через подголовник. Формальность в этой абсурдной ситуации казалась ей якорем спасения. — Кисе Рёта! — бодро ответил он, пожимая её руку с неяпонской сердечностью. Его взгляд снова упёрся в её лоб. — А это… это надолго? Как тату? Или временный трансфер? Она вздохнула, потом неожиданно для себя улыбнулась. Беззлобно. Этот Кисе был как щенок — назойливый, но не злой. Она плюнула на большой палец, подняла руку ко лбу и с силой начала тереть розоватое пятно. — Видишь? — сказала она, показывая ему всё ещё окрашенный палец. — Перманентный маркер. Сувенир от твоего друга. Не смывается водой. — Вау! — воскликнул Кисе. — Это же круто! Как боевая раскраска! Аомине-чи, ты гений! — Она сама начала, — парировал Дайки, выезжая со стоянки и ловко лавируя между другими машинами. Его вождение было таким же агрессивно-точным, как и всё в нём. — Тебе куда? Прямо домой? — Сначала домой, а потом мне в тренажёрный зал нужно, — ответила она флегматично, открывая окно, чтобы ветер унёс запах его одеколона и её раздражения. — Тогда доедем до открытой баскетбольной площадки за спорткомплексом, а потом ты сама домой доедешь, — заявил Дайки, не как просьбу, а как логичный план действий. Он остановился на светофоре и посмотрел на неё, ожидая протеста. Она подумала. Отказаться значило снова вступить в пререкания, которые он, судя по всему, обожал. Согласиться — показать, что его планы её устраивают. Она выбрала нейтралитет. — Ну, хорошо, — пожала плечами, делая вид, что её это не волнует. — А вы давно знакомы? — не унимался Кисе, перегнувшись между сиденьями. — С вчерашнего дня, — ответила Доминика. — Кисе, не задавай идиотские вопросы, — буркнул Дайки, но в его голосе не было настоящей злобы. Было что-то вроде… усталого привыкания. — Ну, Аомине-чи, мне же интересно! — заныл Кисе, изображая обиду. — Ты же никогда девушек к себе, кроме как ради секса, не подпускал! А тут целая живая девушка в машине! — Аомине-чи? — Доминика не удержалась и фыркнула, а затем залилась своим леденящим, трещащим смехом. Этот уменьшительно-ласкательный суффикс так контрастировал с его хмурой, опасной персоной. Дайки ничего не сказал. Он лишь прибавил громкость, и его пальцы начали отбивать ритм по рулю. Его взгляд на дороге стал острее, как будто эта странная музыка, этот смех, это присутствие двух таких разных людей в его машине наконец-то вывели его из состояния скучной автоматичности. Это была не та игра, к которой он привык. Правила были смутны, противник непредсказуем, а ставки… ставки он ещё даже не понял. Но его азарт, тот самый, что зажигался только в присутствии достойного соперника, тихо тлел внутри, разгоняя кровь быстрее, чем любой адреналин от простой победы в баскетбольном матче. И в этом было что-то новое. Что-то интересное. *** Квартира Дайки была зеркальным отражением его внутреннего мира — функциональным, минималистичным и тоскливо предсказуемым. Никаких лишних деталей. Белые стены, чёрный минималистский диван, огромный телевизор с игровыми приставками, стойка с гантелями у окна и огромный стеллаж с коллекцией кроссовок и баскетбольных мячей. Никаких фотографий, никаких безделушек. Даже пыли не было — он нанимал уборщицу раз в неделю, чтобы не тратить на это силы. Возвращаясь сюда после дня, насыщенного баскетбольной тренировкой, муштрой в академии и той странной поездки с Доминикой и Кисе, он ощущал привычный, давящий вакуум тишины. Он швырнул куртку на диван, прошёл на кухню, одним движением открыл холодильник. Ряды одинаковых протеиновых коктейлей, еда, приготовленная Момои, в контейнерах, бутылки с водой. Он взял один из коктейлей, открутил крышку и сделал большой глоток, глядя в тёмное окно, где отражалось его собственное усталое лицо. Мысли текли лениво, как густой сироп. Тренировка сегодня была… лёгкой. Слишком лёгкой. Он отыграл на автомате, его знаменитые ускорения и трюки с мячом вызывали привычные вздохи восхищения, но внутри было пусто. Как играть против детсадовцев. Он снова подумал о Кагами. О тех немногих, чьё присутствие на площадке заставляло кровь гудеть в висках, а каждый мускул настраиваться на острейшую, изматывающую борьбу. Таких почти не осталось. И тогда в мысленном вакууме всплыла она. Доминика. Он мысленно перебрал её, как странный артефакт, найденный на дороге. Высокая. Иностранка. Говорит на странном языке и смеётся так, будто стекло режет. Носит пижамы с единорогами и короткие юбки, из-под которых так заманчиво мелькает кожа, когда её задирает ветер (этот образ вызвал у него ленивую, чисто физиологическую реакцию, на которую он лишь мысленно хмыкнул — да, он извращенец, и отрицать это было глупо). У неё ёж, которого она зовёт Аркадий Семёнович, и холодильник, полный «мышиного помёта». Она написала ему на руке «Лошара» перманентным маркером, и это было… что? Нагло? Да. Глупо? Безусловно. Но это не было скучно. Вот в чём был ключ. Это не было скучно. Он лёг на диван, закинув руки за голову, и уставился в потолок. Почему он к ней «прицепился»? Не потому, что она ему «нравилась» в романтическом смысле — это понятие было для него слишком размытым и неинтересным. И не потому, что она была красивой — красивых много, и большинство из них смотрели на него с тем глупым блеском в глазах, который навевал тоску через пять минут. Он прицепился, потому что она была вызовом. Непредсказуемым элементом в отлаженной, но пресной схеме его жизни. Она не играла в его игры. У неё были свои. Она не боялась его — ни его статуса в университете, ни его физической силы, ни его язвительности. Она парировала. Иногда грубо, иногда странно, но всегда не так, как он ожидал. Она была как тот самый сложный соперник на площадке, чьи движения не читаются по учебнику. Тот, против кого нельзя играть на автопилоте. Он вспомнил, как она плюнула на палец и стала стирать надпись на лбу в машине. Такой простой, почти животный жест. Никакого кокетства, никаких игр. Просто решение проблемы. И её смех, когда Кисе назвал его «Аомине-чи». Настоящий, хриплый, некрасивый, в нём не было ни капли лести или желания понравиться. Она смеялась над ним. И в этот момент, к своему удивлению, он не разозлился. Он почувствовал… азарт. Как перед сложной комбинацией, исход которой не ясен. «Надолго ли? — подумал он, закрывая глаза. — Наскучу ей. Или она мне». Вероятность была высока. Он терял интерес ко всему с катастрофической скоростью. Люди, хобби, игры — всё становилось пресным, как этот протеиновый коктейль. Её странности могли наскучить через неделю. Её вызов — перестать быть интересным, когда он раскусит все её ходы. Возможно, это просто очередная временная аномалия, всплеск на монотонной кардиограмме его жизни. Но пока что… пока что мысль о их следующей встрече, об их следующем немом поединке, не вызывала в нём тяжести. Наоборот, в мышцах, уставших от рутины, пробежал лёгкий, почти забытый ток ожидания. Не предвкушения «свидания». Предвкушения игры. Игры, правила которой он ещё не до конца понимал, а противник отказывался быть слабым. Он извращенец? Да. Его интересовали её ноги, её глупые пижамы, контраст между кружевным бельём в одном ящике и трусами с жирафами в другом. Это была простая, животная часть его натуры, и он в ней не каялся. Но это было лишь поверхностным слоем. Глубже лежало другое — скучающий, ленивый хищник, который унюхал наконец-то запах настоящей, сложной добычи. Не той, что сама бежит в пасть, а той, что может дать бой, удивить, возможно, даже оставить царапины. С громким выдохом он поднялся с дивана и потянулся, кости похрустывали. Завтра снова академия, тренировка, возможно, она будет ждать его у машины, а возможно, и нет. Возможно, снова закинет ноги на торпеду. Возможно, снова что-то скажет на своём языке. А он… он посмотрит. Потому что пока это не наскучило. Пока это давало тот самый редкий, драгоценный импульс, заставляющий просыпаться с чем-то кроме раздражения от необходимости снова делать то, что слишком просто даётся. Он выключил свет и пошёл в спальню. В темноте его мысли были яснее. Он не хотел от неё дружбы, романтики или чего-то ещё столь же обременительного. Он хотел сохранить этот странный, азартный баланс. Состояние постоянного, но не утомительного вызова. Было ли это возможно? Скорее всего, нет. Всё рушилось, всё надоедало. Но пока он видел в этом смысл — тянуть время, откладывая неизбежную скуку. И если для этого нужно было возить её на машине, терпеть её смех и ёжика, и даже носить на руке следы маркера — что ж. Цена казалась приемлемой. Пока.